Юстиниан и феодора



Скачать 340.17 Kb.
Дата03.05.2016
Размер340.17 Kb.
ЮСТИНИАН И ФЕОДОРА

На ипподроме
Первые январские дни того года были очень теплыми, теплее, чем обычно: первые весенние цветы в самом сердце зимы.

Народ радовался предстоящим развлечениям. А одно из воскресений ипподром открылся для перовых в этом году состязаний колесниц.

Люди страстно желали увидеть любимое зрелище, которое было прервано из-за зимних холодов и бесконечных дождей.

Ипподром! Радость простого и не очень простого люда, уникальное развлечение, специально созданное для толпы. Только там простое сословие чувствовало, что оно может выразить свои требования и свою волю и пусть совсем чуть-чуть, но повлиять на всесильный аппарат власти в империи. Только там, на ипподроме, сидевший за зубами язык народа, нет-нет, да и мог выйти из своего убежища, чтобы обличить несправедливого архонта или какого-нибудь патриция, а также в открытую позлословить, находясь в толпе возле самого императора.

На ипподроме любой мог сказать самому императору всё, что наболело у него на душе, пожаловаться базилевсу и поведать о том, очам бьющий челом молчал весь год. Сидевшие на особых скамьях дематы (члены городского правления или магистрата) – люди в основном зажиточные и родовитые, и сидевшие напротив них «прасины» (зелёные) – в основном представители среднего и мелкого сословий, наблюдали бега колесниц, поднимали глаза на «кефизму» - возвышение, где сидела супружеская чета базилевсов и их величественное окружение. Блистающие одежды и драгоценности красиво переливались под лучами солнца и были видны со всех трибун ипподрома. Народ мог сколько угодно глазеть на них и болтать о них всё, что угодно. Ипподром упразднял все сословные границы, существовавшие за его стенами. Богач и бедняк сидели рядом, на одной скамье, вместе «болели» за любимого колесничего, или же наоборот, спорили до хрипоты друг с другом. Это был дар столицы империи своим подданным.

Ипподром пришёл в Рим из Древней Эллады, а из Рима при перенесении столицы пришёл на берега Босфора, обогатив народ привилегией говорить в этих стенах всё, что угодно. Никто не мог отменить её, никому сие было не под силу. Например, дематы хотели показать, что у них есть некое дело к власть придержащим из Священного Палатия (императорского дворца), тогда они начинали отпускать шутки в адрес присутствующих, читать эпиграммы. Стихи и шутки очень едкие, резкие и колкие по отношению к объекту насмешек, вызывали усмешку и, передаваясь из уст в уста, доходили до лож очень богатых патрициев и даже до самой императорской кафизмы. Народ был свободен на ипподроме. У него было право встречаться лицом к лицу со своими архонтами (князьями), критиковать и судить тех, кто ими правил, доставалось иногда и самому императору.

Итак, 11 января 531 г. от р. Хр. Ипподром был переполнен. Приготовленные колесницы стояли на старте. В голубом коротком хитоне колесничий венетов (синих) и в зелёной столе (длинное платье) колесничий прасинов (зелёных). Лошади нетерпеливо били копытами, иногда вставали на дыбы, готовые вот-вот сорваться с места. Сдерживаемые вожжами колесничих, они напоминали статую Лисиппа, которая украшала ипподром. Ничего не предвещало угрозы. Ни январские цветы, ни весёлые лица людей. Когда на императорскую кафизму с 24 мраморными колоннами взошли август Юстиниан и августа Феодора, всё было как всегда, по заведённому распорядку.

«Вот прекрасная весна, что снова вступила в свои права», - венеты первыми прочитали эту эпиграмму, поприветствовав базилевсов. Антифоном прасины продолжили: «Принося богатство, радость и улыбку на уста!» И уже вместе обе партии дематов продолжили эту старую народную песню, иногда снова переъходя на пение.

Дан сигнал для начала состязаний. Колесницы сорвались с места подобно ветру. Зрители завопили от восторга и возбуждения, разделившись на две группировки: одна – за венетов, другая – за прасинов. Ничего не было слышно, кроме возгласов: «Ника! Ника! (побеждай!). Каждая партия поддерживала этими воплями колесницы своего цвета. В эти часы никто не обращал внимания на великолепнейшую коллекцию статуй и предметов античной древности, что украшали ипподром. Все взгляды были устремлены только на арену. Ипподром был украшен теми предметами, которые римляне унаследовали, приобрели или захватили у побеждённых народов: статуи богов и полубогов, воспетые ещё Гомером, христианские иконы святых, статуи императоров, учёных, философов, обессмертивших себя выдающимися делами – всё это окружало присутствующих. Много было изваяний борцов и атлетов, живших в прежние времена. Их имена уже никто не помнил. Эти статуи были привезены из Рима и Афин, когда ипподром ещё строился. Кто замечал их в такие мгновения азарта?! Ипподром содрогался от рёва толпы. Всё внимание было приковано к отметке около кафизмы базилевсов. Когда колесница проходила это место, считалось, что пройден ещё один круг из 20 положенных. В рядах зрителей, сидевших напротив кафизмы, на первый взгляд вроде бы всё было прилично и благопристойно – люди «болели» каждый за свой цвет.

Но чуткий слух императрицы Феодоры среди криков «Ника! Ника!» уловил площадную брань и угрозы. Ни император, ни придворные этого не заметили, увлечённые, как и их подданные, захватывающим зрелищем. Но вот ругань и угрозы стихли. Возглас «Ника!» усилился. Но было что-то странное, режущее слух в этом возгласе. Феодора снова уловила среди рёва «охлоса» (толпы) голоса обиженных, их жалобы и пересуды. Опять послышались ругательства. Но теперь они направлялись в адрес августа. Их услышали и придворные, и сам базилевс Юстиниан. По рядам синклита (императорского окружения) прошёл шёпот. Все ждали, что предпримет Светлейший.

- Не беспокойся! – сказала Феодора, дотронувшись своей рукой до локтя Юстиниана.

Когда колесницы закончили свой последний 20-й круг, крики «Ника!» стали стихать, и были явственно слышны жалобы людей. Юстиниан более не стал сдерживать себя. Он вызвал герольда, всегда стоящего сбоку от синклита.

- Спроси народ, чем он не доволен!

И тогда в центре бескрайнего и празднично украшенного ипподрома, в котором колесницы ещё не закончили свой бег. Расторможенный охлос начал вести дерзкий в своём безумии диалог с императором.

Каждое слово Юстиниана падало в толпу, как в море. А бушующий хаос голосов приносил ответ.

- Что хотят прасины и почему они так сильно кричат? – спросил Герольд. Ответ прозвучал с видимым смирением и напускной скромностью.

- Многая Лета, август Юстиниан, ты победил! (Эти пола августэ Иустиниане, си никас!) Нас обижают, и мы не в силах более сдерживать своё негодование.

- От кого вы терпите обиды?

- Бог знает. Мы страшимся назвать его имя, как бы нам хуже не стало!

- Скажите его имя! Я его не знаю.

Дематы прасинов вначале не осмеливались говорить прямо, опасаясь тщеславного и заносчивого властителя-архонта по имени Калоподиос. Они ответили невнятно, спрятав его имя под загадкой.

- В сапожках ты его найдёшь, обидчика нашего. (Калоподиос – хорошо ходящий).

Герольд не понял этих слов, так же не понял и август. Но мудрейшая Феодора, с пелёнок знавшая язык народа, сразу поняла о ком речь, но пока не сочла нужным открывать это. И диалог продолжался.

- Так кто же вас обижает?

- Есть один, который никогда не поднимает головы и действует всегда в тени других, - опять ответили загадкой прасины.

- Если вы не скажете его имя, наш разговор напрасен.

- Тогда демарх (старший демат), который должен был говорить от лица всех дематов, выкрикнул его имя.

- Протоспафариос (начальник императорской гвардии). Калоподиос, о владыка!

- Какая ему причина притеснять вас? – снова спросил герольд.

- Он любит тот грех, к которому так тяготел Иуда, - снова аллегорией ответил демарх.

Дело принимало необычайный оборот. Имя, которое услышал базилевс, было ему знакомо. Юстиниан знал, что простофариос далеко не ягнёнок, человек властный и сребролюбивый. Много раз при дворе ходили слухи о его фантастической жадности. Но, однако, он ловко выпутывался изо всех сложных и щекотливых ситуаций. Концов найти было невозможно. За первым именем последовало второе, а за вторым – третье. Герольд сказал:

- Я вижу, что сегодня они пришли сюда не ради колесниц, а для того, чтобы бранить своих архонтов.

Между тем шум на трибунах всё более усиливался.

- Замолчите, жиды, самаритяне, манихеи! – закричал герольд толпе.

- Он назвал нас жидами, самаритянами и манихеями! С нами богородица!

Юстиниан, видя, что злоба разрастается, вышел на край кафизмы. Он призвал охлос к спокойствию, чтобы решить всё мирно, и добавил:

- В противном случае я лишу вас права говорить на ипподроме прямо и открыто с императором.

В ответ послышались насмешки и оскорбления.

- Если вы не прекратите, я прикажу, чтобы самым рьяным крикунам отрубили головы.

Услышав последнюю фразу, Феодора закусила губу. Но слово – не воробей. Со всех сторон послышались угрозы. Венеты, которые придерживались умеренных позиций, почти все также стали на сторону прасинов. А затем и они присоединились к беснующейся толпе, понося и оскорбляя Юстиниана. Один из них выкрикнул страшную, оскорбительную фразу:

- Лучше бы никогда не родился Савватий, чтобы не родился ты, убийца!

Савватий – это имя носил отец императора. Базилевс Юстиниан с гневом посмотрел в ту сторону, откуда выкрикнули это оскорбление. Но пока он всё же не желал принимать каких-либо жестких мер к своим поносителям. Он протянул руку, как бы желая сказать, чтобы толпа умолкла и дала ему слово. Но всё было напрасно. Оскорбления, издевательства, насмешки лились на него грязным потоком.

- Чтоб на куски разорвало тебя и всех, кто с тобой!- выкрикнул кто-то из рядов партии прасинов, а затем они демонстративно покинули ипподром. Это было уже прямым вызовом и оскорблением императору, ибо по закону того времени официально никто не имел права покидать зрелище, пока император находится на кафизме.

Позади царской кафизмы были сделаны небольшие ворота, которые соединялись с коридором, ведущим в покои августа. Юстиниан и Феодора, архонты, синклитики, спафарии (телохранители), патриции прошли через ворота и по коридору вошли в Палатий. Негодование и ярость толпы вырвалось из-за стен ипподрома наружу, будоража Константинополь, и потрясая аппарат имперской власти и устои трона.

- Побеждай! Побеждай!

Подобно раскату грома, этот крик потрясал город, перекрывая всякий другой крик. Воинственный клич: «Ника! Ника» царил над толпой. Это кричали не болельщики в упоении восторга, стоя на трибунах во время игр и глядя на соревнующихся между собой за призы колесницы венетов и прасинов. Это был не возглас радости и спортивного азарта тех, кто видел, как одна колесница опережает другую. Это был крик бунта, возглас мятежа, воинственный клич восстания, военный призыв на кровавую битву. Это был крик жаждущих крови и ран, обнажённых мечей и отблесков огней пожарищ на наконечниках копий.

Мятежники, которые вышли из ворот ипподрома, словно грозный селевой поток разливались по улицам столицы Империи Тёплых Морей, доходя до самых отдалённых её уголков. И вот уже во всех концах города вспыхнули беспорядки, начался грабёж и мародёрство.

Рано-рано утром в понедельник 12 января конные воины из Палатийских (дворцовых) элитных частей при поддержке городской стражи начали хватать мародёров и наиболее рьяных бунтовщиков. Их отправляли в городскую тюрьму Претория, где допрашивали и выявляли зачинщиков беспорядков. Но, как всегда бывает, истинным виновникам удалось улизнуть, а в сети попадалась «мелкая рыбёшка», т. е. в основном те, кто по случайности оказался в толпе или, поддавшись массовому безумию, участвовал в бесчинствах. По городу поползли слухи, что схватили невинных, что скоро состоится публичная казнь некоторых из них.

- Идём на площадь! – выкрикнул кто-то из толпы.

- Говорят, что будут вешать тех бунтарей. Четверым недавно уже отсекли головы. Осталось трое. Их как раз завтра и должны казнить!

- Бог спасёт их! – сказал один монах, – пойдём, посмотрим, будет ли явлено чудо

На следующий день из всех районов города собралось огромное количества народа. Улицы, ведущие к площади, были запружены людьми.

- Как всегда, «чинуши» из Претория (городская управа) похватали первых попавшихся и поспешили выдать их, без лишних рассуждений за зачинщиков, - рассуждали люди, стоя на площади.

Палач копошился с орудиями своего страшного ремесла и едва успел после оглашения приговора одеть на шею первого осужденного верёвочную петлю… Через несколько минут одно бездыханное тело уже висело, покачиваясь на натянутой, как струна, верёвке.

- Проклятье палачу! – завопил охлос в ответ на первую казнь.

Палач, услышавший это, уже готовился казнить второго несчастного. Он со злобой потянул верёвку, подвешивая осуждённого. Верёвка разорвалась посередине, когда осуждённый, хрипя и корчась, висел над землёй. Народ завопил от радости и схватил упавшего счастливца, которого сразу же спрятали в толпе.

- Чудо! Чудо! – гудела толпа. Многие, глядя на кресты храмов, крестились.

То же самое случилось с третьим осуждённым. Петля разорвалась, не успев затянуться на шее его. Его вешали вторично и с таким же результатом. И этого, вырвав из рук стражников, тоже укрыла толпа. Под вечер небольшая лодка вышла из бухты в море. В ней было 5-6 монахов с двумя избежавшими смерти счастливцами, осуждёнными по приговору Претора, которые также были переодеты в тёмные монашеские рясы. На корме лодки был виден крест. Она направлялась к обители Святого Лаврентия.

- Если сейчас епарх (претор) попытается их хватить, то он должен будет ворваться в монастырь и нарушить старое церковное правило, - говорили стоящие на берегу люди, когда смотрели на удалявшуюся лодку.

И действительно епарх не осмелился совершить святотатство и ворваться в священное убежище. Он только послал отряд городской стражи и дал приказ окружить обитель, чтобы осуждённые не сбежали и чтобы монахи не смогли их вывести. Видевшие всё это горожане, возглавляемые монашествующей братией, решили пойти к претору и просить о милости и отмену приговора для тех людей.

- Вперёд! Идём в Преторию! Базилевс милостив. Он простит. Попросим епарха. Пусть он скажет августу о случившемся.

Никто уже не хотел бунтовать. Люди шли смиренными просителями.

- Милости, милости просим. Не казните их, - возглашали шедшие к воротам Претории.

Но епарх был жестоким и немилосердным человеком. ТО, что осуждённые на казнь ускользнули, его очень сильно раздражало. И сейчас он решил действовать на свой страх и риск, ни с кем не советуясь.

- Разогнать толпу! Если будет хоть малейшее сопротивление, пустите в ход мечи и копья, - Такой приказ получила городская стража. Первые ряды взяли копья на перевес. В последних рядах воины обнажили мечи.

Толпа людей какое-то мгновение пребывала в недоумении. Но задние, не видя, что подход к претории перегорожен стражниками, напирали на передних. Началась суматоха и давка. Толпа медленно и неуклонно двигалась к боевым порядкам воинов. Воины слышали приказ центуриона. И первых приблизившихся к ним поразили копьями. Вопли боли и ужаса, смешанные с хрипом умиравших и стонами раненных, лязг оружия, грохот щитов, боевой боррит (клич) воинов слились в один сплошной гул. Толпа была огромной и жиденькая цепочка городских стражников не могла долго её сдерживать. И вот, как вода прорывает плотину, так и огромная масса людей прорвала боевой порядок пехоты. Кого-то убили, у кого-то из воинов отобрали оружие, кто-то бросил его сам, кого-то просто поколотили.

Тут опять раздался страшный клич «Ника! «Ника!» Он будто подстёгивал толпу на битву. Епарху было доложено, что несколько городских когорт рассеяно восставшими. Потери никто не считал. В руках у мятежников оказалось оружие. Вскоре опять доложили, сто на улицах начались столкновения с конной гвардией, посланной на подмогу разбитым когортам городской стражи. С помощью длинных палок с насаженными криками восставшие стаскивали кавалеристов коней и забивали их насмерть дубинами и камнями. На головы воинов сбрасывали с крыш черепицу, а из окон полуподвальных помещений кольями и самодельными копями били под брюхо коней. В этой непредсказуемой ситуации опытные в сражениях воины растерялись и начали отступать. Сначала медленно, потом быстрее и, наконец, бросились в бегство. Мятежники гнали их, как гончие псы гонят лисицу.

- Убивай тиранов!

- Ника! Ника!

Претория оказалась беззащитной перед толпой нападавших бунтовщиков. Они сходу высадили ворота. Епарх заперся внутри вместе с личной охраной. Кто из стражников смог убежать, тот пустился в бегство, бросая оружие и амуницию.

- Огня! Огня в это волчье логово! Крикнул кто-то в толпе.

Опьянённая победой толпа забросала здание Претории факелами и горшками с маслом. Внезапно подувший ветер быстро раздувал огонь, который тотчас же перекинулся на близстоящие общественные здания. Пожар быстро охватывал квартал за кварталом. Вскоре некоторые части города наполнились морем огня.

- Вперёд! Давайте освободим узников! – послышался внезапный крик.

Подобно бурному потоку, с яростью низвергающемуся со скалы, людская масс текла по улицам, крича «Долой тиранию!»

Ворота городской тюрьмы выломаны. Обросшие и грязные узники – в основном уголовники – присоединились к бунтовщикам, на ком попало вымещая свою ярость и гнев.

- Идём сейчас к Палатию!

- Долой тирана и его шайку!

Свирепость пожара дополняла свирепость и безумие толпы. Казалось, что огонь и обезумевшие люди соревнуются между собой, кто больше разрушит? Падали кровли. Трещала кладка. Стены домов дрожали и раскачивались. Город напоминал адскую фантасмагорию. И в этом эпицентре шума и грохота, среди безумия и грабежа, убийств и насилия, среди воплей и стонов, рыдания женщин и детей, слышался клич восставших: «Ника! Ника!». Они будто призывали языческую богиню победы. И она пришла. Печальная победа, за которую очень дорого заплатил обезумевший народ. Но в те часы всеобщего опьянения первыми случайными успехами благоразумие было полностью отброшено

И как после битвы на поле появляются волки и шакалы, поедая трупы, так после столкновений и погромов появились толпы мародёров. Эти воры, убийцы и насильники – вся клоака Константинополя, ранее появлялась на улицах города только с наступлением сумерек. А сейчас, средь бела дня, никого не боясь, они врывались в уцелевшие дома, творя своё чёрное дело: грабя и убивая, насилуя и поджигая то, что ещё не сгорело. Этому людскому отребью было всё равно, чей это дом – богатого патриция или простого горожанина. Все, кто мог спасаться, спасались, выскакивая на улицы, ища укрытия в церквях или пытаясь выбраться за городскую черту. Зажиточные горожане пересекли Босфор и рассеялись в квартале на азиатском берегу.

Четыре дня пребывала столица во власти разнузданных мятежников и мародёров. Огонь довершил своё мрачное дело. Претория и многие другие общественные здания сгорели. Огонь не пощадил и церкви. Сгорел храм Святой Софии Премудрости. Огненная река разливалась по городу. Пламя достигло даже стен священного Палатия. Некоторая часть его, в основном подсобные и хозяйские помещения выгорели.

По ночам охлос с факелами в руках носился по разорённому городу. Некоторые, наиболее смелые, подбегали к казармам воинских отрядов, расквартированных в столице недалеко от Палатия. Они стучали в ворота и кричали часовым:

- Солдаты! Идите вместе с нами! Кого вы охраняете? Вашего тирана?

- Гнев народа – гнев божий – шептались между собой воины. Среди них начались кривотолки и брожение. Протекторам» (чин, соответствующий современному ефрейтору или младшему сержанту) и центурионам стоило больших усилий удержать их в повиновении. Легат (командир крупного воинского подразделения) решил переждать смутные дни за стенами казарм и не выводить воинов на улицы, опасаясь, как бы они не перешли на сторону восставших. У него даже мелькнула маленькая и очень подленькая мыслишка – вдруг да Юстиниана свергнут.

На всякий случай легат послал вестового в когорты, которые были расквартированы за городской чертой, призывая их на помощь. Но это не дало результатов. Войска подошли к стенам города и попытались войти. Но атака была отбита. Восставшая чернь хоть и не имела военных навыков, но её упрямство, безумная храбрость и единодушный порыв помог устоять против штурма. Наиболее дальновидные из восставших (в основном ветераны, когда-то служившие в легионах) уже начинали понимать, что этот успех не надолго. Хотя военная машина империи раскачивается медленно, но бьёт быстро и верно. А пока, собранная на спех преданная базилевсу армия отошла от города. Мятежные толпы стали стягиваться к Палатию.

***

- Долой тиранов! – кричал охлос (толпа).



- Я спрошу их, чего они хотят.

Несмотря на опасность быть убитым стрелой из лука или камнем из пращи, август Юстиниан появился на балконе, выходящем на улицу. Увидев его, толпа завопила ещё громче. Посыпались оскорбления и грязная брань.

- Чего вы хотите? Что ещё я должен для вас сделать? – спросил август. – Я уже отстранил от должности калоподиоса. Кто вас притесняет? Назовите их.

Из толпы стали выкрикивать разные имена, но чаще всего это звучали имена наиболее близких к императору придворных.

- Фома Каппадокиец!

- Тривониан!

Первый был непревзойденным знатоком в области экономической второй – мудрый и образованный юрист, который помогал Юстиниану в кодификации римского права. Если отстранить их от должности, это всё равно, что остаться без рук. Но голоса звучали всё более грозно и настойчиво.

- Долой Тривониана и Каппадокийца!

- _ Принеси их в жертву, августейший, - шептали патриции находившиеся рядом с базилевссом. – И ты, может быть, спасёшь государство.

- Пусть будет так, как они хотят. Давайте пойдём на эту уступку.

Император Юстиниан, что ещё можно остановить зло этими мягкими ерами и таким образом спасти то, что ещё осталось. Он приказал герольду выйти на гребень стены и объявить, что требование народа выполнено. Ненавистные придворные лишены своих должностей, а на их место поставлены другие.

Однако он увидел, что чем больше даёшь хвороста огню, тем ярче он разгорается и начинает пожирать всё вокруг. Как только охлос понял, что его требования выполнены, он стал ещё более наглым и требовательным.

- Нам не нужны эти полумеры. Рыба тухнет с головы. Отделим тухлую голову и выбросим!

Тогда вспомнили про Ипатия, племянника безумного императора Анастасия, который правил Византией до того, императором стал Юстин – дядя нынешнего императора Юстиниана. Но Ипатий не захотел принять такую «честь» от охлоса, как не пытались его уговорить. Он даже вначале убежал и спрятался в своих покоях в собственном доме. Но его нашли и начали настойчиво уговаривать принять корону, мотивируя тем, что Юстиниана вот-вот сбросят с престола и утопят в Босфоре. А империя тем временем останется без законного владыки. А Ипатий между тем имеет даже больше прав на престол, чем нынешний базилевс. Но он всё равно продолжал отказываться. Тогда его схватил, подняли на руки и, уже не спрашивая его мнения, вынесли на улицу. Напрасно жена Ипатия Мария загораживала собою выход, крича и протягивая руки.

- Мы не хотим тронов, мы не желаем славы и почестей! Оставьте нас в покое!

Всё было напрасно. Толпа понесла новоявленного августа на форум (площадь) Константина Великого.

– Дайте корону выбранному народом базилевсу! – кричали вокруг.

Но где в этой суматохе найти корону? Кто-то сорвал со своей шеи толстую золотую цепь. Ею тотчас же увенчали голову нового императора. На несколько мгновений наступила тишина. И тогда чей-то голос выкрикнул:

- Хайрэ, Августэ! (Радуйся, август!) Си никас! (Ты победил!)

Сейчас столица имела две головы. И одна из них должна была непременно оказаться отрубленной.

- А теперь пойдём и посадим нашего августа на трон Константина Великого! – завопила толпа.

Освоившись с новой для него ролью, Ипатий быстро нашёл себе спутников. Наиболее предприимчивые патриции, сбежавшие из Палатия, сами порекомендовали себя в советники. Кто-то прямо в толпе начал набирать войско для новоявленного императора. Все, кто не находился рядом с законным императором или не сидел дома, пережидая бурю, оказались на форуме Константина и убеждали Ипатия, что он и только он благородный владыка. И, наконец, сам Ипатий окончательно поверил в это.



ФЕОДОРА
Только в опасности познаётся мужественный и благородный. Опасность – это волшебный камень, который показывает нам, есть ли в душе подлинный бриллиант благочестия.

Опасность выдвигает из безызвестности, показывая таким образом, что только Промысел Божий ставит людей на место. А всё наносное исчезает, как талый снег. Многие могут полагать, что они имеют талант и предназначение править, ходят с высоко поднятой головой среди простых людей, будучи облечены большими званиями. Но ты никогда не можешь быть уверенным в них, пока они не пройдут, как золото, через горнило очищения и испытания огнём, если их таланты и достоинства души не будут испытаны в опасности.

***

Пребывая в опасности, уверенный в своих силах и в своей власти император Юстиниан жил до «Восстания Ника» вместе с теми, кто окружал его блистательный трон. Меж ними находились стратиги и протофарии, отличившиеся на полях сражений и в воинских походах, дипломаты, выигрывавшие бескровные битвы в дипломатических баталиях, придворные, рождённые и возмужавшие в интригах и ухищрениях. Меж ними был Велизарий, который за несколько лет до этого разбил войско персидского царя Хозроя Великого. Хозрой был вынужден прыгнуть в реку с обрыва, спасаясь от острого меча Велизария. Был тут и Нарсес – другой прославленный военоначальник, соперник и конкурент Велизария. Прославленные мудрецы, пронырливые чиновники и архонты, державшие в своих руках бразды правления сильнейшие во всей империи лица находились здесь. И над всеми ими возвышался всесильный император, мечтавший развернуть пределы римского единодержавия на Запад и на Восток. Но как только пришёл час испытаний и страшный ураган мятежа начал сотрясать стены Палатия, всё это общество начало уменьшаться, подобно полой трости, состоящей из сборных частей, секция за секцией. И сейчас в руках Юстиниана остался только жалкий обрубок из того аппарата власти, что был у него до мятежа. Предчувствие приближающейся катастрофы сковывало и пугало даже очень смелые сердца, не говоря уже о трусливых.



Одни без малейшего сожаления перебежали к Ипатию, этому новоявленному «августу», которого провозгласили бунтовщики. Другие пребывали в неуверенности за завтрашний день и смалодушничали, третьи замышляли бегство и склоняли к этому императора. Только одна душа не поддалась этому всеобщему смятению. Этим благородным человеком, что решил защищаться до конца и, подобно каменному монолиту, устоял в эпицентре урагана, была женщина – императрица Феодора.

Она не была рождена во дворце и не была наследницей героических преданий, передаваемых из поколения в поколение в древних патрицианских родах. Она была бедной девушкой из простонародья, рождённая и воспитанная на ипподроме дочь смотрителя за медведями и танцовщицы. Говорили, что и сама она в детские года танцевала в цирке, зарабатывая на кусок хлеба.

Когда Юстиниан, поражённый ее красотой и чистотой души, хотел жениться на ней, весь Палатий: дядя, император Юстин, и санклит придворных были взбудоражены и разгневаны. И только железная непреклонная воля молодого Юстиниана помогла ему взять в жёны эту девушку незнатного происхождения, идя наперекор общественному мнению

Однако же эта женщина – незнатная и познавшая в своей жизни голод и холод, нищету и унижения – показала себя в час испытания куда более мужественной и бесстрашной, чем придворные, имеющие славную родословную и не одно поколение героических предков. Феодора показала, что знатное происхождение ещё не признак благородства и мужества. Она доказала, что не напрасно Бог одел на её голову императорскую диадему.

С первого дня восстания «Ника» Феодора поддерживала своего царственного супруга, помогая ему с достоинством и царским величием противостоять всем бедам и настроениям, которые обрушились на Священный Палатий. В эти дни Юстиниан вёл опасную игру. Один неверный шаг – и государство будет ввергнуто в пучину гражданской войны. Через века летописцы повествуя в своих хрониках о времени этих Святых Благочестивых Правителей, канонизированных Православной Церковью (день памяти 24 ноября по старому стилю), вопрошали: «Воссияла ба звезда императора Юстиниана на небосклоне Византийской империи, если бы не питалась она от солнца, имя которого Феодора?»

Описываемые далее события могут дать нам ответ.

***

- Антонина, беги сейчас же и не возвращайся, пока не приведёшь сюда Велизария! – нервно сказала августа своей верной подруге.



- Иду, иду! Но я сомневаюсь, что смогу сейчас его увидеть. Скорее всего, это произойдёт не раньше, чем поздно вечером, - отвечала супруга Велизария.

- эти совещания в большом зале хрисотриклиния не закончатся никогда. Они начались с первого дня восстания и с небольшими перерывами идут до сих пор. Я три раза подходила к дверям зала, но стража, исполняя строгий приказ протоспафария, не пускает к совещающимся никого. И даже нет возможности передать мою записку своему мужу Велизарию.

- они заседают все эти часы, - грустно сказала базилисса. – Беседа на беседе, вопрос за вопросом. Мнение против мнения. Слова и планы без конца. И никаких кардинальных решений, которые побуждали бы к действиям. А мятеж растёт. Венеты предали и переметнулись к прасинам, а все вместе – к самозванцу. Охлос поджигает дома и общественные здания. Зарево пожаров освещает эти бесконечные советы и заседания. Что за ужасная ситуация?! Куда мы движемся?

- Всё погибло, августа! – сказала Антонина, опустив в отчаянии голову.

- И всё-таки мы должны что-то сделать. Мы просто обязаны что-то предпринять, - шептала Феодора, словно вела монолог сама с собой.

- Когда мужи теряют надежду, что можем мы, слабые женщины, - промолвила супруга Велизария. Какую силу мы имеем? Когда даже сам благочестивый император…

- Когда вокруг него паника, что может сделать он один?! – резко оборвала её Феодора. – Если бы он почувствовал рядом союзника и помощника, дело приняло бы совсем другой оборот. Нужен человек, который, подобно военной трубе, своим голосом остановит паникующих и вселит надежду в малодушных. Но кто это сделает? Поэтому я и хочу, чтобы ты привела сюда, пред мои очи, своего Велизария. Ты понимаешь меня, Антонина, или нет? Что же ты стоишь? Действуй! Иди на любую жертву, чтобы вытащить его из хрисотриклиния. Иди туда ещё раз. Ведь он же твой муж. Если потребуется, скажи, что ты умираешь, что серьёзно больна и что тебе нужно с ним поговорить. А затем за руку приведи его по потайному ходу сюда. Если потребуется, я нарушу придворный этикет и приму Велизария здесь, в своих личных покоях. Я хочу увидеть его собственными глазами. Хочу убедиться в том, что хотя бы одна мужественная и благородная душа осталась в Палатии. Мне необходимо поведать ему о своих планах, которые, даст Бог, спасут трон и империю.

- Бегу сейчас же, о благочестивая августа! – сказала Антонина. – А если и в этот раз меня не допустят до моего супруга, я пойду на всё, чтобы стража его вызвала.

***

Когда Антонина выбежала из триклиния, августа подняла тяжёлый занавес, закрывавший балкон, и посмотрела вдаль, на панораму города. Повсюду были видны пожары и столбы дыма. Ветер доносил запах гари. Сейчас Феодора была одета в длинный белый хитон, перетянутый на талии золотым опояском. В её светлые волосы были вплетены нити с маленькими жемчужинами, которые ниспадали на плачи. Воистину эта женщина была дивно прекрасна! Красота молодой женщины была совершенна. Её большие карие глаза светились умом и проницательностью. Посмотрев в них, сразу можно было понять, что Феодора – волевой и целеустремлённый человек.



Когда она одевалась для официальных церемоний, тяжёлая порфира придавала ей особое величие и стать. Но сейчас, одетая так просто, она казалась девочкой. На приёмах её лоб скрывался под тяжёлой, отделанной бриллиантами диадемой. Красивое и аристократичное лицо с тонкими чертами, аккуратный прямой нос и тонко сжатые губы придавали ей серьёзный и величественный вид, хотя и немного печальный. Царственная внешность действовала впечатляюще. Но сейчас прическа августы была самой простой – зачесанные назад волосы по эллинскому обычаю открывали лоб. Без короны и порфиры, в простой одежде Феодора могла вызвать у смотревшего на неё чувство доверия и нежности. Но этот её детский облик не видел никто кроме двух-трёх служанок, верной подруги Антонины и собственного царственного супруга Юстиниана. По крайней мере, она так считала. Муж называл её «моя сладчайшая». Его всегда радовала её девичья красота, соединённая с умом и проницательностью. Он любил отдыхать в обществе Феодоры, обсуждать с ней те или иные важные государственные дела. Сама же августа любила официальные императорские одежды. Дитя цирка, она предпочитала их блеск и великолепие. Порфира, украшения, корона, подчёркивали величие её красоты, подобно оправе, которая подчёркивает красоту драгоценного камня. Императрица была очень умна и знала, что богатство и слава – опора трона. А она, Феодора, взошедши по высоким ступеням к нему, приняла решение с достоинством и честью держаться на своём месте.

Сейчас она приказала служанкам одеть её как можно быстрей в официальные одежды, чтобы принять архистратига Велизария во всём величии августы. Она хотела посвятить полководца в свои планы, касающиеся спасения народа и империи.

Едва лишь успели её облачить в порфиру и водрузить на голову императорскую диадему, как вошла Антонина. За ней шёл Велизарий. Он сразу же сделал «проскинес» (земной поклон) и поцеловал край мантии базилиссы.

- Я готов к твоим приказаниям, августа, - сказал он с почтением.

- Радуйся, стратиг! – ответила с печальной улыбкой императрица. – Я призвала тебя в свои личные покои, нарушив все правила этикета и приличия, потому что надеюсь на тебя, на твою верность трону. Однако скажи мне, как случилось, что ты всё ещё не обнажил свой прославленный меч против мятежников, стратиг Велизарий? Как получилось, что мятежники свирепствуют в столице и вплотную подошли к дворцу. Даже отсюда, из своих покоев, я слышу, как они поносят моего супруга императора и меня, рабу грешную Феодору. А твои протоспафарии и спафарии заперлись в дворцовых казармах, подобно трусливым девицам.

- Я лишь всего-навсего стратиг, а не император, деспина (владычица). Я исполняю приказы. Другие могут гордиться тем, что они помогают базилевсу царствовать, давая ему те или иные советы. А я только суровый солдат. И синклитики (министры) не посвящают меня в свои тайные планы и замыслы, касающиеся усмирения проклятого бунта.

- Итак, Велизарий, говори языком стратига: коротко и по существу, - оборвала его Феодора. Скажи мне: что происходит?

- Положение ужасное, благочестивая владычица. Бунтари, что на всех углах кричат «Ника!», избрали себе императором некоего Ипатия и сплотились вокруг него. Ипатий собрал многих перебежчиков из придворных в свой синклит. Под его началом есть довольно сильный отряд, состоящий из перешедших на его сторону воинов из городских когорт. В настоящий момент они окружили Палатий и пытаются склонить на свою сторону

дворцовые войска.

- А что же те? – спросила августа

- Они не говорят ни «да» ни «нет». Никто ничего не знает. Я специально держу солдат в неведении. Синклитики и архонты, которые ещё верны законному базилевсу, склоняют его к бегству из дворца. Если воины узнают о том, что говорится на совете, то могут тоже переметнуться к мятежникам.

- А что базилевс? Ответь мне, Велизарий!

- Скорее всего, завтра он сменит кров Палатия на шёлковый полог корабельного шатра. Триера уже ждёт в порту. Он поедет во Фракию, оставив Ипатию Константинополь. Император хочет ударить из провинции по легионам столицы и взять её приступом.

- А что скажешь ты, Велизарий? Удастся ли ему это?

- Светлейшая хотела, чтобы я говорил как воин. Моё мнение таково: если сейчас мы убежим из Константинополя, значит, мы уйдём навсегда. Столица имеет больше возможностей завоевать епархии (области), чем епархии захватить столицу.

- Итак, без короны и без порфиры, - сказала сама себе Феодора.

- Да, деспина, и без армии, - очень твёрдо закончил Велизарий. – пока император правит сильной рукой, он уверенно сидит на престоле. Зная это, архонты и войска, поддерживают его. Но стоит только базилевсу показать себя слабым, устои престола начинают рушиться. И он потеряет и тех и других.

- ты сказал своё мнение им там, на совете? Его слышал светлейший?

- Много ли стоит мнение стратига? Будет ли оно услышано? Будет ли оно кого-нибудь волновать?

- Но почему тогда ты не сказал Юстиниану наедине о том, что думаешь?! Ведь он считает тебя своим другом!

- Светлейшая, он не захотел даже выслушать меня. Его убедили, что бегство – это лучший выход из создавшегося положения. А мои доводы и слова – безумны.

Он уже принял решение. А я на этом совете остался один, как волк, обложенный охотниками. Поэтому я не посмел настаивать и противопоставить своё мнение мнению государя. Сегодня вечером они заседают в последний раз. Мне уже назначена почётная роль «щита», который будет сдерживать бунтовщиков, пока император и двор будут грузиться на корабли.

- Итак, сегодня вечером ты обретёшь себе союзника, которого тебе так не хватало все эти дни. Союзника в моём лице, Велизарий. Это я хотела тебе сказать. На том последнем совете я буду на твоей стороне.

- Раз так, о базилисса, значит, мы уже наполовину победили! – воскликнул Велизарий. – Я знаю, о благочестивейшая, что август Юстиниан ничего в мире так не боится, как слов укора и упрёка в глазах его августейшей супруги, наипрекраснейшей Феодоры.


Радуйся, Феодора!
- Без короны и без порфиры! – вновь повторила Феодора, когда осталась одна. - Молния гаснет, рассекая небо. Метеор, проходя по небесному своду, становится невидим, как фейерверк, растративший свою яркость и изливший весь свой огонь. Всё очень скоро проходит, как и эта беда. А звёзды на небосклоне, находясь надо всеми, продолжают светить. Жаль, когда душа теряет в бедах и несчастьях свои лучшие качества, коими была прежде богата. И как это случилось, что тот, кто стоял на самой вершине пирамиды власти, начинает колебаться? Как можно вернуться на вершину славы тому, кто уже покинул её и стал безвестным, гонимым и презираемым своими друзьями? - Такие мысли обуревали Феодору, когда она стояла у колонны, прислонившись лбом к прохладному мрамору.

О трагическая ирония судьбы! Девушка из бедной семьи взлетела на трон. Это было настоящим чудом. Перед глазами Феодоры пронеслись незабываемые воспоминания. Всё было как будто вчера. Далеко остались детские годы августы, проведенные рядом с клетками диких животных в бедной каморке смотрителя за медведями. Акакий, её отец имел ещё троих сыновей и трёх дочерей. Дети воспитывались в строгости и простоте. Родители видели в них продолжателей своего дела, а жизнь их была неотрывно связана с ипподромом. Но внезапно утром Акакий умер. Бывшая танцовщица – мать девочек - мечтала получить место своего умершего мужа, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Однако же сделать это было чрезвычайно тяжело, ибо множество здоровых и крепких безработных мужчин искали эту должность. Что делать? Как поступить? Мать одела своих маленьких прелестных дочек в белые хитоны, вплела в их волосы цветы и поставила их у входа на ипподром. Так и стояли они в перерывах между состязаниями колесниц, когда народ выходил из ворот ристалища. Сама же она облачилась в тёмные траурные одежды. Три девочки с мольбой простирали свои руки к снующим туда сюда людям. Когда состязания начинались вновь, девочки ходили между зрителей, глядели на них своими детскими невинными глазами и умоляли о милосердии. Чуть поодаль шла их мать – безутешная вдова, плача и прося людей заступиться за сирот и за неё, бедную. Обращаясь к людям, она говорила:

- Помогите мне поднять на ноги этих трёх сироток, которых оставил на меня покойный муж мой, Акакий. Я не прошу милостыню. Я прошу помочь мне попасть на то место, где работал мой супруг. Наш дом – ипподром. Не гоните нас отсюда!

Прасины насмехались над ней и с презрением смотрели на сирот. Но венеты, однако, пожалели их, моливших о помощи. Наверное, потому что всё всегда делали наперекор прасинам. Они заплатили крупную сумму за место смотрителя за животными. И счастливая вдова стала работать вместо своего умершего мужа. На всю жизнь запомнила эти дни Феодора. Став императрицей, она взяла венетов под своё покровительство. А тогда…

Нелегко было одинокой бедной вдове выполнять тяжёлую мужскую работу. Но она не роптала. И за всё благодарила Всевышнего Бога.

Быстро вышла в жизнь старшая дочь, став наездницей и акробаткой. Но средняя – Феодора – самая красивая и целеустремлённая не захотела идти путём старшей сестры. Ей нравился театр. И её не прельщала карьера циркачки. С детства она была молчаливой, обладая какой-то особенной статью. Она играла на театральных подмостках роли без слов. Благодаря её красоте и поистине царскому величию ей всегда удавались роли цариц в немых сценах в пьесах древнегреческих авторов или постановках на мифологические сюжеты. Её блистательная внешность покоряла всех. Именно тогда, на театральных подмостках, Феодора в первый раз в жизни надела корону. И пусть эта корона и царские одежды были ещё не настоящими! Промысел Божий готовил её к роли куда более значимой и важной, чем те, которые она играла. И кто из смотрящих на эту красивую девушку, с царским величием восседавшую на бутафорском троне, мог подумать тогда, что он видит свою будущую властительницу?

Сейчас память её возвращается в те прекрасные мгновения первых встреч с молодым наследником престола Юстинианом. Он предложил ей руку и сердце. И это ей, бедной девушке с театральных подмостков! Но молодой красавец, соправитель своего дяди – базилевса Юстина – возвёл её на престол.

Пять лет прошло с тех пор. А всё помнится, как будто это было только вчера. Вот она рука об руку со своим супругом медленно проходит между рядами синклитиков и архонтов. И те почтительно склоняются перед ней – дочерью цирка. Собравшийся на площади простой народ принял её с восторгом.

- Хайрэ, августа! (радуйся, августа).

Затем последовал всеобщий «прокинес». А Феодора, прекрасная, как Афродита, и царственная, как Гера, подошла и преклонила колена перед крестом, который держал в руках архирей. После целования креста императрица одарила народ и архонтов пленительной улыбкой. Вновь послышался многотысячный возглас:

- Юстиниану и Феодоре, благочестивым императору и императрице, многая лета!

С того дня слава и почёт окружили Феодору. Ещё и сейчас в ушах её звучат слова:

- Радуйся, августа! Ты та, кто украшает трон!

А на ипподроме, в её родной колыбели, её чествовали дематы и народ:

- О, солнце ойкумены! Выйдите из Палатия! Обрадуйте сердце народа вашего!

Какое бесконечное множество церемоний и шествий! Сколько официальных церемоний и приёмов украшала своей красотой и статью императрица! По дворцовому этикету иначе не могло быть, потому что её присутствие на них было обязательным!

На Пасху на Великие церковные праздники, когда император принимал своих подданных – титулованных архонтов и патрициев в Храме Святой Софии. Феодора принимала в Священном Палатии архонтиис и патрицианок.

Согласно дворцовому этикету и иерархической лестнице во дворец приезжали жёны придворных архонтов со всех концов империи. Все они были одеты в праздничные одежды для официальных приёмов. Достоинство и титул каждой приглашённой можно было определить по красиво украшенному поясу. Для архонтис разных степеней пояса были разными. Свои отличия были и у поясов придворных патрицианок. Каждую гостью базилисса трижды целовала в щёку и одаривала различными подарками – драгоценностями, кусками шёлка, баснословно дорогого те времена. Затем она приглашала всех к богатому столу отобедать.

Богатство, слава, почести – всё это ослепляет. Это искушения, посылаемые человеку. Сами по себе богатство и слава не могут быть вредными или благими. Вспомним Великого Святого царя-пророка – Давида или Премудрого Соломона. Ведь они были богатейшими и славнейшими людьми своего времени. Но богатство ими ни во что не ставилось, так же, как и слава. Они прекрасно понимали, что всё от Бога – и изобилие, и достаток, и нищета, и бесславие. Феодора хорошо понимала это и была благочестива и добродетельна. Она чтила своего супруга, как то и подобает христианке, прекрасно понимая, что её муж, император Юстиниан, исполняет великое дело, возложенное на него Богом. И всеми своими силами базилисса, как могла, понимала, ем, став верной соратницей и помощницей. При этом она почти всегда оставалась в тени.

В тяжёлые дни восстания «Ника» Феодора почувствовала, что должна вмешаться и выступить в поддержку Велизария на совете, нарушив тем самым официальный протокол, но при этом спасти Юстиниана и империю от хаоса гражданской войны.

И если надо будет пойти на какие-либо жертвы, то это придётся сделать, дабы не допустить большего зла. А если придётся умереть от рук мятежников, то и это нужно принять как неизбежное и умереть с честью, не уронив императорского достоинства – так, чтобы «порфира царская стала саваном погребальным». О бегстве же она не хотела даже думать, а уж тем более слышать.

Вечерело. По триклинию в покоях августы ползли тени. Окунувшись в воспоминания, она не знала, сколько времени прошло после того, как ушёл Велизарий. Феодора оглядела панораму вечернего Константинополя. Зрелище было безотрадным. Императрица позвала прислуживавших ей девушек, чтобы они помогли ей одеться в подобающие одежды, чтобы прийти на Совет

Августа попросила служанок принести лампады и осветить триклиний. С потолка свисало паникадило. Свечи на нём также зажгли. Зал наполнился светом. И тени вместе с мрачными предчувствиями поспешили прочь.

Этот Великий Совет решал всё. Феодора оделась свои самые лучшие, самые роскошные одежды. Кто знает, что может случиться. Может, скоро ей придётся перейти в вечность. Так пусть же все увидят, что цари должны умирать царями. Императрица вышла из своих покоев.

- Да поможет мне Бог, - прошептала она.
Ты победила, Феодора!
Суббота, 17 января 532 г после Рождества Христова. Подобно бурному грозному морю, мятеж вовсю бушевал в столице, всё сильнее стучался в ворота императорского дворца, в котором царедворцы уговаривали базилевса поскорее бежать. Под их влиянием он уже и сам уверовал, что единственное спасение – в бегстве. Слухи о том, что самозваный император набирает силу и влияние, вселяли ужас и смятение в ряды палатийцев. Они совсем пали духом. Ни единой мысли о том, чтобы противостоять самозванцу! Ни одной мысли о защите!

Стража загадочно молчала, не зная, что делать в этой критической ситуации. Некоторые уже поверили, что царствование Юстиниана I движется к роковому концу. Это было мнение многих царедворцев, которые начали потихоньку подумывать, как бы урвать себе в суматохе какой-нибудь лакомый кусочек. Но эти мысли таились в сердцах. А официально они собрались, чтобы решить, как спасти трон, который многие мысленно уже предали и который всё более и более расшатывался.

В их устах звучали лживые слова любви и заверения в весной преданности. Но в глазах читался страх. Их души тряслись от ужаса.

Последний совет начался. Заиграли трубы. Открылись тяжёлые двери. В хрисотриклинии была полутьма. Приглашённые на совет вошли в зал и сделали положенный по этикету «проскинес» владыке императору. Когда полностью зажглись лампады, синклитики всполошились, увидев рядом с базилевссом его супругу, благочестивую Феодору. Что она хотела услышать здесь? Это было неслыханно! Это нарушение протокола! О решении совета она могла бы узнать и позже. Никто не ожидал от неё такой смелости. Но и перечить, естественно, никто не посмел. Ибо все понимали, если «Одиссей в юбке» (так звали Феодору за глаза многие придворные) здесь, то такова воля императора.

Она сидела рядом со своим супругом и с большим вниманием слушала мнение каждого, не говоря при этом ничего. Лицо её было бесстрастным. Невозможно догадаться, поддерживает ли она того или иного докладчика.

Воистину никогда ещё в жизни Феодора не чувствовала такого презрения и отвращения к людям, которых народ называл «опорой трона». Насколько же они были малодушны! Сколько страха скрывалось под их речами! Сидя на троне рядом с императором, подобно гранитному монолиту спокойствия в этой атмосфере всеобщей нервозности и волнения, базилисса с трудом сдерживала своё негодование. В этом хаосе она почувствовала, что Юстиниан хочет что-то сказать. И тогда, опередив супруга, она встала и начала тихо, но твёрдо говорить. Взгляды всех присутствующих устремились на неё. Новая неслыханная дерзость! Настоящий скандал! Женщина, пусть и императрица Византии, не имела права говорить раньше базилевса.!

- Что ж, послушаем, что скажет она, что за перлы риторики явит нам, - так думали почти все члены совета, от удивления, забывшие на время даже о терзавшем их страхе.

- Я не могу спокойно слушать такие безвестные предложения, - сказала Феодора. – Ни под каким видом я не могу принять предложения о бегстве. И даже если бегство – единственный шанс к победе, я предпочитаю поражение. Человек рождается, чтобы через какое-то время умереть. Это произойдёт раньше или позже. Тот, кто от Бога удостоен нести бремя царского величия, не имеет права помышлять о бегстве. Да не удостоит меня мой господин Юстиниан зрелищем того, как у него будут забирать всё то, что составляет его царское достоинство и величие, - все атрибуты его императорской власти. Я даже не могу себе представить, что меня не назовут «деспиной» (владычицей). Я не ищу лёгких путей. Император мой, господин мой, если хочешь, спасайся! У нас много денег и золота. Вот море. Вот корабли. Однако же подумай хорошенько: если ты будешь спасён, то не будешь ли впоследствии думать, что смерть была бы лучшим жребием, чем такое бесславное спасение. Я же сейчас поддерживаю мнение того древнего, который сказал: « порфира – лучший саван».

Мёртвая тишина воцарилась в зале после речей августы Феодоры. Кто осмелится возразить этой благородной женщине? Юстиниан улыбнулся, гордясь супругой, сказавшей такие слова. Его глаза смотрели на жену с любовью. Её смелость и благородство поразили его и заставили заглянуть в свою душу. И тогда Велизарий обнажил свой меч и, приветствуя чету базилевсов, возгласил:

- Многая лета Богохранимым императору Юстиниану и императрице Феодоре! Мой меч сокрушит врагов их!

И одна малая искорка способна порой возжечь пламя. Протоспафарии и легаты, патриции и синклиники вновь обрели смелость и присоединили свои голоса к голосу архистратига.

Восхищение наполнило сердца, освобождая их от липких щупальцев страха, в котором они находились все эти дни. Вспыхнули от радости глаза августы. Трон и столица спасены! Войско во главе с Велизарием занимает позиции для удара. В том, что он победит, никто не сомневался. Сколько триумфов было у него, когда он вёл войны на Востоке! И это было лучшей гарантией успеха.

***

На другой день в воскресенье утром должна была произойти решающая битва. Судьба помогла палатийцам, и, наверное, не только она одна. Прежде всего, тайным союзником, сам того не желая, стал самозванец Ипатий. Византийские историки, описывая те далёкие для нас события, говорили, что, когда бунтовщики провозгласили Ипатия базилевссом, он имел предостаточно сил для решительного натиска и завоевания престола. Его сторонники если и не имели много оружия и воинского умения, то уж числом взяли бы непременно. Но Ипатий не только не осмелился на такой шаг, но и совершил роковую ошибку, которая и привела его на плаху. Он и его синклит привели толпы на ипподром, словно хотели нарочно запереть бунтовщиков в ограниченном пространстве. Здесь даже небольшой сплочённый отряд из нескольких «кубикул» (мелких воинских подразделений) мог легко окружить и уничтожить мятежников.



В Константинополе в те дни находился один стратиг из Иллирии по имени Мунд. Он был родом из германского племени герулов, поселившихся в Византии на правах «федератов» (союзников). Мунд был уверен в их смелости и преданности трону Юстиниана. Велизарий обратился к нему за помощью. И два стратига решили или разгромить мятежников, или умереть вместе с законным августом в случае поражения.

Когда в Палатии узнали, что Ипатий привёл охлос на ипподром, было принято решение нанести удар. Ворота императорской кафизмы внезапно открылись. И Юстиниан с Велизарием, Мундом и 3000 воинов вышли по направлению к ипподрому. Бряцало оружие. Слышалась мерная поступь воинов и чёткие воинские команды на латинском языке. Всё это вселяло уверенность в победе в предстоящей схватке.

В это время на ипподроме находилась многотысячная толпа. Весть о том, что Юстиниан с войсками подходит, повергла всех в шок. И, как всегда случается в такие мгновения, началось деление и брожение. Венеты, которых всегда поддерживала Феодора, быстро переметнулись обратно.

- Юстиниан август! – закричали они, - Господи. Спаси и сохрани Юстиниана императора и Феодору, супругу его!

Прасины в то же время говорили новому базилевсу:

- Ты победил, Ипатий!

Ипподром наполнился гулом голосов противоположных партий.

Велизарий вошёл на ипподром через ворота «венетов», а Мунд со своими герулами – со стороны «мёртвого» придела. И побоище началось. Лязг мечей, проклятия на греческом и грубая брань на германском наречии, стоны раненых и хрипы умирающих эхом катились от ипподрома по городу. Сопротивление было незначительным. Все, кто хоть как-то сопротивлялся, полегли под мечами и копьями победителей.

Ипатий со своими братьями Помбием и Пробом были захвачены живыми и предстали перед судом. Проб, который сумел отказаться от короны, предложенной ему раньше, чем Ипатию, получил императорское прощение и был помилован. Ипатий и его младший брат Помбий, который во всём поддерживал самозваного императора, были казнены. Наиболее рьяные их пособники также были казнены. А остальных участников бунта сослали в дальние фемы или посадили в тюрьму. В Византии не могло быть двух коронованных голов. И если бы один из свергнутых императоров остался в живых, то это было бы постоянным искушением и новым поводом для бунтов.

***


Так бесславно закончилось «восстание Ника», которое сотрясало столицу империи и её окрестности целую неделю. Юстиниан на время закрыл ипподром, ненадолго ликвидировав привилегию народа говорить на этом ристалище всё, что вздумается.

А Феодора с того времени с честью удерживала место императрицы на важных государственных советах. Все знали, что в лице августы Юстиниан имеет энергичного и мудрого советника, готового на самое смелое деяние и неадекватное решение. А когда народ узнал о её роли в усмирении того свирепого бунта, приветствовал Феодору фразой, которую она так боялась никогда больше не услышать, если бы поддалась всеобщему паническому настроению и сбежала бы вместе с базилевссом.



- Хайрэ, деспина ромэон! Си никас Феодора! Аксиа! Аксиа! Ипер аксиа! (Радуйся, владычица римская! Ты победила, Феодора! Достойная из достойнейших!)






База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница