Юрий Наумов г. Иркутск дыхание



страница9/10
Дата04.05.2016
Размер1.56 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Сдавленные хохот и вой переворачивали мои внутренности, и чтобы привести их в покой, я заливался пойлом, без которого работа была физически невозможна. Если бы мне пришло в голову покончить с собой, то даже этот шаг не стал бы решением проблемы

-- противники могли принять мою смерть за полную капитуляцию. Я был моложе всех своих коллег, но оказался слишком стар для этой работы, слишком выкладывался, глядя на вечных подростков, в коих мне хотелось обнаруживать боевую силу духа и свет идеалов.


Вскоре я остыл. Должно быть, перегорел. Из всего, что создано человеком, из всех наших неотменимых систем я не смог выбрать ни одной действительно неотменимой. Это дань иллюзии, которая меняется быстрее идей. Идеи пролетали сквозь меня точно камни сквозь тень; идеи плодятся почкованием, неудержимо, словно раковые клетки, и главное -- не стать их жертвой. Как много идиотов, погибших ради идеи, еще больше сгинули ради денег, но гораздо больше дураков, которых использовали те, сгинувшие в великой луже

прогресса. Одно пожирает другое, но все -- лишь плод дикой природы и неудержимого почкования. Микробиология всегда казалась мне скучной... Я не находил ничего полезного, интересного, бредового или такого же ясного, как твоя кожа.


Узки врата, твои Господи. Согнутый в три погибели, глотая пыль и смрад, я карабкался по темным щелям коридоров, но стоило толкнуть заветную дверь – и свет взрывался, заливал глаза. Я приходил к тебе все чаще и чаще.
В вашем театре всегда царил беспорядок, питательная среда для творчества, самого высокоорганизованного процесса из всех доступных человеку. Я находил тебя в переполненной гримерке среди мелких планет, напомаженных звезд и странных астероидов, и начиналось бытие.
Воспоминания мои слишком спутаны; сейчас трудно разложить все по полкам. Пожалуй, я был не особенно галантным поклонником. Сидел и смотрел на тебя, и слушал, пригвожденный к давно не штукатуренным небесам. Вместе мы верили, что человечество не всегда было таким потерянным. Что где-то у Полярной звезды жили наши предки, и были они ангелами в гигантских звериных телах, и плохо видели происходящее перед ними, и третьим глазом отражали чистоту Солнца, подставив свой затылок небесам. Какая ирония -- грубая дубленая плоть и божественный свет, два в одном -- и не спасает ни

одно, ни другое! Те божественные циклопы породили человека и однажды поняли, что дочери человеческие прекрасней их квадратных Гертруд. Потрясение было таким мощным, что они пришли в их селения, и, отодвинув мужей и отцов, пали перед женщинами на колени, и выломав из скал куски камня, построили колоссы, первые храмы женской красоте. И не хотелось думать о том, что эти мохнатые гиганты выродились в

колдунов, а колдуны -- в тех, кто нынче учит нас всему, от экономики до божьей благодати; не хотелось верить, что время необратимо. Я чувствовал себя злобным отшельником. Отошел от обеих сторон, формально принадлежа к одной. Стал равнодушен

ко всем этим смыслам.


Веселое было время. Расставаться с ним не хотелось, но ничего не поделаешь: ты или опускаешься, или идешь вверх, а стоять на месте не дано даже ангелам. Когда мне открылось, что говорить в этой жизни, в сущности, не о чем, то на душе стало очень спокойно.
Я потерял способность спорить, зато обрел дар распознавать человека по первому взгляду на него, по мысли о нем. Я становился им, другим человеком, ведь я тоже человек. Это текучее, труднообъяснимое, легкое и безошибочное... Нет, наверное, причины искать для него субстанцию в нашем бедном языке.
Я вновь возвращаюсь назад… Мари, как странно, что я жив до сих пор... Что было для других яснее ясного, мне в юности давалось с большим трудом. Я везде носил с собою меч, которым рубил очевидное на брикеты. Принято считать, что общество всегда остается естественным, но как раз с ним был полный разлад. Все кого я знал шли за выгодой по пути наименьшего сопротивления, куда бы ни привели кнут и дудка пастуха. Они оставались в полном здравии, когда поэты сходили с ума. Я не мог им этого простить. Каждый выход на улицу был прорывом через вражеский лагерь. Они не знали меня, но я знал их, в чем слишком ясно отдавал себе отчет. Чуть-чуть меньше удачи -- и твой Алекс превратился бы в параноика, ведь чаще всего бунтуют не оттого, что яснее прочих понимают корень дисгармонии, а оттого, что не понимают его абсолютно.
Легко быть ангелом, бунтарем против неизбежности. Я купился на эту забаву. Незыблемое общество оказалось неким аморфным образованием, состоящим в основном из представителей среднего класса с их ненавистью к переменам, из вечно забитых в подвал маргиналов и разного рода деятелей, посредственных абсолютно во всем, кроме амбиций. Они постоянно требуют от нас широты взглядов и никогда ее не прощают. Это открытие сильно впечатлило меня.
Позже случился февраль. Я бросил все и уехал на побережье.
*
Чистое отчаяние не разбавлено личной обидой и потому открывает многое. Оно сродни первозданному духу, но это передышка; отчаяние не движет вперед. Но если потеряться в светлой печали, то можно вспомнить многое -- то, что задолго предшествовало твоему рождению, и рождению всего, что так сейчас привычно.
Это не сон; ты можешь увидеть опять, как на разреженной поверхности планеты медленно летают бесплотные туманы, души, странные эфирные тела, мир чувствующий, еще не придумавший ни цели, ни смысла; такая же и Земля, и все вместе можно было бы назвать ожиданием, если бы эти облака чего-нибудь ожидали. В таком первородном отчаянии хочется отречься от всего, чем нагрузила тебя жизнь, и боль, и опыт, и снова стать

бессмысленным, бесплотным, без всякого груза и взгляда вперед. Но я недолго витал в прошлом; суть не умирает, а бегство -- большое несчастье. Я не смог продолжать эту сладкую муку и вернулся в сегодняшний день. В скопище звуков, которыми я пытаюсь тебя достичь, входит и следующее...


Быть может, все, что я хочу тебе сказать, умещается в одном символе, но, может быть, я приберег его напоследок. Я не знаю... Приходится мириться с тем, что имеется в наличии: слова, слова. Их ты должна вернуть мне, вернуть в первую очередь. Скорлупа ничего не значит для ангелов. Это тяжесть для проклятых вроде меня. Я тот самый литературный

Христос, которого додумались снять с креста с еще бьющимся сердцем. Гедонист Иуда застелил скатерть и развернул пир -- тут же, на Голгофе. Кровавый бифштекс после распятия вкусен необычайно.


Но не тут-то было. Избиение началось, едва с горы я спустился в этот кровавый Иерусалим. Там, шатаясь по улицам и все еще не в силах прийти в себя от радости быть, без гроша и чего бы то ни было принимая зловещую тупость процветающих скотов, я вспомнил простое евангелие, сверхновый завет: «Жизнь – это радость. Страдание -- это смерть. Если кто-то страдает, уведи его прочь, ибо он просит об этом, ибо он -- носитель смертельной заразы. Ничего не бойся. Ни о ком не думай: каждому воздастся». Если бы

Евангелия посвящали кому-нибудь конкретно, я посвятил бы его тебе.


Время и деньги кончились быстро. Столь же незамедлительно меня выбросили из комнат, и сил не было сопротивляться. Пыль, камни, одиночество. Единый монолит придавил мозг. Не помню, как не сошел с ума. Обезоруженный, все лето и осень бродил по тротуарам, ночуя где попало, и никто не помог. Впрочем, я не просил. Во-первых, своим видом я излучал потерянность, во-вторых, просить было бесполезно. Не подумай, будто я не сделал этого из гордости -- мне было плевать на все, что жужжало прошлым, мухами над уголком вывернутых недр, где не было тебя, ведь не стало скрытых уголков. Память

заменила сны, усилие, чтобы замолкнуть, подменило светлое время суток. Они разбили мои подпорки, они освободили меня. Куда же полететь в охватившей невесомости -- решал только я, хотя со временем выяснилось, что они также имели право голоса, подписывая себе приговор.


В мыслях о том, что случится, нет жизни. В помыслах о перспективе я могу лишь к чему-то готовиться, но я готов ко всему. Любые операции с перспективой -- мошенничество и банальная эрудиция, но пока все это проносится сквозь меня, пока я прохожу через толпы

людей, все будет иначе -- так, как происходит сейчас и как было за много лет до. Такое впечатление, что из системы исчез гранитный гвоздь, скреплявший всю конструкцию и картина потеряла связный вид и оправдание, но все-таки держится и это озадачивает

больше всего.
Много раз я хотел объяснить, сдаться, изчезнуть в наркозе нормальности. Все запутавшиеся в мыслях несчастливы по-своему. Пытаясь подражать имеющим точную форму, со временем я стал камнеподобным, словно замерзла струя газа. Похожим на степной идол, пограничную скалу. Мое положение стало еще более двусмысленным, фальшивым, потому что оно приобретено непостижимым путем.
Мне легко признаваться в этом. Я любил, наверное, слишком сильно, и возжелав взаимности, чего-то для себя, обнаружил пустоту.
У моей матери было любимое выражение: «Он упал с Луны». Всю прелесть этой фразы я понял только сейчас. Какой невероятный здесь обитает смысл -- падать с Луны еженощно, ежедневно, каждую секунду, потому что куда ты ни упал, ты -- на Луне. Жизнь представляет собой череду платных лунных чартеров от бесплотной мечты к бесплодной реальности. Кто-то начинает цвести и прорастает в области мечты, кто-то заперт в медном быке своего ума, но большинство стремится превратить одно в другое, и с марша Мендельсона до скорбей Шопена мечется меж пары лун -- светлой и той, ночной луны, которую наши предки назвали Безумной Матерью. Ты просыпаешься в собственном теле,

гостинице безумия и страха, и вокзальная тема становится для тебя главной. Что за гложущая радость -- бродить среди пустых рядов скамеек, или среди подобных тебе, лаская чемоданы, полные бессмысленного опыта, не ощущая и тени сочувствия или терзаясь тоской солидарности; порой полупрезрительно заглядывать в буфеты, где продают слова -- и кровь, рождающую кровь в обмен на излияния оной; делать секс с бортпроводницами или вокзальными шлюхами, отрыгнув вещество своих мыслей, что вечно зависают где-то между, и будет особенно хорошо, если партнерша окажется вашей ментальной попутчицей, потому что вы больше никогда не задумаетесь о пути и цели.


Се ля авиа, Мария; мы двигались в разных направлениях и встретились случайно, и этот миг – лишь короткая вспышка в самом сердце хаоса.
*
Наступил февраль; запершись в доме, я медленно сходил с ума. Я разговаривал с Тобой на языке молчания. Опустошение делало душу если не свободной, то не слишком отягощенной личными драмами. Дальше было некуда. Вхолостую работавший реактор по-прежнему поставлял энергию в сердце, но без расхода она стала бешеной. Возможно, я был не вполне безумен и при случае мог объяснить некоторые места из речи, направленной к Тебе, -- если бы кто-то спросил. Я пользовался словом намеренно: чтобы не улететь в невесомость, надел эти свинцовые башмаки. Быть по-настоящему сумасшедшим -- значит описывать безумие вполне понятным кодом.
Таков был общий вид бесед с Господом Богом. Я пытался Его обвинить так, как не делали это другие, но обвинял автоматически, понимая, как тупы эти бунты. Сейчас забавно вспоминать о тех годах. Пропитанный тоской, я рассматривал шансы на нашу взаимность. Шансов было немного. Я пребывал в подавленном состоянии, будто на закате

читал медицинский трактат. Даже если бы на серых неумолимых страницах вдруг возникла голая красотка, она бы вызвала лишь новый приступ отрешенности, неся с собою стигматы неизлечимой болезни. Под ногами плыли облака, а свод небесный был краснее больной гортани. Я вопрошал Бога, и слова отлетали будто пустые шприцы. «Весь этот комбинат по переработке мяса в дух, вся эта фабрика, из духа сырого лабающая дух осознавший -- зачем это мне? -- спрашивал я. -- Тот, кто родится после моей смерти, не будет мной; Алекс сгниет в могиле. И какой толк мне надеяться на ту субстанцию, что Ты называешь душой, если она – не вполне я?»


О Мари, я обречен быть последним твоим вместилищем, храмом и священником, и тобою. И будут и дальше входить богини в жилища смертных, и забирали их разум и удачу, ибо питаются ими. Любовь моя, ты за милю разишь тухлыми водами Стикса. Что живое ты могла оставить? Кругом только трупы и кровь... И бессмертие.
*
Прости, мне сложно вспоминать детали. Вполне достаточно слов, я переполнен ими как старой листвой, но опереться не на что. Это нарастало как ком -- повисшие в воздухе вопросы, лакуны на месте древних папирусов, содержавших когда-то Первоначальное Откровение. Вначале не было ничего. Но что изменилось? Как могло возникнуть что-то из ничего? Будущее – это прошлое. Даже в настоящем нет ничего настоящего. Что-то случится завтра, но я будто роженица, впавшая в кому. Мое мнение ничего не значит. Все это -- христоматия и херомантия. Просто это есть. Все. Никаких мыслей. Кому думать? о чем? Зеркало убедительно настаивает на том, что я -- один из homo sapiens, но Тор побери, как бы я хотел быть человеком на самом деле, и исчезнет туман, и камень станет твердым, а вода -- упруго-нежной текущей водой. Пока же все лишено стен, и трава -- лишь запись о том, что она станет деревом, дерево -- животным, человеком, богом, богом богов. Какая блистательная карьера мне приснилась этой ночью.
Я не верю в прогресс, потому что не видел ничего кроме регресса, животворного регресса, рвущего тело на материал. Я делаю шаг назад там, где все идут вперед. Я потерялся. Я ищу регрессивное человечество. Но все меньше остается человеческого, все больше прогрессивного. Претензий на ангелоподобность, которые оборачиваются клыками и вздыбленной шерстью. Это здесь, там, везде. Не за что ухватиться. Обглоданный мир постбогов – это голая длительность в голом пространстве, украшенном наброском направлений. И где-то вдали, как эхо -- фантом, одна женщина, превратившаяся во всех женщин, феминальный аспект Сатурна. Новая Лилит, новая матка, новая глотка и острые белые зубы, жрущие время точно младенцев. Не могу сформулировать это. Скользкая,

скользкая тема...


Мне часто слышалось нечто очень похожее на ответ, когда летней бессонницей я бродил по городу. Идешь и ни к чему не прислушиваешься: обрывки слов доносятся сами, а слова -- это знаки, какими б они ни были, и тебе все равно, что за мысль посетила прохожего, потому что тебя посещает только твое. Это словно гадать на книгах; какую бы страницу не открыл, текст уже не имеет значения -- только слово или цепочка знаков становится чем-то существенным и полным скрытого смысла. Но дома, сложив отрывки, я получаю то же, что окружает меня и без слов: ровное пространство, не говорящее ни о чем. Может быть, слово и было Богом, но мир бессловесный куда понятней, чем горнее все-ничто в словах. Я где-то слышал об этом и, возможно, я и в самом деле слишком долго отворачивался от очевидной пустотности.
Слабость была тем навязчивей, чем тверже я держался. Что это, сон или бессонница, для меня не имеет принципиального значения. Читая письма моих приятелей, уехавших далеко, я чувствую, как назревает что-то тяжелое. Я полон устрашающего знания. Знаю ответ на любой вопрос. Дайте мне яблоко познания и раздора, и через пять минут я не оставлю от него даже огрызок. Но решит ли это чьи-то проблемы? К примеру, мои? Я пройду сквозь плотные слои вопросов и верну вам исходную объективность, которая есть ничто. Все, что мне известно, ясно до предела и при переводе на язык понятных символов теряется полностью, в лучшем случае оставляя привкус анекдота.
Туман облепляет меня, едва я пытаюсь придать языку интуиции логический смысл.
*
Документы я выбросил в море вместе с пиджаком и часами. Мертвея от бессонницы и тоски, я бесцельно шатался по берегу и однажды забрел в порт. Среди судов, стоявших на погрузке, увидел раздолбанную посудину с именем «Maria Victrix» – «Мария обедительница». Это было слишком -- и в самую точку. Грузчики косились на странного

молодого человека, сраженного приступом хохота. Я не мог стоять на ногах, и чтобы выплеснуть эмоции катался по земле. Пережив последнюю судорогу смеха, я поднялся, тщательно привел себя в порядок и взошел на борт. В команде оказалась вакансия матроса. Никаких документов не потребовали, на деньги было плевать, так что через день я отправился в южные широты.


Команда напоминала пиратскую. Думаю, они промышляли не только рискованными перевозками. И тем не менее винты вращались исправно, капитан не задавал лишних

вопросов, и Африка по левому борту тянулась словно конвейер. На посудине было много сдвинутых, так что на меня никто не обращал внимания. Все ночи, свободные от вахты, я смотрел на Полярную звезду.


Повернувшись лицом к корме, я не сводил взгляда с неба и чувствовал, что падаю, падаю... Это чувство ползло как туман поверх кипящего мрака, которым я стал, поверх пустоты и самозабвенной усталости. Я предавал Север. Максимум, на что я мог рассчитывать -- что моим зловонным трупом подавится гиена. Пойми меня, Мари, ведь это нельзя сформулировать легко. Я отравлен этой сложностью, этим замком, наложенным на уста, и она изводит меня, быть может, неспособного изъясняться просто, но в отличие от многих изящных авторов ясно понимающего предмет своего рассказа.
Каждую ночь я отрывал от себя кожу кусок за куском, и очередь дошла до этой перевернувшейся души, до Солнца и светлого льда, от того, что снилось мне все чаще, и я уносил с собой лишь твердость в раз допущенной ошибке. Меня поддерживало то, что воображение еще удерживало лестницу в небо, мерцающую впереди, но однажды она скрылась за горбатым горизонтом океана. Этот поэтизм добил меня окончательно, и в ближайшем экваториальном порту я сошел на берег.
Ноги сами принесли в самую крутую забегаловку в округе. Деньги мне все же заплатили, и на неделю или две я завис среди бродяг и женщин всех известных рас. Мы были, как говорится, из одного теста. Каждый разил огнем отчаяния и водкой. Было весело. Стриптизерша – индианка с невероятно длинной шеей стащила у меня все деньги,

а сутки спустя принесла извинения и сумму в три раза большую. Ее подруги накинулись на меня прямо в баре и принялись сосать как сумасшедшие -- член, язык, ноги, руки. От всего этого качало сильнее чем в океане.


Голландец уговорил меня отправиться в глубину страны: там якобы продавали алмазы за бесценок. Мне было насрать на алмазы, страну и Голландца, но я стремился навстречу судьбе и потому уехал не раздумывая. Всю дорогу нас тащило от самого ядреного

кокаина, какой только бывает на перевалочных базах в портах. На границе с Конго меня схватили. Голландец попросту продал меня, уподобив, должно быть, алмазу.


Я смеялся как заведенный. Эти черномазые идиоты не знали, что моя семья

может озолотить их желтушное племя одним лишь выкупом, и благодарный этому незнанию я сделал вид, что рехнулся, но работать смогу.


Этот невинный прием сработал. Он помог не отвлекаться на звуки. Рабство

продолжалось полтора года. Я вращал деревянное колесо, поднимая воду из скважины -- все как в древнем Риме, только мои господа были те, кого наши белые предки сотнями ложили в амфитеатрах. Человеческая природа везде одинакова. Нас кормили смесью бычьего жира и экзотических плодов, о существовании которых ты, наверное, не слыхала; все это и по вкусу, и по запаху напоминало дерьмо, но предполагаю, что последнее лучше.


Мысль о побеге казалась лишней. Я идеально вписался в свое новое положение. Был

свободен, как только может быть свободен раб. Ничто от меня не зависело. Я справлялся с натиском несчастий, но хотел большего -- раствориться в них. Разрывавшая тело боль иногда достигала такой высоты, что погашала то дегенеративное отчаяние, что, должно

быть, сожрало бы меня в тепличных условиях. Нас было двенадцать рабов, все европейцы. Люди мерли как мухи, но число оставалось прежним за счет пополнения – в основном из тех экзальтированных типов, которые везде лезут со своим доморощенным гуманизмом. Мое страдание было относительным, как затянувшийся оргазм мазохиста. Сострадания не было вовсе, но и злобы тоже.
Бывали ночи, когда, погибая от ломоты в суставах, от адских жерновов в кишках и от насекомых, я благодарил Голландца за его подлость. Донимали не удары бичом, не бессмысленная работа, не жара, а сны и необходимость спать и просыпаться. Что-то

похожее на сострадание колыхнулось во мне, когда наши соглядатаи забили палками Антуана, фотожурналиста из Бельгии. Однако все это длилось недолго. Через месяц после его смерти в наш лагерь ворвалось другое племя или батальон политических противников, что, в сущности, одно и то же. Совершенно машинально, полагая, что я вижу другой сон и прежний мотив скоро вернется, стоит лишь перевернуться на другой бок, я уснул среди трупов.


Когда проснулся, на участке валялись два десятка вспухших тел. В воздухе жужжали свирепые твари. И началось путешествие -- хотя мне казалось, что я как раньше топчусь на месте, вращая свой деревянный круг. Отправившись наугад, я добрался до нашего консульства в неизвестной пальмовой столице. Путь был голодным бредом вдоль дорог, тянувшихся сквозь джунгли и долгие сухие поля. Я ел корни и колючки, названия которых уже никогда не узнаю; иногда попадались тушки павших зверей, не до конца

обглоданные животными.


Как ни странно, позже выяснилось, что передвижение заняло всего три месяца.

Кто-то меня избивал, топтал коваными башмаками, но никто не забирал вновь в рабство; мелькали обезьяньи рожи в форменных кепи, я умывался в мутных лужах, пару раз меня подвозили на грузовиках, но кроме неба над головой я ничего не помню, хоть и совершенно не удивлен своему как бы спасению. Жить можно везде, если жить.


В консульстве я назвался первым именем, что пришло мне в голову. Просто я забыл как меня зовут. Но имя ничего не значило. Мать и Хозяин искали меня давно. Они разослали по всем нашим посольствам в Африке мои фотоснимки, Хозяин приезжал лично. Остальные сочувствовали им как обезумевшим от горя. И несмотря на то, что я сильно

изменился, после ванны и бритья моя физиономия стала вполне узнаваемой. Через день я уже говорил с матерью по телефону и летел домой.


*
Совершенно дикое чувство -- оказаться в местах своего детства после такого путешествия. Родственники ничего не узнали о случившемся. Прессу не известили. Мои дяди-тети и весь их выводок были убеждены, что меня носило в яхте по морскому побережью. После

возвращения домой я днями читал Марка Аврелия, ночами не вылезая из публичных домов. Однако вскоре обнаружил, что схожу с ума от скуки. И хотя мать боялась отпускать меня дальше пригорода, Хозяин убедил ее, что сейчас я не погибну даже попав на Луну.


В конце концов я подбил Анатоля и Роберта посетить Гималаи. Хозяин рассказал мне об очень интересном месте в горах, где живет некий отшельник, но если бы я предпринял попытку разъяснить смысл путешествия своим приятелям, то получил бы в лучшем случае апперкот. В конце концов я придумал историю о высокогорном плато, кишащем инопланетными базами. О нем мне якобы поведал моряк-очевидец.
Роберт и Нат, как ни странно, поверили и вскоре мы отправились в путь. Ориентиром служила небольшая деревушка. Мы арендовали джип и не рассчитали объем необходимого горючего. В двух километрах от деревни кончился бензин. Нужно было кому-то идти пешком в деревню, но Роб и Нат начали выражать бурное негодование по поводу плохих дорог. В приступе ярости я отправился без сопровождающих.
Вскоре я оказался в деревне и выменял свои часы на канистру бензина, поразившись тому, что здесь есть горючее. Меня провожали пристальными взглядами. На обратном пути я заплутал. Не помню, как оказался в небольшой хижине, больше напоминавшей нору, выбитую в скалистой породе. Когда открыл глаза, увидел перед собой добродушного малого в сером тряпье. Он дал мне напиться и, расположившись напротив, жестом приказал подняться и сесть на корточки. Я повиновался. Последнее, что я помню -- в этот момент начало свой подъем Солнце. Из глаз отшельника хлынула история вечности.
...Когда я добрался до нашего джипа, оказалось, что потратил на поиски два дня. Роберт и Анатоль съели все припасы и уже намеревались отправиться меня искать, как сказали они. Мне было плевать, правда это или нет. Какая разница. Мы развернули машину и

направились в Дели.


Я возвращался в ясном и чистом ощущении. Произошедшее было известно заранее и,

стало быть, неизбежно; все происходящее родилось раньше меня и цель, и последний его выдох стал мне известен. Случившиеся со мной беды были слишком тяжелы для моего воображения, но не для того, что я мог вынести, и предстояла еще более тяжкая жертва,

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница