Юрий Наумов г. Иркутск дыхание



страница8/10
Дата04.05.2016
Размер1.56 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

*
Наверное, это было главное в ней: неумение лгать. Когда он, еще не первое лицо, а лишь человек по имени Алекс, фосфоресцируя от любви, признался ей, сдерживаясь и пытаясь изображать общее выражение лица, она вначале скорчилась, как от зубного нытья, а

затем ответила просто и ясно, что он ей не нужен, как еще трое мужчин, уже несколько лет добивающихся еедуши и тела, он четвертый в очереди, и ей наплевать на месяцы его бессонницы и сумасшествия, что «дико устала» от всех и что ей никто не нужен ни сейчас, ни завтра, ни через сто лет. «Значит, это только моя проблема»,-- улыбнулся он, чтоб ее успокоить, все же надеясь на что-то невнятное для разума, но ясное для души.


Через месяц (бессонница ожесточилась), после насквозь прокуренной ночи в зале собраний его партии он, неимоверно тяжелый, перегруженный любовью и надеждой, в семь утра пришел в ее красный таинственный дом, от одной мысли о котором у него

сердце пыталось выбить грудную клетку, с единственным намерением: предложить ей свою жизнь. И она открыла дверь, в ночном халате, откашливаясь, ей было нехорошо, и сказала: «Извини, Алекс, я сегодня не одна, так что...» У порога стояли туфли, которые могли принадлежать только одному человеку: Роберту.


Роберт знал все о его страданиях. Ему не было наплевать на людей – просто он не верил ему. И она… Она, любовь его, жизнь его, на которую он не мог иногда взглянуть от ослеплявшего его блеска, просто всю ночь ласкала это забитое офисное существо. Несколько оргазмов воспалили ее лицо. Все-таки секс бы не для нее. Слишком

взрывоопасная начинка. Они попросту не верили ему, шумному хорошему парню. Точнее, не верил Роберт, а она мстила его слишком навязчивому другу за обещание вернуть покинутый рай. Как и всякий прямой человек, она панически боялась ошибиться.


Он скороговоркой ответил нечто бодро-глупое, уже ничего не видя, затем было такси, квартира, скорые приготовления, но в первый раз подвел узел на веревке, во второй раз оказалось, что его тело слишком тяжело и достает ногами пола, вытягиваясь и слишком низки потолки. Сил уже не оставалось. Через полчаса примчался перепуганный насмерть Роберт и они вместе пили водку -- до тех пор, пока тот не перестал делать вид, что не случилось ничего особенного. Тогда Алекс ушел спать, валясь с ног от усталости и

отчаяния.


Было седьмое января.
Серый «вольво» оторвался от траурно-возбужденной толпы и развернулся в сторону центральной автострады.
*
Кто придумал время? Извини, Мария, риторика... Но прошло всего три дня с тех пор. Сегодня десятое января. Двадцать лет не в счет. Было седьмое. Сейчас десятое. Три дня пропасти. Но не пропал. Хоть ты и любила повторять: «это у тебя пройдет». Как видишь,

ты была не права... Откуда ты могла знать, что времени нет.


Бедная девочка. Так и не пополнив свой арсенал из двух истин, с которыми приехала побеждать этот город жертвоприношений. Истина №1 (об окружающем мире): «Ничто не вечно под Луной» (ффух, духота философской кухни, Борхес -- Бэкон -- Соломон, пересоленный бекон, сколько слез ты пролила на этот кусок мыслительного мяса, далекая от них -- да что там, всех, кто бы ни был, тем не менее заставляя себя поверить в эту гребаную вековую мудрость, чтобы выжить и не казаться белой вороной, что тебе так и не удалось). Истина №2 (о себе): «Я очень хороша, но мне никто не нужен, поскольку (см. истину №1); впрочем, оставив меня в покое, вы можете получить шанс быть завоеванными мною». Естественно (надо добавить), если ты этого захочешь.
Я знал тебя лучше всех. Но как я мог использовать это знание?.. Ты была природой моей жизни. Как ветер. Ветер не похоронишь. Ты есть, пока есть я... Я родился только что. Тот, прошлый, умер и похоронен под плитой со своим именем. Здесь покоится Бог -- неузнанный. О нем забыли, едва он увидел свет. Даже ты, Мари, смогла предложить мне лишь Лонгиново копье -- и я не смог родиться в проявленном мире, только где-то в мутном себе.
*
Я знаю достаточно для покоя. Мое знание таково, что выбитая в скальной породе нора -- лучшее для меня прибежище, но что-то отдаляет меня от бегства... Тебе льстило, что

отвергнутый тобой мужчина поднялся так высоко или упал так низко, но тебе льстило еще больше то, что ты осталась при своем мнении. Несмешная эта игра сжигала твою душу.


Напрасно ты представляла меня молящимся царем. Во-первых, я не принадлежу к разряду воинов. Участь воина всегда казалась мне самой жалкой. Я сам отправлял на войну убежденных в своей силе и правоте солдат, и позже сам утирал им сопли, и считал трупы тех, кому повезло. Все это вряд ли могло купить меня. Во-вторых, я никогда не медитировал в том анекдотическом представлении, что придумали твои сломленные идеалисты. Медитация -- это завоевание. Ты вступаешь будто царь в свою страну, захваченную кликой, словно Одиссей в пьяную толпу женихов, и очищаешь родное пространство. В конце концов ты исчезаешь, ибо все завоевано и нет того, что можно победить. Ты стал ничем, и это означает, что имя тебе -- Все, если Все нуждается

в каком-нибудь имени.


Можно посмотреть на это иначе... Ведь ты растворяешься в победе как солдаты Цезаря, исчезнувшие в покоренных землях, как растворились русские в степи и тайге. У тебя

есть только меч и направление, и великая любовь. Как мало мы понимаем сущность воинов, и как мало понимают ее солдаты. Не ради ненависти, званий, но только ради окончательной свободы сражались они, и так было задолго до Будды. Война глупа, как все в этом мире. Никогда не было никакого предела, и цели никакой. О Мари... То, что я хочу донести до тебя, не выразить мыслью... не понять, хоть это и самая простая вещь на свете. Каким преступником или кем-то более безумным я чувствую себя, когда внезапно ловлю себя на страхе, жадности -- двух слугах эгоизма, по которым всегда узнаешь хозяина. Двуглавый бройлер, поглотивший орлов. Как стыдно... Боже мой, как нестерпимо стыдно... до крови из-под ногтей, до желанного провала, до последнего рывка. Жить, все время откладывая жизнь, а пока только власть, и планы, и другие люди, и чужие раны. Как бездарно потрачен запас. Я, мечтавший раствориться в тебе словно дервиш, я, рвавшийся пропасть в борьбе за всеобщее счастье, я, клявшийся небесам! Так трудно порой удержаться в глубинах, где тает шутовское «я», ведь с этим чучелом на палке не

сотворить ничего, не спасти никого, а можно только длить участие в позорном параде. Я уходил в завоевание как в чартерные рейсы. Я думал, что это только тренировка, а битва отложена, что это важно, ведь придется улетать навеки, но лучше сделать это сегодня, ведь завтра не наступает никогда.
Когда прошел первый, ошеломительный приступ боли, я попытался найти равновесие. Научиться жить со своей болью и не упасть. Что бы ни случилось, не испытывать к этому отвращения. Мари, ты веришь ли, но я не знал, что можно сорваться вверх. Всего лишь

отпустить руки -- и открыться бездне.


«Прибытие рейса из Нового Иерусалима откладывается», как было начертано на стене в комнате Анатоля, в нашем университетском кампусе. Откладывается навсегда -- потому что лететь придется на собственных крыльях. Мы жертвуем только ненужным. Неужели ты думаешь, что тот еврейский парень из Назарета жертвовал необходимым? Тело для него стало балластом. Он отдал свои кости тем, кто в них нуждался. В саду Гефсиманском он испытал приступ страха -- ибо закричало все человеческое, оставшееся в нем. Но приступ был недолгим. Последним криком Христа-человека.
Как все христиане, ты ничего не понимала в поступках Иисуса. Ты отдала все самое нужное и в 36 тебе осталось только умереть. Ковчег -- в нас, но ты дала каждой твари по паре и тихо вошла в воду, когда нахлынул Океан. Кого винить?.. Только твою молодость, Агнец мой апрельский. Все у тебя еще впереди. Однажды ты выйдешь из дома и вдруг замрешь от четкого и странного ощущения. Тебе вдруг станет ясно, что все, что ты делаешь, больше ничего для тебя не значит. Действие продолжается, не касаясь тебя. Цезарь, замерший на берегу речушки; Арджуна, охваченный состраданием перед строем врага -- эти образы завораживают, потому что в такие минуты мы заглядываем в самую суть... Я мог стать ученым, солдатом, вором, писателем, убийцей, музыкантом, кем угодно, только отныне все это не имело никакого значения. Все перемены касались

лишь моего тела, смекалки, сиюминутных желаний, того зубчика в часовом механизме, который обречен участвовать в общем вращении, но мое уже стало неизменным. Что же осталось?.. Взгляни на меня, когда я выхожу из дома и сажусь в машину. Я одет как человек, который ест мягкую, чуть влажную пищу и давно не получал пинок в живот. На приемах и в телеэкранах все иначе, поскольку служба мифотворцев не зря получает свои деньги, но за этой фигурой -- только слои царского желтого жира, затемненные ячейки

коралла легких, хрипящее сердце и миллионы мух, золотые мухи мыслей. Они роятся, жужжат, мешая одинаково и спать и думать, и это -- моя аура. Мухи над недостаточно живым или не полностью мертвым, Франкенштейном, воскресшим на свою беду. Заставь

меня поверить, что я не прав. И если не можешь, тогда ответь: почему ты ушла именно сейчас? Почему ты жила, когда я подыхал на побережье, в Африке, среди стоптанной травы и потных бесов с кнутами? Почему я не увел тебя с собой, когда мог? И, наконец,

почему я пережил тебя, агнец мой, ведь я не знаю, зачем я здесь, если нет тебя?..
*
Это было давно. Одни говорят, что вселенная – это самка, не рожать которая не может. Она выплеснула нас и умерла, предоставив нам право продолжить себя и родить нечто новое. Я думаю, все было иначе... Перед рассветом Бог проснулся и подумал, чем бы ему

заняться. Он развернул пространство -- сплошной океан -- и выпустил персонажей своих снов, дабы поиграться ими. На всякий случай Он включил таймер. Вселенная стала Венецией, тонущей медленно и верно. Но этого оказалось недостаточно. Персонажами были души живые. Они обнаружили такое непочтение к Отцу, что вовсе не хотели, чтобы ими пользовались. И тогда Бог прочертил тоннели, сжал пространство и пустил его по каналам. Тюрьма была готова; можно запускать приговоренных. С каждым годом в тюрьме становилось все больше крепких тел и все меньше любви и надежды. Влетевший в пространство десант прямиком попадал в тюрьму, и так поколение за поколением. Мы ворвались в эту жизнь с криком, с еще неостывшими от прошлых боев сердцами. Но мы верили, что все идет к лучшему. Наша память неуничтожима, и она слишком прекрасна,

чтобы всерьез принимать ежедневность.
«Ох, начинается…», сказала бы ты. Конечно, я не всегда был чужд мистики и метафизических изысканий. Ничто сверхчеловеческое мне не чуждо. В логических цепях

материализма слишком много пробелов, если вынуть из них поддельные звенья типа «Жизнь одна». Наши государственные секреты... Не в подробностях дело. Мы каждую секунду противостоим силам, которые выше нас и нашего понимания. Мы все еще живы отнюдь не благодаря науке и организованному интеллекту. Нас пасут и постоянно вытаскивают из пекла. Если б я не был мистиком, я точно стал бы им теперь.


Все проявленное материально, а все материальное зависит от причин. Будущее за мистическим материализмом. Как много перспектив у тех, кто будет править после меня. Но сначала вернется ублюдочная черная магия, доставшаяся нам от тех недочеловеков,

кто переврал все изначальные откровения и ныне преподает нам свой закон. Вернется в полной мере все то, что в неполной мере было утрачено. Люди могут скрипеть зубами на власть, устраивать перевороты и называться демократией, но они хотят, чтобы ими правили. Они -- часть Власти. Вот поистине Царь! Богодьявол стал Богом-Дьяволом, и наоборот. Какая пышная карьера для простого драйвера, на котором вертится эта игра! Злой царь -- добрый царь. Все логично. Шаг влево, шаг вправо -- и взрыв раскидывает вас вдоль озимых посевов. Блаженны атеисты, ибо мнят они, что смертны. В самом деле,

как было бы прекрасно -- жить, пока жив, и быть мертвым, когда умер. О каком еще рае можно мечтать? Но тончайший садизм бытия заключается в малых дозах яда. Скорость никто не превысит, ведь если разбить дорогу на мелкие этапы, то ни на одном из них нельзя разогнаться.
Мы оба на грани Ухода, но дело в том, что ни одна тварь в этом подцепленном на крючок мире не способна умереть. И потому нам так неуютно здесь – ведь все продолжится. Но пока еще не оборвалась нить, этого не будет; ты жива только потому, что я люблю тебя. Твоя жизнь принадлежит мне по праву наследства. Ближе меня никого у тебя нет.
*
Ты совсем не знаешь меня. Так получилось. Я никогда не рассказывал тебе о своем происхождении, поэтому позволь начать по порядку.
Своего отца я не помню. Он исчез, едва я родился. По словам матери, его похитили, но тело не нашли, за исключением белой сорочки с несколькими каплями запекшейся крови; по наущению моей пошлой бабки мать хранила ее в сундучке наподобие Туринской плащаницы.
Родственники назначили себя жрецами в святилище отцовских начинаний. Отец создал бизнес-империю, от которой кормились эти фигляры. В юные годы я только и слышал, что их озабоченно-хвастливые разговоры о том, как много они работают и какие

нечистоплотные конкуренты нынче -- «такие, знать, времена». Мне предстояло унаследовать все это.


Моя добрая матушка не скупилась на секс и оплату труда акушерок. Я был седьмым ребенком в семье, самым младшим; родитель специализировался лишь на выпуске сыновей. На твоего покорного слугу возлагали особые надежды, и только бабка – истинная христианка, везде таскавшая с собой языческие амулеты -- боялась меня как черт ладана, с большим недоверием бормоча, что седьмой сын седьмого сына -- всегда

прирожденный колдун. Самое забавное заключалось в том, что проверив матримониальную макулатуру нашей семьи, я обнаружил, что бабка права по крайней

мере насчет седьмого во второй степени. Один из моих братьев не дожил до трех лет. Еще двоих сожрало правительство в войсках, один умер относительно свободным, хоть и не менее глупым человеком – от передозировки героина. Остались только я, средний

брат Макс и Роберт, старший.


Наша мать происходила из старого рода, давно скатившегося в нищету. Кажется, тот черный год, обрушивший их независимость, совпал с годом выхода в свет книжки безумного профессора-немца о гибели богов. Бабка отнеслась к этой параллели спокойно,

словно к январскому снегопаду. Для матери я был единственным светом в окошке. Она так и не вышла замуж, хотя возлюбленные у нее, конечно, были. Я знал их в лицо и дружил с ними, а они обучили меня искусству фехтования и стрельбы из револьвера, а также поэзии. Последнее обстоятельство, плюс чересчур поздний опыт улицы, которую я не мог воспринимать всерьез -- все это сильно отдалило меня от внешнего мира, жестокого, потому что бестолкового.


Лет в девять я прочел «Илиаду» и вдруг отчетливо понял, что героем – настоящим героем -- мне уже не стать, потому что последний герой пал под стенами Трои. Там люди сражались со своими старшими братьями или расой отцов -- более мощных, лучше помнивших о божественном происхождении человека. Все свое будущее я видел в дыме погребального костра, пожирающего останки этих атлантов. Трою победили хитростью, недоступной героям; люди восторжествовали, чтобы выродиться окончательно, и отныне храбрость предполагает глупость, а сила и самопожертвование прислуживают разным Одиссеям.
*
После смерти отца нашу семейную компанию унаследовал дядя. Мать ненавидела его, подозревала в убийстве отца и помышляла о мести. Дело и в самом деле было нечисто; впрочем, я никогда не углублялся в изучение версий касательно его виновности. Дядя был

редкостный мерзавец, это так, но очень трудно жить, особенно в юные годы, осознавая себя жертвой или стрелой, пущенной из лука материнской утробы лишь чтобы поразить какого-нибудь негодяя, тем паче, что число им легион.


Тот возраст не зря именуют нежным. Только его нежность больше относится не к

телу, а к внутренней, духовной части существа. Дух был рассеянным, тело сплоченным; все не так, как сейчас. Нужно добавить, что все это проявлялось в крайней степени. От крайностей детства проистекли все беды моей ранней юности и достижения зрелых лет.


Бабка читала мне Библию, а я не мог понять, зачем весь этот многостраничный балаган. «Пусть будет», сказал Бог, и родил самого себя -- ведь все что есть суть Он. Выходит, мы боремся только с собой. Те, кому не с кем бороться, свободны навсегда. Я с детства мечтал об этом -- о тотальной демобилизации.
Самое яркое воспоминание детства -- прогулка по городу под проливным дождем. Туман вокруг фонарей, сумерки, шелест ливня, и ни одной души на улице. Грязь стекает в коллекторы, небо струится на землю. В то время я сбивал с толку всех, кто меня окружал

своим подловатым вниманием, как осажденный город, который берут измором. Как только они начинали считать меня конченым трусом, я неожиданно для них совершал поступок, считающийся подвигом. Мне это ничего не стоило и не значило ничего… Одни считали меня тупоголовым, другие -- мудрецом; одни давили на мою честность, другие -- на лукавство, а в остальном они полностью руководствовались своими просчетами. Мою

невинность они считали недостатком, так как рано или поздно ей суждено было исчезнуть, и потому нужно заранее воспитать меня в нужном духе. А я витал в блаженных эмпиреях, совершенно не знал их мир и не обращал внимание на прочих. С тех пор я мало изменил к ним отношение, разве что в тридцать три года сознательно умер для всех. Думая о той паршивой и нескладной системе, которой они измеряли ближнего, я находил

лишь одно оправдание: разве что они тупые, ведь иначе пришлось бы их уничтожить, всех до одного.


*
Высокогорья нашего детства. Я часто думал о них. Когда лед начинает таять, река выходит из ниоткуда, из облаков, и порой так трудно объяснить очевидное. Волны этого потока мне удалось ослабить только в прошлом году, когда я наконец устал от собственного тела. Я пренебрегал им так долго, но тело вмешивалось в святая святых -- в тот ядерный реактор, что называют жизнью духа, со своими альтернативами и корреляциями. Золотая середина -- нет, это не для меня; взяв энергию тела, я понял, что больше ничто не удержит меня от полета... Но я забегаю вперед.
После службы я поступил в университет. Мать очень хотела видеть меня юристом. Я так привык мириться с ее планами, что даже не выбирал факультет. Свою альмаматер я поначалу считал обителью муз и всяческой мудрости, но очень скоро понял, что ошибался. Студенты не были однородной светлой массой. Они принесли с собой отраву своих семейств и школ. Меня окружали странные люди. К примеру, Змей, твой первый мужчина, Мари. Змей прибегал в нашу комнату в пять утра и метался, размахивая ножом и клянясь всех зарезать, потому что какие-то ублюдки считали его педиком. Мне стоило большого труда внушить ему, что в их презрении, так сказать, нет ни капли объективности -- они всего лишь пытаются выбить его из колеи, чтобы получить власть над ним, и им это может удасться. Змей приходил в себя, мы пили пиво, но мои мантры не

имели продолжительного действия. Он все-таки убил какого-то гориллу из инженерного колледжа, в тюрьме пришил еще одного и в конце концов получил заточку в сердце.


После получения диплома меня оставили в аспирантуре.Вскоре я начал преподавать. Мне было, кажется, двадцать девять, когда я увидел милую первокурсницу с огненно-рыжей гривой. Девушка очень любила драматический кружок. Этот агнец на подмостках не покидал мои мысли ни днем, ни ночью. Как я ни старался, не мог представить ее в адвокатской конторе или в суде. Прошел год, и девушка предпочла театр, повысив его статус от любовника до мужа. Что касается меня, то я не мог похвастаться и первым.
Как всякая молодая галактика, ты была весьма радиоактивна. Жарясь под Тобой-Солнцем

и бессильный приблизится к центру вращения, я настолько презирал себя, что впервые подумал: как хорошо взорваться на части и никогда не соединяться! Предметы отталкивали, ведь они не могли поглотить меня или хотя бы приблизить к источнику тепла.


Что оставалось делать? На все блестящие вопросы есть непременно ветхий банальный ответ. Я опустил веки и побежал... «Героизм наоборот -- это тоже героизм» -- так ты, кажется, говорила?
*
Оставаться в университете больше не было смысла. Я решил заняться практикой. Мать пригласила друга моего отца. Родитель начинал свой бизнес вместе с ним, но позже Хозяин -- я буду называть его так -- ушел в политику. Он -- теневой генерал или даже

верховный главнокомандующий. Его имя не услышишь в сводках новостей. Хозяин был очень приветлив, каким он, впрочем, всегда оставался в общении со мной, а мы знакомы едва не всю мою жизнь. Он спросил, в каком из мест я хотел бы работать. Я ответил, что пока все равно. Немного подумав, Хозяин сказал, что начинать лучше с низов и предложил мне место помощника прокурора в одном городке на юге. Я согласился.


Компания была забавной. Два провинциальных служителя Фемиды. Каждый -- классическая патология. От столичных коллег они отличались лишь тем, что имели принципы -- точнее сказать, психологические мотивы. По каждому рыдала психушка, в отличие от коллег из столицы, каждый из которых заработал всего лишь на пожизненное. А. -- прокурор – тайно сочувствовал инквизиции, тайно в том смысле, что не обсуждал правоту Торквемады, абсолютно уверенный в его правоте. Этот фанатик считал, что принципы человечности и непогрешимости несовместимы, а стало быть, сажать нужно всех (впрочем, два года назад он очень сопротивлялся и напирал на свою невиновность).
Но А. был просто душкой рядом с господином судьей. Я познакомился с Б. через Мориса, его предшественника и убежденного соратника Хозяина. Морис уходил на пенсию и в лице Б. нашел себе замену. Причина, подкупившая Мориса, заключалась в биографии Б. Отец его был человеком известным и умер в тюрьме; его убили за политические убеждения. Приказ исполнили урки, то ли купленные администрацией, то ли поддетые на свои понятия, так как вину несчастного обставили как изнасилование несовершеннолетней. Морис полагал, что прокурор, вышедший из самых низов и сам хлебнувший горя, должен быть очень внимателен к уголовным делам, где фигурируют простые люди. Б. не слыхал о воззрениях Мориса, но я представляю его ироническую улыбку, если б он их услышал. Дело не в текучке, от которой тупеешь, теряя всяческое внимание к людям, не в том яде, который течет из уст инквизиторов. Просто Б. ненавидел свое прошлое, нищету и унижения, а особенно -- отца, своим идеализмом

заставившего сына страдать. Б. шел на оправдательные приговоры с большой неохотой, часто даже против давления сверху. Вскоре его затолкали еще дальше, в какой-то городок, где он окончательно спился и умер от рака печени.


По счастью, я не успел приговорить ни одного невиновного. Мне пытались всучить одно скользкое дело, но я сначала отказывался, затем водил начальство за нос, а позже уехал в отпуск -- к тебе. Вернувшись, я узнал, что кандидата в заключенные, которого мне пытались подсунуть, все-таки посадили.
Продолжать работу было смерти подобно. Я поднял биографии всех известных мне прокуроров, начавших свой путь из самых темных дыр страны, и обнаружил, что совершенно им не завидую.
Воспоминания о проведенном с тобой месяце, плюс события моего прокурорского года -- все это заставило сесть за письменный стол; работалось очень легко. Не было сил остановиться. В конце концов я сказал «нет» словесной оккупации и закончил довольно

объемистую повесть. Теперь нужно было показать ее издателям, и я вернулся в столицу.


В городе я сразу посетил два дома: красный на окраине, знакомый мне до боли в сердце, и белый в центре, где бывал с самого детства. Хозяин выслушал мои объяснения спокойно и даже с каким-то замешательством. Он, видимо, не ждал объяснений, но был весьма тронут. Я не стал просить его о дальнейшей поддержке и только поблагодарил за помощь. В одном журнале моя повесть, кажется, понравилась, и хоть ее так и не опубликовали, но приняли меня в штат редакции. Так я угодил на журнальную войну.
Со временем стало ясно, что в этой бойне нет ни цели, ни героев, ни игры. Обычное дело. Господа превратили искусство в бизнес и сведение личных счетов. Первые два года я вкалывал как проклятый, приходил домой и не мог смотреть на свои рукописи, не мог видеть свое отражение в зеркалах, а противников считал кончеными уродами. Читать я не

мог: все казалось пошлым бредом. В редакции строчил PR-статьи, опровержительные статьи, обвинительные статьи, защищался, нападал и считал наличность. Свистопляска не замолкала даже ночью. Змеелюди струились и кусали, хрустели их позвонки под ногами.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница