Юрий Наумов г. Иркутск дыхание



страница7/10
Дата04.05.2016
Размер1.56 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
-- Слышь, Батон... А если она узнает?
-- Нет, вы только посмотрите на этого героя сексуальной революции! Ты должен грудью броситься на амбразуру, или чем другим, не менее отважным. Ты должен прийти к Ирочке и бесстрашно покаяться! «Мадемуазель! Я обвенерил Вас от щедрости душевной! Поедемте-ка, душка, в номера! Кутить пенициллином».
-- А почему ТЫ не хочешь к ней сходить? – иронично спросил Цыряк.
-- Я -- жертва обстоятельств. Я невиновен! Но если ты боишься, сходим совокупно. Кстати, ты точно уверен, что все было иначе? В смысле, не Ирочка тебя одарила?
Цыряк наморщил лоб. Вдруг его осенило.
-- Точно! Я же в конце апреля анализы сдавал. Ну, когда в бассейн за каким-то хреном записывался. Ничего не было.
-- И случилась Ирочка, и бысть тьма, -- кивнул Батон. -- У меня тоже выскочила эта фигня. Не хотел тебя расстраивать. Я, между прочим, не кувыркался в апреле, как ты. Короче: наша совесть чиста. Надеюсь, ты у себя дома никого не облюбовал?
-- Там облюбуешь... -- хмыкнул Цыряк. -- Папа упер на фазенду, пахать. Там как-то некого было. Ффух-х... Чушь какая-то приснилась. Гроб. Типа, меня хоронят.
-- Уж не задумался ли ты о пепелище? – воскликнул Батон.
-- Ну уж хрен, -- серьезно ответил Циряк. – Я Козерог. Я нахожусь под личным покровительством Сатурна, бога старости. Я всех переживу.
-- Позвольте спросить у Вас, как у персоны, приближенной к особе Сатурна: не желаете ли покурить?
Они удалились на балкон и провели пять минут в углубленном сокращении жизни. А

вернувшись обнаружили, что в квартире они не одиноки. Прямо на них смотрели две пары враждебных глаз; лица гостей выдавали склонность к активным играм в закрытых помещениях, и что-то подсказывало друзьям, что табак и венерические приключения – отнюдь не самое страшное, что может повредить их здоровью.


-- Покурили? -- спросил один из гостей. – Теперь поехали.
*
Спутники молчали всю дорогу. Приятелям не показалось, что сейчас -- лучшее время для бесед. Черный джип пронесся по городу и застыл во дворе большого дома. Пахло сеном.
Двое бритоголовых оставили пленников на первом этаже особняка и удалились. В комнате находился лишь стул и пепельница. Прошло несколько минут. Батон сплюнул и

закурил. Циряк суетливо огляделся и вперил взгляд в окно. Затем осторожно толкнул раму и забросил ногу на подоконник. Вдруг судорожно зыркнул через плечо.


Занавески входной двери распахнулись. В проеме, словно на сцене, возник сухопарый мужчина средних лет, одетый в черную рубашку и белые джинсы. Всплеснув руками, он театрально воскликнул:
-- Но где же добродетель того, кто уходит от противоречия и предает свой гений, не выстрадав его до конца? О русский бунт! Бессмысленный и беспонтовый!
Под взглядом сраженного иронией Батона Циряк сполз обратно на пол. Затрещали швы штанов.
-- О нет, друзья мои! Не надо отступать, хоть порох мы испортили слезами, -- продолжил Сухопарый. – Что смехотворная вам краткость бытия, да небеса в высокомерье идиотском? Оставьте, право. Предлагаю я свободу, но иного рода. Свободу бесконечную – от жизни.
Циряк насторожился. За спиной Сухопарого нарисовался мужичок, радостно скаливший зубы.
-- Избавь их от выбора, Сережа, -- мягко повелел Сухопарый. -- Господа вышли из народа, как из земли трава. Выбор их утомляет.
Сделавшись серьезным, Сережа связал студентов обстоятельно и нежно, словно мать, пеленающая позднего ребенка. Как ни странно, друзья ощутили, что путы внесли спокойствие в их томящиеся мысли. Хозяин дома взглянул на них с чувством удовлетворения и заметил:
-- Вот вы и стали землей: недвижимой и равнодушной. Не надо рыпаться. Сокрушу.
-- Ломать не строить, -- хмыкнул Батон.
-- Увы, -- развел руками Сухопарый. -- Я не твоя мама. Я как этот мир: умею только убивать. Я хочу донести до вас, что у меня есть миссия: сопровождать вас на пути к гибели. И не пренебрегать ничем, чтобы гибель ваша стала полезной. Это сказал один

сюрреалист. Сюрреалисты, они все знали.


-- Бред... -- мрачно отозвался Цыряк.
-- А я и не говорю логикой. Я говорю благородством.
И оседлав стул, приготовившись к долгой беседе, продолжил:
-- Итак, обратимся к фактам. Мы посетили смиренное жилище по известному вам адресу, и застали вас. Вы люди умные, понимаете сами: вернуться с пустыми руками мы не могли.
-- Мы ни при чем, если хозяин квартиры вам должен, -- сказал Циряк. -- Заберите все, я никому не скажу.
-- Ну, это уже не суть важно, -- улыбнулся Сухопарый. -- Я призываю вас принять самую простую сторону реальности. Это все равно как падающий самолет. Летит, парит в облаках, воплощенный прогресс и надежность, и вдруг -- пшик! Мокрое место и рой

мародеров. Разум человеческий, увы, слишком слаб. Он не может смириться с простым стечением обстоятельств. С отклонением, господа, простым отклонением. И потому

он изобрел фатум. Ежели вы уважаете разум, стало быть, это судьба. Отнеситесь к этому философски... Но, кажется, я могу вас понять. Ба, какая прелесть. Я могу, и мне дозволено! Узри, душа: все-таки есть какой-то бог.
-- И трепаться здесь вам тоже дозволено, коллега? -- с иезуитской улыбкой поинтересовался Батон.
-- Мне дозволено все, на что я способен. А способен я на многое. Вы же, напротив, не знаете своих возможностей. Значит, вам не дозволено ничего. Что касается меня, коллеги, то перед вами -- кандидат в доктора философии Ленинградского... А впрочем, это уже история. Я продолжил обучение в Тулунском университете, на факультете строгого режима. Где защитил диссертацию на тему «Как много дней встречается похожих».
А вот и пример. Видел я одного мужика, похожего на вас обоих. Это было... О, это было давно. Извините, образование не выпускает меня из щупалец беллетристики... Итак, представьте себе высокого мужчину прямодушной арийской внешности. Именно таким, господа страждущие, предстал передо мною Владимир – мой случайный попутчик, вошедший в полупустой вагон на станции Нижняя Верхонка. Поезд сообщением

«Закутск – Кармостроитель» передвигался сквозь летний дождь к конечной цели своего маршрута, а мы сидели в купе и за чашкой водки беседовали о делах житейских.


Всю свою сознательную жизнь Владимир вкалывал на кого-то: на любимое наше правительство, на свою жену, на хозяина конторы. Умишком и здоровьишком Бог вроде не обидел, да что-то не сложилось в характере. И был он мастер в душе своей копаться. Да не просто так копаться, а крючками правильных слов и кислотой самоиронии.
Но чтобы мой рассказ получился полным, следует отметить, что сначала Вова не работал. То есть работал, но это как сказать -- слонялся туда-сюда. По тусовкам всяким, водку пил где попало, девочек грязных пользовал. Потом случился с Вовой инцидент. Влюбился в одну прекрасную гопницу. И так серьезно полюбил он ее, что запели в душе у него сирены. А тут, откуда не возьмись, возник ее пользователь – парнишка гоповатый, друг ейного детства. И случился промеж ними конфликт. Застал их как-то Вова в позе doggy style. Ну, парень он был интеллигентный и скандалить не стал. Просто решил помереть. Только гопник тот не растерялся. И растопырив корявки свои, по всей грамоте подошел к поету нашему и уставшим таким голосом молвил: типа, не убью тебя, конь педальный, но покалечу, если ты от Манечки моей не отвалишь. Вообще-то хотел он бомбануть поета

нашего на дозу, потому что кайф бабулей стоит, но Вова, недолго думая, вызвал соперника на дуель. Биться они порешили на больших черных пистолетах, кои парнишка достать обещал. Только вот незадача: когда Вова, в церкви помолясь и стихотворенье прощальное намаляв, пришел на место поединка, то встретил он отнюдь не Дантеса своего, но четырех жлобчиков, кои отхерачили Вову по полной программе. Домой Вова

добрался только через сутки. Ну, что тут говорить? Женское сердце -- не камень. Навестила его любезная в больничке и там же полюбила его орально. Что означало, стало быть, помолвку.
Меж тем Вова пришел к грустному умозаключению. Стиха судьбоносного не написал, на дуели геройской не сгинул, и новый Лермонтов Михаил Юрьевич страданье его невоспетым оставил. Да и жену кормить надо, опять же. Вот и отправился Вова на стройку. Работать, так как был он правильный пацан.
В общем, так он и жил. Радовался, что не спился, как его друзья-товарищи. И какая беда, что нет ни денег, ни крыши над головой? Снимал он какую-то комнатенку. Отдавал за аренду аккурат половину зарплаты. Жена, ясен перец, покинула бедолагу.
Нежданно-негаданно здоровьишко Вовкино пошло под откос. Зима случилась особенно лютая. Прохватило его на стройке ветерком морозным, и -- ёпс! -- двустороннее воспаление легких. Самое поганое, что Вовчик сам не знал, чем именно он болен. Терпел до последнего, думал -- простуда. Ой, горе-горюшко!.. И вот пришлось скорую вызывать и знакомиться со славной закутской реанимацией.
Вернулся он с голодных больничных пайков оклемавшийся, но слабый и исколотый антибиотиками. Тут же узнал: работы у него больше нет. Хозяин не любил внезапные пропажи работников, пусть даже справка на руках имеется. Расчет ему не выдали. Жирная старая бухгалтерша, смачно отрыгнув, поведала, что деньги мыши съели, а когда прийти за расчетом -- спроси у директора Архибанка.
Из угла, Вовкой снимаемого, погнали его через пару дней. И так задолжал за месяц. К тому же наш арендодатель -- не дурак, хоть порой и сволочь. Смекнула хозяйка хаты, что с Вовчика взять уже нечего, раз он работу потерял и квелый весь. Вот и сказала: мол, позвольте вам выйти вон. Так, не оправдав гордого имени квартиросъемщика, убыл Владимир со шмотками своими к корешу армейскому. Да продержался у него недолго. У корешка-то целый зоопарк: две змеи (жена и теща), гиена -- сеструха да двое спиногрызов, и все это – на пару комнат хрущевского происхождения.
И поселился он на железнодорожном вокзале. Милиция особливо его не гоняла: одет в китайское шмотье, но чистый и вполне приличный товарищ. Не пил, опять же. Нашел кое-какую работенку: грузил -- разгружал, по сотне получал. И стал он не на шутку смурной.

Невезуха прет конкретная! И решил добрый Вовка, что надо бы ангелам-хранителям дать время оправдаться в глазах своего подопечного. Ведь не пьет, не ворует, грубым словом никого не зовет. А ежели не оправдается ангел, подумал Вова, тогда и делу конец: никому я не нужен. Пойду и утоплюсь, пока вода не холодная.


В таких мрачных мыслях забрел он однажды под старый мост, дабы проверить глубину речки, под мостом протекающей. Начал готовиться к отступлению из этой жизни. Ибо научен был горьким своим опытом, что без толку доверяться кому угодно, и тем более --

надежде. И женщина с таким именем, и та, чьим именем женщину назвали, неоднократно кидали Владимира с силою отнюдь не женской. Вот и решил проверить Владимир, какова глубина речки -- чтоб хватило ему и еще осталось. И было на его часах фирмы Raketa два

часа ночи.
Вот тут-то и случилось чрезвычайное происшествие! Едва спустившись под мост, Владимир вдруг услышал два резких хлопка: бах! бах! И чуть позже -- еще один. Он не сразу понял, что это выстрелы. После армейки -- то десять лет прошло, подзабыл стрельбища. Тут же послышалось, как хлопнула дверца машины и взревел мотор. Затем -- шелест шин. Уехали. Окончательно сойдя под мост, он увидел: на земле лежат два трупа. На каждом -- цепи золотые. Под ними -- лужа крови. Возле одного жмурика лежит кожаный чемоданчик. И были в том чемоданчике, господа хорошие, пачки зеленой бумаги. Конечно, это издалека была просто бумага. Мы -- то уже сообразили, что

находилась там казначейские билеты государственного банка США.


Что делать? Сработал у Вовки хватательный рефлекс. Схватил он зелень и рванул подальше от моста, к людям и свету. Отдышавшись и немного придя в себя, отошел Вова в кусты и пересчитал наличность. Четыреста купюр по сотне долларов каждая. Стало быть, сорок тысяч ненашенских денег. А нашенских ... Много. За такую сумму кто хошь башку оторвет.
«И завертелись его мозги от фантазии», -- заметил как-то раз уважаемый классик. Так или не так он заметил, не суть важно. Важно, что наш герой не столько фантазировал, сколько сомневался. Прикинул Вован: а что, ежели кипюры-то поддельные?.. К примеру, выйдет он на шлях, поймает тачку и расплатится липовым баксом? А ежели ребята, из пукалок

пулявшие, его найдут? И решил Владимир подождать утра в укромном уголке, а там -- была не была. Пойти в какой-нибудь каррент-эксчейнч да поменять на рубли. Все равно жисть без денег -- не жисть.


Пока поднималось Ярило, выжидал он в кустах. И заметил, как на место разборки подъехали две иномарки. Вышли из них быки, парой мумукалок перебросились, загрузили к себе в салон жмуров и укатили. Следы вроде бы никто не стал вычислять. А утром Вован пешкодралом доставил себя в один обменный пункт. Деньги он предварительно пересыпал в полиэтиленовый пакет, который всегда таскал с собой в кармане -- чтобы сесть где не положено, или спереть что положено плохо. Вот так, господа, мысленно

перекрестившись, выложил он перед молоденькой меняльщицей кипюру. С замиранием сердца ждал, как та отреагирует на дензнак. Проверка шла мучительно долго. По ходу Вован соображал, что ей скажет, если обнаружится подвох: мол, выменял на вокзале у

какого-то айзера. Примет не помню. Или можно придумать. Но только что делать с пакетом в руке? Там ведь еще множество великое бумажек таких своего часа дожидается.
Пока думал, меняльщица подсунула ему какой-то лист. Вовчик засветил свой адрес -- по которому не жил, и расписался. Затем получил много билетов отечественного казначейства.
Обалдев от столь удачного исхода, Вовчик хрустнул пачкой и двинул в другую меняльную лавку, где выложил уже четыре сотни. И вот, измотанный душевною напругой, добрел до гостиницы «Интурист», снял себе номер и, стало быть, забылся сном.
Продрых он до утра. На зорьке розовой покушал в ресторане и отправился поправлять недостатки внешнего вида. Постригся, приобрел костюм за семьсот баксов, ну, шузы

там крутые, да по мелочи еще. Вечером напился вусмерть. Однако по утряни встал вопрос: где хранить деньги? В банк, что ли, нести? Банкам Вован не доверял и правильно делал. Но держать пачки валюты в номере было опасно, поэтому приходилось ему таскать их с собой, а по большей части дома сидеть, то бишь в гостинице. Благо, там было все необходимое, чтобы носа не казать на улицу.


Чуть позже снял хатенку в центре. Деньги спрятал под половицу, предварительно разобрав пол в углу комнаты. А через пару дней встретил на улице старую знакомую -- ту самую Надежду, Надю, бывшей одновась его супружницей законной. Та, само собой, офигела: ба! Крутой Вольдемар стоит перед ней! А часы-то, часы! И пошли они в ресторацию, и была у них снова любовь, как в том кратком медовом месяце, под конец которого молодая супруга сбежала с Вовкиным корефаном-дальнобойщиком. Была Надюша напрочь хороша. И выдала она такое порношоу, что Вовчик только смог

произнести: «Надюша, ты -- мечта всей моей жизни!» И пал, сраженный десятым оргазмом.


Весь следующий день они провели в магазинах. Одевали Надю, естественно. Слетали на пару дней в Москву, потому как даме вовкиного сердца не понравился узкий репертуар местных шопов. Десять тысяч зеленых бухнул в нее наш миллионщик. И в таком

шоп-галопе прошел месяц их совместной жизни. И однажды он, конечно же, мои дорогие, не застал свою возлюбленную. И денег, между прочим, тоже. Выболтал, придурок.


Ровно через несколько часов и сколько-то минут в дверь вовановой хаты позвонили. «Одумалась!» -- решил он. И распахнул ворота во всю ширину своей незамутненной души, и в тот же миг в его лобешник прилетела неслабая плюха.
Очнулся Вова, сидя связанным собственным гламурнейшим галстуком. Напротив, с ленинским прищуром глядя в его лицо, сидели трое бандитов. Да, господа, то были

они. И вопрос их был предсказуем: «Где баксы?»


Вовчик смекнул, что врать тут бесполезно. И выложил им всю правду-матку. Мафиози выслушали его с большим интересом. Затем старшой встал, вынул нож и перерезал галстук. Ничего не сказали. Вован остался сидеть в смутных размышлениях. Даже адрес родителей его благоверной не спросили, а ведь Вовка собрался уже корчиться под пытками, как партизан.
А Надюша-то вернулась. Расфуфыренная, ласковая. Вовчик все ей рассказал. Она испугалась не на шутку. Сказала: «Вовочка, ведь ты сам бабло скоммуниздил. Давай,

ты сходишь к тем ребятам и скажешь: мол, я виноват? А я тут не при чем. А деньги я тебе сейчас верну. Там, правда, немного осталось ...» Но подумав и помучившись, Вовчик впервые за всю свою жизнь отказал женщине. Так она и ушла. А приходила она, оказалось, чтобы стащить золотые вовкины часы. Вовка понял это, лишь когда за ней закрылась дверь.


Тут как раз встретил родича из Братска. Тот предложил ему поработать в тайге. Недолго думая, Вовка согласился. Вот теперь едет на новое место работы. А в Тайшете был, чтобы узнать у родителей драгоценной, не появлялась ли она? Душа-то болит по ней, хоть и

стерва она. Но исчезла, и весточка последняя приходила полгода назад. «Наверное, нашли ее, -- философски заключил Владимир. -- А жаль ...» И тут же, удалившись в тамбур, надиктовал на мой аутоскрайбер свою повесть. Я сохранил ее... Включаю, слушайте.


Аутоскрайбер, поблескивая серым металлом, лег на стол. Тихий бархатный голос произнес:
Есть женщины, которые внезапно меняют мужскую жизнь. Мелькнет в толпе знакомое лицо -- и вдруг происходит что-то чистое и почти фантастическое, словно свежий ветер врывается в пророкуренную кухню. И неожиданно понимаешь, что очень устал, что жить

так, как жил раньше, больше нельзя. Это женщины, небом посланные нам на помощь.


Алексей всю жизнь мечтал оказаться в Штатах. К двадцати годам он окончательно понял, что не успокоится, пока не уедет за океан, -- туда, где сверкала в солнечном свете страна его мечты. Как говорят в народе, кто хочет, тот имеет. Вскоре Алексей оказался на Брайтоне. Намеренно просрочил визу, лег на дно, остался. Семь лет прошли как кошмарный сон. Байки о заокеанской свободе словно корова языком слизала. Устроиться на приличную работу было невозможно, к тому же русские дружки быстро посвятили его в свой образ жизни. Но опять же повезло. В один прекрасный день, едва не умирая от

скверного настроения и такого же самочувствия, он повстречал друга своего отца. Тот бизнесовал по-тихому, и, наскребя в душе остатки сострадания, вручил Алексею деньги на обратный билет.


Закутск принял блудного сына. После смерти отца, произошедшей в отсутствие Алексея, остались кое-какие деньги. Кроме того, мать продала квартиру их деда, так что небольшие средства к жизни наличествовали.
Целыми днями он бродил по городу. Эта привычку он сохранил с Нью-Йорка: город

производил на него магнетическое влияние. Он мог гулять многими часами, просто так, ради передвижения. Или ради мыслей: попадая в незримый поток, следуя в нем, точно в лодке. Если в конце пути попадался знакомый бар или кафе, он заходил перевести дух.


Так проходили его дни. Матери досаждало холостяцкое поведение Алексея. Анатолина, подруга матери, взялась устроить его судьбу. Старушка была идейной сводней, заботясь о продлении рода человеческого и за деньги, и вообще. Несколько раз она пыталась

подсунуть Алексею потерявшихся средь поисков девиц, алкавших семейного счастья, но жениха от них поташнивало. А однажды в августе, сидя в баре и разговаривая с Вовкой, он услышал от него приглашение. «Завтра будет небольшая вечеринка у Милки. Придет толпа стильного народу. Милка -- клевая баба. Приехала из Киева недавно. Хата у нее тут... Батьки в Хохляндии остались. Крайне загадочная девушка. Тебе понравится».


Алексей тут же забыл о приглашении. Но вечером следующего дня, бесцельно слоняясь о городу, вдруг вспомнил. Появился вовремя: вечеринка была в разгаре.
Вовка тут же представил его хозяйке, очень красивой девушке с чувственными губами, искрящимся взглядом и волосами цвета полтавской ночи. Она выглядела слишком мечтательной, слишком любезной, чтобы принимать всерьез происходящее в ее доме, ибо в те мгновенья она пребывала на Луне. И Алексей был рядом с ней. Как два забытых астронавта, они бродили по невесомой поверхности, наблюдая, как голубая планета сходит с ума -- среди войн, огромных богатств и голода, где даже церкви воюют, а священники благословляют идущих убивать.
Они молчали, лишь иногда встречаясь взглядами. Тонкая связь, установившаяся между ними, не требовала разъяснений. Он пригласил ее на танец.
Мягкий жар исходил от ее тела. Тонкое платье не могло скрыть ее влекущее излучение. Они молчали, и когда закончилась мелодия, отошли в сторону и сели подальше

от стола. Разговор начался сам собой. Та беседа не была для Алексея чем-то потрясающе-новым. Он уже понял, что именно эту женщину он искал долгие годы. Все стало ясно, точно ветер снял паутину с окон. Они тихо венчались словами, слушая, как за окном шумит ночной город. Говорили обо всем. Время таяло у них на губах. Позже Вовка доверительно сообщил Алексею: «Ты не особенно обольщайся. Девчонка она классная, но понимаешь, слишком много про нее болтают. Вроде бы она стоит на учете в КВД. СПИД, чума века».


Алексей не особенно встревожился. Решил все выяснить сам. Пришел в дом Милы на следующий день. Вновь они долго беседовали, и наконец она, сжавшись и глядя на

него полными страдания глазами, произнесла: «Да».


Ее история была легко понятна Алексею. Небедная семья, иняз, наркотики, СПИД. Бросила Киев, уехала в Закутск, пытаясь сбежать от самой себя. Мечтая изменить

обстановку, влить в кровь новизну другого, далекого города, затерянного -- ей казалось -- в огромной тайге. После своего признания Мила произнесла: «Теперь ты можешь уходить».


Алексей присел на корточки, взял ее руку в свою и сказал:
-- Я никогда не уйду от тебя. Зараза к заразе не пристает,-- сказал он, солгав насчет последнего обстоятельства. Душевных мук ей было уже достаточно. Через несколько дней он разбудил ее рано утром, присел на краешек кровати и сказал:
-- Я написал одну историю. Хочешь послушать?
Она подложила локоток под голову, улыбнулась и качнула ресницы.
Алексей перевел дыхание и, откинувшись на подушки, начал читать.
*
Зима в Гефсиманском саду
На перекрестке двух улиц столичного пригорода, в дворике у красного кирпичного дома,

хоронили актрису. Президент наблюдал вынос тела из окна серого "Вольво", взятого на время у кого-то из администрации. За рулем сидел начальник службы безопасности. Кажется, больше никто не знал об этой самовольной вылазке в мрачный городской день. Навязчивое внимание хуже одиночества.


Скромный "Вольво" почти не выделялся среди грязного, заплеванного чахлым снегом асфальта. Голый январский дворик, пронзительный воздух. Еще один год Войны.
Мертвое тело, появившись краешком в разболтанной лодке гроба, будто ударило

человека в машине. Хотелось пить, растворяясь в воде, как однажды выразил он свою тоску -- лет в восемнадцать он считался подающим большие надежды поэтом. Президент оглянулся, пытаясь оторваться от дикого зрелища. Победители... Теперь они пришли сжечь ее. Навсегда.


Народу было много. Самоубийство заметной персоны, думал президент, весьма полезная для народа вещь. Развлекая, возвышает в собственных глазах. Или своей животной интуицией они чуют, что самоубийств не бывает, есть только убийство? Но чем им гордиться?.. Они были статистами, в лучшем случае -- орудием. Банально, но, в сущности, вся жизнь -- замедленное самоубийство, прикрытое иллюзиями, здоровым сном и иногда "нездоровым сексом" -- как называла она, уплывающая в лодке, любую длительную связь двух людей, научившись у других одиночеству и доведя его до абсурда. Горсть таблеток в ее руке была естественным финалом акта самозабвения.
Тридцать шесть лет... Ах, она бесспорно гениальна... Ах, стерва... Как долго они жрали подробности ее пути к смерти. Настоящая, признанная актриса, в жизни Мария патологически не умела врать. Как все из немногих людей, которых он любил. Впрочем, немногие -- неподходящее слово. Она была единственной.
Президент с трудом удержался от желания закурить, попросив сигарету у водителя. Это было бы слишком театрально. Пора отдохнуть от пьес. Марию уже выносили из ярко освещенной тайны подъезда, укутанную в бело-красно-черное, выносили из белого, как

36 лет назад. Сейчас они плетут вокруг нее свои речи (красное), а потом отвезут в крематорий. О мертвых или хорошо, или... Вздор. Мертвых нет. Есть только те, о ком забывают.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница