Заметки о документальном фильме «Встреча с Андреем Тарковским»



Скачать 113.39 Kb.
Дата11.11.2016
Размер113.39 Kb.
Заметки о документальном фильме «Встреча с Андреем Тарковским»

Понедельник, 23 июня /6 июля 2009 г.

Праздник иконы Владимирской Богоматери (1480)

Дорогой Дмитрий, поздравляю тебя с прекрасным фильмом. Твой отец приезжал к нам в монастырь на прошлой неделе и дал мне посмотреть твой screener на DVD. Я получил большое удовольствие и, в целом, удовлетворён получившимся у тебя продуктом. Определённо тебе удалось собрать массу превосходного материала, который было просто радостно смотреть. Твой отец также попросил меня написать более серьёзное обозрение фильма, считая что ты извлечёшь из моей критики пользу для себя. У меня действительно есть, что сказать, потому что многое в фильме волнует и запомнилось. К сожалению у меня была возможность посмотреть его только один раз, так как твой отец уезжал и забрал диск с собой. Я попробую дать тебе серьёзную критику, насколько это возможно для меня, только надеюсь, что ты действительно в ней нуждаешься, как предположил твой отец.

Я уверен, что критиков у тебя хватает (надеюсь многие говорят по сути дела), но и мои рассуждения может быть добавят что-нибудь к мнению остальных. Ты знаешь, хотя я действительно хочу поговорить с тобой о фильме, но, одновременно, и колеблюсь, так как видел его только раз. Ты вложил столько усилий в свой проект и он занял такой большой и драгоценный период твоей жизни, что, я думаю, заслуживаешь от меня тщательный, хорошо продуманный и самого строгого толка отклик – всё-же я могу быть только настолько старателен, насколько позволяет всего один лишь просмотр. Всё-же я попробую.

Ты успешно провел все интервью, хорошие интервью. Все участники твоего фильма были интересны и им было что сказать. Я поражаюсь, как много времени они посвятили тебе, как легко они обретали открытость перед твоей камерой. Такое впечатление, что каждый моментально откликался и причина этого была, видимо, в том, что ты обращался к темам, очень дорогим для них. В данный момент я думаю прежде всего о таких интервью как интервью с Донателлой Багливо и с Домицианой Джордано. Они искренние, откровенные и натуральные. Очень похоже на то, что те, кто был лично знаком с Тарковским, имели в запасе горькие и ранящие воспоминания, чтобы поделиться с нами – такие как рассказ Донателлы о посещении дома, в котором жил Тарковский, в тот самый момент, когда его сносили и разрушали. Другой пример это рассказ Терилли о поездке в Лоретто. В связи с ним у меня есть ассоциация или ниточка, которую ты, кажется, пропустил. Я уже читал об этой истории, как, вероятно, и ты, в дневниковой записи Тарковского от 3 мая 1980 года:

« Удивительный случай произошёл со мной сегодня. Мы были в Loreto где Франко Терилли молился своему патрону – одному из покойных пап. В Loreto – знаменитый собор (вроде Лурда), в середине которого находится дом, перенесённый из Назареи – дом Марии, где родился Иисус. Когда я был в соборе, мне показалось обидным, что я не могу помолиться в католическом соборе, не то что не могу, но не хочу. Он чужой мне все-таки. Потом мы случайно попадаем в маленький приморский городок Portonovo, в старый маленький собор Х века. И на алтаре я вижу вдруг Владимирскую Божью Матерь. Оказалось, что когда-то некто русский художник подарил церкви эту копию, видимо, сделанную им, Владимирской Божией Матери. Подумать только! В католической стране совершенно неожиданно увидеть в церкви православную икону после того, как я подумал о невозможности молиться в Лорето. Это разве не чудо?

Андрей Тарковский. Мартиролог III, 1980-1981. (Международный Институт имени Андрея Тарковского, 2008, стр. 274)

Из этого видно, что икона, так озарившая весь его день, была старая, писанная маслом, икона Богоматери Владимирской. А тиражированная копия иконы Богоматери Владимирской, изображение которой ты вставил между первой и второй частью интервью со мной, идущего как раз перед Терилли, была иконой из нашей монастырской церкви. (А теперь не могу удержаться, чтобы не сообщить, что по воле случая, посылаю тебе по электронной почте это письмо, которое я написал от руки ещё в минувший викэнд, в монастыре, как раз в день празднования иконы Владимирской Богоматери.)

Есть сторона твоих интервью, которую я особенно ценю, а именно, включения в них живых таких моментов, которые как бы не связаны с формальными интервью. На ум прежде всего приходит кадр с Фабрицио Борин, который был помещён перед (и отделён от) его интервью, а также разговор по телефону Ильи Хржановского по английски, очевидно насчёт какой-то оплаты. Это не очень-то щадит его образ на самом деле – показать русского художника по-английски говорящего о деньгах на мобильном телефоне и неясно меняется ли что-то от того, что речь идёт о сумме в евро, а не в долларах. Но, возвращаясь к эпизоду с Борин, было что-то в ритмической структуре кадров перед интервью с ним, что было сделано очень хорошо и свидетельствует о таланте. И потом во время интервью были особенно уместны проходившие женщины с их «извините» и «разрешите пройти». Профессор говорит о конфликте личности и общества и мы имеем хорошую, неожиданную и забавную иллюстрацию. Включение такого рода элементов, которые, нормально, казалось, должны бы были быть исключены, говорит либо о твоём хорошем воображении либо о хорошем мастерстве и остроумии. На всём протяжении фильма интервью были хорошо проиллюстрированы такого рода деталями: книги Иванова, рамочки картин Джордано, подчёркнуто итальянский, а не русский, задний план у Андрея Андреевича, различные монастырские мелочи и детали, приглушённый, но сочный в цвете интерьер Померанца, иллюстрирующий духовную жизнь о которой он говорил. Всё это было средством, для выражения определённого смысла визуально, кинематографически, наряду с произносимыми сообщениями.

А теперь укажу на самые удивительные для меня и яркие детали и включения, те, которые случились чудесным образом, провиденциально. Во-первых, это кадр с нашей монастырской собакой. Скажу тебе, что старик Скети помер этой весной и было очень трогательно увидеть его в твоём фильме живым и продолжающего жить полным значения способом. Во-вторых, об интервью с Занусси. Оно вызвало самую сильную мою реакцию. Сначала я был совершенно ошарашен. Я имею ввиду, что всё это было очень странно. Его голос и манера говорить были абсолютно чужды мне. И он так пристально вглядывался прямо в камеру и ты сделал такой безжалостный наезд на него (и слегка расфокусировал? Во всяком случае это сработало). В течении всего этого первого кадра, я мог смотреть на экран только временами, да и то прикрыв глаза рукой, выхватывая отдельные кусочки там и сям и просто не веря в то, что я вижу и слышу. Моя реакция частично была связана с недостаточной информацией, которая сопровождала эту сцену: ты назвал его имя и город, но не объяснил кто он такой и что вы там делаете. Зритель был просто очень быстро и без предупреждения введён в эту сцену с её затягивающей ненормальностью. К тому же, то что он здесь говорил было не очень-то интересно и проницательно, всё такие общепонятные вещи, знаешь, и зрителю оставалось только гадать зачем его втянули в эту неловкую, тягостную, мучительную ситуацию . Зачем мы должны это смотреть? Зачем всё это было включено в фильм? А затем пришёл комментарий о толстых женшинах Феллини, который зритель вынужден посчитать грубым из-за прямо-таки нездоровых флюидов, излучаемых этой сценой. И вдруг появляется на заднем плане толстая женщина, стоящая там как если бы это была режиссёрская реплика, но, конечно, опознаваемо ею не являющейся. И, наконец, спазм смеха приходит в качестве разрешения ситуации и ответа на настоятельный вопрос зрителя о том, зачем вся эта сцена была включена в фильм. А как ты мог её не включить? В таких случаях у режиссёра нет выбора! (Вспомни мудрое наставление Лешиловского о том, что монтажёр это слуга, а не хозяин материала.) На этом вся сцена заканчивается. За исключением того, что в качестве развязки зритель слегка поворачивается и наблюдает Занусси (со среднего плана уже – не крупным планом, как раньше), чувствующего себя неловко, так как он уже кончил говорить, а камера всё продолжает его снимать, как бы копируя наше состояние шока и недоверия к тому, что с нами только что произошло.

А затем следует настоящий сюрприз. Мы переходим внутрь кафе и продолжаем разговор с Занусси. Оказывается он не просто скучный профессор, который преподаёт Тарковского своим студентам, а ближайший друг Тарковского, который может поделиться с нами чуть ли не самым поразительным рассказом о нём, который мне пришлось слышать. На смертном ложе, за две недели до смерти, Тарковский говорит своему другу: «Кшиштоф, я хочу, чтобы меня помнили и я хочу, чтобы меня вспоминали как грешника.» С моей точки зрения, согласно которой христианское смирение и самоуничижение является самым высоким достижением человека, я думаю это был, может быть, Андрея Тарковского самый одухотворённый момент жизни. И дальше в интервью Занусси потрясающе хорошо рассуждает о значении и важности этого события.

Так что, если оценивать в целом весь эпизод с Занусси, то я бы ещё отметил, что он построен удачно и с точки зрения ораторского воздействия. Постепенно продвигаясь к одному из самых глубоких и плодотворных сообщений фильма, ты, прямо перед его озвучиванием, вводишь момент лёгкого и тёплого юмора. Благодаря этому аудитория, находясь в открытом, добродушном настроении, становится особенно восприимчива к тому настойчивому, насущному посланию, которое следует. Воздействие, искомое здесь, обладает удивительной остротой. И это не просто слова, а точное описание того, что интервью Занусси достигает - во второй именно части. Первая часть, конечно, тоже удивляет, но не имеет такого острого воздействия на душу. (К тому же Занусси оказался кинорежиссёром с которым я не знаком. Может быть, если бы я знал его, моё впечатление от первой части как страдающей недостатком экспозиции не было бы таким острым.)

Затем следует интервью со мной в нашем монастыре и это позволяет мне высказать некоторое беспокойство в отношении общей структуры и движения фильма. До сих пор я фокусировался на деталях, но я также должен обсудить с тобой и каким образом эти детали были собраны в одно целое, т.е. общую форму, передающую смысл. К сожалению, эта сцена, возвращающая нас в Калифорнию, где мы начинали фильм и, снятая несколькими месяцами раньше соседствующих эпизодов, разрывает ткань рассказа об итальянских встречах. С точки зрения содержания, в фильме видна обоснованная логика развития от Чеконелло (мне очень интересны его мысли по поводу дилетанского искусства, между прочим) к Занусси и, дальше, к монастырю и Терилли (хотя, если принять во внимание пропущенную ассоциацию насчёт иконы Божьей Матери, то может что-то ещё могло быть помещено между этими последними двумя). Однако с точки зрения формы, формального содержания, здесь существует разрыв ткани фильма. Ты выстроил свой фильм как последовательность путешествий и укоренил их во времени и месте (не думаю, что так нужно было делать; во всяком случае, не так строго). Всякое возвращение из любого места твоего фильма туда, где он начинался, должно нести какой-то формальный смысл, но так не случилось со сценой, которая возвращает нас в Калифорнию.

После момента, до которого различается чёткое логическое развитие фильма, о котором я говорил и которое закреплено эпизодом с Терилли, (он, как мне помнится, заканчивается предсмертным молчанием Тарковского в телефонную трубку) фильм покидает Италию и отправляется в Швецию и Россию и, хотя сами сцены продолжают быть замечательными, логика движения фильма теряет свою очевидность. Но здесь я вступаю на территорию моей критики особено субъективной и, к тому же страдающей от того простого факта, что она базируется на основе всего одного просмотра. То что я пытаюсь высказать, однако, сводится к ощутимому недостатку философского видения, определяющего картину целого (Заметь, я не отношу это к деталям и отдельным сценам.) Я бы желал, чтобы фильм был более личностным во многих отношениях. Есть участник, которого нехватает в фильме, и это ты. Мне кажется, что если бы в нём было чуть меньше о Тарковском и чуть больше о тебе, я бы узнал значительно больше об обоих. И фильм стартовал в этом направлении. Твоя семья эммигрирует из России в Америку, когда тебе семь лет. Твой кинообраз чувствуется и, что характерно, это поиски пути. Где твой дом? Как ты сам говоришь в фильме, ты следуешь структуре «Ностальгии» Тарковского. Чтобы иметь ностальгию, ты должен иметь чувство дома. Судя по фильму, ясно, что у тебя нет чувства дома, нет ностальгии, в отношении Калифорнии. Твои первые семь лет прошли в России и ты заканчиваешь фильм, обращаясь к местам, где прошло детство Тарковского, но эта идея не разработана у тебя с достаточной силой. Ещё одно: едва намеченная ассоциация оставлена целиком в подтексте, кроме одинокого признания под занавес фильма, что Волга как бы «звала тебя всё это время». Почему? Разве ты вырос на берегах Волги? Ты что-нибудь помнишь о своём детстве в России? В нашем зрительском распоряжении не больше твоих российских воспоминаний, чем ностальгических грёз о Калифорнии. Но, если ты действительно находишься в некоей духовной ловушке и не способен на ностальгическое чувство ни к чему, кроме самой ностальгии, твое состояние не необычно и честная прямая борьба с ним принесла бы хорошие плоды. Сегодняшний человек нередко чувствует себя оторванным от корней не только культурно, но и духовно, даже если ему не привелось переехать в другую половину мира в семь лет. И твоя борьба оставалась бы твоей личной проблемой, несмотря на её повсеместность. Моя догадка состоит в том, что из всех участников фильма, тебе ближе всего Андрей Андреевич. Мне кажется, что улучшенная версия этого фильма, решающая проблему ностальгии ради ностальгии, сфокусировалась бы на нём как на твоём собственном альтер эго, не паразитируя на ней, конечно, но в качестве духовного исследования.

Прости меня пожалуйста за такое моё нахальство и навязчивость в этой части обзора твоего фильма, и знай, что если я на это решился, то только потому, что твой отец сказал мне о твоём решении посвятить свою жизнь кино и потому, что я верю, что ты держишь руку на пульсе как раз всех тех жизненных тем, которые приведут тебя к успеху и художественному и духовному. Но может быть ты нуждаешься в небольшом подталкивании в данный момент. Темы, которых ты касаешься, я бы определил как исповедь перед Богом, размышление о смерти (предмет более подходящий философу), поиски правильного отношения к природе как созерцательного пути к Творцу, поиски себя в отношении к Богу и человеку (и в паралель: к вечности и истории, религии и культуре), жертвенная любовь и моральная ответственность ххудожника, позиция, которую Тарковский защищал столь мужественно.

Помимо всех этих замечаний есть ешё одно, которое касается авторского текста. Оно относится к вступительным словам, подготавливающим интервью с Андреем Андреевичем. Сразу две части одной и той же фразы кажутся мне неудачными. Во первых, неудачна твоя ремарка «На этом этапе отдельные кусочки моего поиска начали медленно складываться». Она звучит для меня как фальшивая нота. Либо твои кинообразы и описания движутся на собственной тяге либо они не движутся. В обоих случаях нет смысла сообщать аудитории вербально, что кино идёт. Если всё итак работает, тебе нет нужды об этом объявлять, а если не работает, то твои слова – открытая ложь. Во вторых, ты утверждаешь, что Андрей Андреевич является неким самым (забыл определение!) проявлением присутствия Тарковского в жизни. У тебя вышло слишком умственно, когда ты решил обратиться к поэзии. Поэзия чувствуется нутром, она инстинктивна, а рассуждения уводят в сторону. Такова была моя непосредственная реакция на твои слова, но затем я подумал, что эти неудачи указывают на общий характер твоих затруднений, о которых я говорил выше.

Твои специфические ностальгические переживания как то удерживают, связывают твой поэтический инстинкт и то, что ты не использовал его открыто в фильме, заставило тебя начать рассуждать абстрактно о роли Андрея Андреевича в фильме, вместо того чтобы приписать ему центральное место, которое он возможно заслуживает. Возможно и другое, я должен признать, а именно: я не понял всего того, что стоит за образами, которые я увидел, и не разобрался в людях, с которыми встретился и на самом деле я страшно неправ.

В этой точке моих бесформенных метаний я вдруг решил вернуться к русским сценам, которые мне очень понравились, но о которых я почему-то ничего не сказал. Я думаю ты запечатлел потерявшую корни культуру, которая конечно знает о своём прошлом (прочное влияние Тарковского, городской праздник его основания, музей), но тем не менее утеряла связь с ним (новые фасоны и в кино и в одежде, капиталистическая экономика). Мне это кажется важным. Самый сильный образ в этом отношении это человек, пьющий на улице. Композиция сцены очень хорошая и она очень хорошо смонтирована. Размах широкоугольного кадра подразумевает, что всё общество присутствует морально в этом действии, а время, которое мы проводим с ним, пока он опрокидывает бутылку, обретает непостижимым образом особую важность (возможно для выстраивания сопереживания). Вывод из этой сцены таков, что народ здесь находится в модусе саморазрушения. И тогда скажи мне, как ты мог найти свои корни здесь, среди потерявших корни? Смог ты встретиться со своим детством здесь? Зта часть твоего путешествия, мне кажется, играет жизненно важную роль в подтексте твоего фильма, которую я был бы рад увидеть в её дальнейшем развитии. Как могла река Волга быть зовущей тебя посредине этой вырождающейся культуры? Что ж, я верю, что могла, но только каким-то особым образом. А каким именно – это тот самый вопрос, который я определённо призываю тебя исследовать в твоих будущих работах.

Да, я очень желаю подбодрить тебя. Ты сделал дающий пищу для размышлений фильм, от которого я получал большое удовольствие, когда смотрел.

О! И ещё последнее. Возможно ты захочешь узнать моё мнение о моей собственной сцене, как я и мои идеи были представлены? Я думаю ты смонтировал меня очень хорошо. В роли писателя, конечно, я хотел бы переработать её. Я также хотел бы и высказаться заново; в моих отчаянных попытках вербализовать какие-то идеи некоторые мои поправки и уточнения попросту сбивают с толку. Увы, я перфекционист и всегда теряюсь при импровизации. Но такой материал вряд-ли можно было смонтировать лучше. До всякой попытки извлечь смысл из «Жертвоприношения» было бы особенно важно для меня согласиться с тем, что последние два фильма Тарковского в сравнении с двумя предыдущими утеряли найденную ранее высокую форму. В этом смысле ты представил мои идеи правильно.

Если ты не против, я был бы счастлив услышать, что ты по поводу всего этого думаешь. Определённо я чувствую много пользы для себя от нашего знакомства и надеюсь, что это обоюдно.



Твой во Христе,

Брат Майкл.


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница