Юрий Наумов г. Иркутск дыхание



страница6/10
Дата04.05.2016
Размер1.56 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Сегодня мне предстоит, используя кастовое положение, написать две stories для таблоида «Блядуница». Редактор выдал мне 100 долларов авансом. По 50 баксов за рассказ -- совсем не плохо, учитывая закутские расценки. Главное -- обойтись без заморочек, поскольку рассказы будут опубликованы в газете.
Вперед.
System is loaded/
WELCOME to the LINGA SHARIRA WORLD.
R:zone31415:pscode/block24 --

channel:OWN/056/rune25/KLHNS*********


ENTER
Roberto ruba roba sua
Проверка связи
WRITER-LOCATOR IS ACTIVATED
ok
ARE YOU SURE?
Дура астральная
ERROR 101 /Not [fuck you] command required/
ДА
THE RING IS WON
ДА
*
Журналист Ладонин слегка покачивался на остановке трамвая «Железнодорожный вокзал». Его давно не покидало ощущение, что трамвай уже подошел и он следует в жестяной коробке, под завязку набитой потными и не всегда здоровыми телами.
Мысли его уплывали через мост в сторону Центрального рынка, где его ждет (точнее, совсем не ждет) автобус четвертого маршрута. Ладонин снимал жилплощадь в

отдаленном районе. Его мизантропия, все более развивавшаяся с годами, требовала окраин.


Ладонин любил жару. Он считал себя огнепоклонником. Любовь к высоким температурам резко выделяла его из сообщества местных граждан. Ладонин был приезжим, окончательно приезжим человеком. В Закутске он жил двадцатый год, пять лет назад город ему окончательно опостылел, через два года он все-таки к нему привык, а не давеча как прошлым летом понял, что везде будет иностранцем.
Его нынешнее покачивание было вызвано тремястами граммами водки и бутылкой местного пива. Употребление случилось на дне рождения его приятеля Ивана Беросовича Берклина. Собственно день рождения отшумел вчера, а сегодня был опохмел. Как водится, лечение переросло в новую болезнь и теперь Ладонин не сомневался, что завтра придется отдать последний червонец на бутылку того же бухла, убивающего медленнее водки, но столь же безошибочно.
Следует заметить, что в Ладонинской жизни царил полный абзац. Предыдущий абзац, связанный с его женитьбой, развивался с мягкой наклонностью кошмара, и Ладонин вознес хвалу звездам, поставив в нем точку. Теперь у него была работа -- не слишком

высокооплачиваемая и, в сущности, заключающаяся в бросании камней в болото, пожиравшем все его время и силы. Выхода из финансового тупика не предвиделось,

поскольку время было потеряно, безумные творческие проекты уже лет двенадцать как утратили возможность кредитования, и приятели его, срубив бабки в тумане перестроечных времен, предались гламурному гниению за трехметровыми заборами своих вилл.
Три дня назад Ладонину предложили опубликоваться в братской могиле – альманахе под названием «Творчество молодых». Ладонин не был молодым. Он был многократно битым

сорокалетним мужиком, не избежавшим ни одной из ловушек расейского бытия. Гонорар за публикацию не предвиделся, потому Ладонин отказался сразу, и стало ему необычайно отчаянно. Безнадега придала ему ясности; в этот час, ощущая особенную тяжесть в

нездоровом сердце, Ладонин вдруг подумал о всех женщинах, посещавших его жизнь, и ему стало грустно. Взгляд его упал на высокую брюнетку в головокружительном белом топике, явно домашнюю животинку, вертевшую попкой справа от него. Блондинок

он не любил принципиально. Блондинок любят все. Ладонин присел на корточки и, заглянув в ее безумно синие глаза, льстиво произнес:


-- Девушка, это вы не позвонили мне на прошлой неделе, когда я вас не ждал?
Несмотря на исключительную глупость ситуации, брюнетка повернулась и с козьей улыбкой пропела:
-- Извините, меня подруга ждет...
-- К черту подругу, -- прошуршал Ладонин и коснулся ее руки. -- Поедемте ко мне.
Девушка вздрогнула и, вероятно, вспомнила о рыцаре в белом Мерседесе, который должен был когда-нибудь к ней явиться. Ладонин не походил на белого рыцаря. Он

походил на пропыленного ландскнехта, возвращающегося из провального похода. 18-летнее дитя дернулось с неподражаемой нервозностью горожанки. Ладонин замер:

ему хотелось сказать ей несколько неприятных слов, но так как последнее не входило в его привычку, он лишь сжал губы и устало улыбнулся.
Мимо следовали уголовные рыла местного мужского населения. Тошнотворно вонял дым из мини-шашлычной. Народ, прибывший с дачных плантаций, томился на остановке. Народ с красными пятнами на лице, народ, не переносящий жару и холод, но переносящий специфический запах страны.
-- И это -- воля, -- пробормотал Ладонин, поднимаясь на ноги. -- И это лучше, чем тюрьма.
Внезапно он почувствовал, как его сердце провалилось в бездну. Последовал медленный и страшный удар крови. На самом подъеме сердце замерло, сжалось и словно выстрелило в мозг. Перед глазами поплыл красный туман. Ладонин почувствовал, что падает. Но земля была мягкой словно пух; в минуту воздушного скольжения он успел заметить время на

вокзальном табло: 16.25.


*
Он обрел равновесие столь же внезапно, как утратил его. Вокруг все было прежним; ум приобрел потрясающую ясность. "Это озарение", -- усмехнулся он и почему-то оглянулся через левое плечо. В тот же миг он замер. Слева от него стояла женщина необыкновенной

красоты. На гордой высокой шее поднималась, будто на мраморной колонне, лицо богини. Золотые волосы отливали солнцем; в черных глазах он уловил надвигающуюся ночь. Пурпурного цвета платье, доходившее почти до пят, не скрывало, а лишь подчеркивало ее совершенное тело. На миг Ладонин удивился тому, что эта дама стоит здесь, на обыкновенной заплеванной остановке среди торгашей, бичей и дачников, замордованных жарой. Она могла сойти с тонущего «Титаника», только что дотанцевав

вальс с молодым гвардейским офицером или аристократом, транжирящим последний миллион. Но в Закутске нет моря, и «Титаник» тут же отчалил от воспаленного воображения Ладонина. Окружающие -- люди, здания, деревья – мгновенно поблекли, став серыми, все -- одного цвета, будто город заполонила армия или толпы амнистированных зэков, с которых забыли снять робы. Женщина не спеша повернула голову к Ладонину. Ему захотелось упасть на колени и целовать кончики ее алых ногтей; нестерпимо жаркая волна, исходившая от ее фигуры, душила его, ввергала в экстаз и анабиоз одновременно; в этом величии не было ничего человеческого и вместе с тем в

ней было все, что он так давно искал в женщине. Она улыбнулась скромно и будто бы мельком.


Ладонин отвернулся, но не смог выдержать пытку. На ватных ногах он приблизился к даме и что-то сказал; что именно, он сам не разобрал, но это было не важно и,

судя по благожелательной улыбке привокзальной мадонны, он произнес то, что нужно, а ведь ему всегда так трудно давалось первое знакомство.


-- Вы...-- вдруг прошептал он.
Дама взглянула на него так, что Ладонин вмиг забыл о своей принципиальной холодности к блондинкам.
Больше ничего не говоря, Ладонин взял ее руку в свою и оглянулся. Его охватило желание немедленно бежать, уносить отсюда свою женщину, чтобы ее не сожрали прежде чем он проснется.
*
-- В Новый микрорайон?
Ладонин впился взглядом в водителя «шестерки», припаркованной к асфальтовому берегу у зала ожидания. Водила ответил ему ленивым взглядом: жара, мол, достала, да и все вы со своими окраинами.
-- Четвертной устроит?
Не издав более ни звука, Ладонин открыл заднюю дверцу и галантно предложил Даме втиснуться в салон. Внутри шестерка неожиданно оказалась более просторной, чем казалась снаружи. Ладонин смог свободно раскинуться, прижимаясь бедром к покатой горячей плоти незнакомки. Когда побитый временем шарабан выбрался на мост, он

ощутил теплое вторжение в свои чресла. Он не обернулся, догадавшись, что рука Дамы скользнула в его старые «ливайсы». Ладонин метнул встревоженный взгляд в затылок водителя, но компактная костяная коробка, покрытая короткой рыжей щетиной, все так же

лениво покачивалась на шее. Ее хозяин явно ничего не замечал. Потрясенный этим фактом и своими ощущениями, он утопил свою руку в золотом шелке волос и почувствовал, как невыносимо сладостный ожог освобождает его от пытки терпением. Дама взглянула на Ладонина. В ее глазах сверкали огоньки.
Когда машина подъезжала к нужному подъезду, Дама уже кипела. Они вошли в квартиру и сразу повалились на диван. Началось безудержное соитие. Тьма приходила и уходила, свет появлялся и таял, но они не могли остановиться. Звезды свистели точно пули, и сутки пролетали как курьерские поезда.
Так прошло их время. Когда наступил отлив, они легли рядом и задремали. Ладонин вдруг вспомнил, что сегодня или вчера должна была венчаться его бывшая супруга, считавшая Ладонина антихристом. «В двадцать пять баба девица опять», усмехнулся он. Ему стало легко и грустно. Время текло беспрепятственно, не задерживаясь в его сознании. Он ностальгически смотрел за окно, где тонкий, ранимый вечер растворялся в непроглядной ночной тьме.
Ему вдруг показалось, что это последний вечер его жизни. Когда уже не было сил и оставалчся только огонь, не нуждавшийся в прикосновениях плоти, они откинулись на подушки и долго лежали, глядя в себя. Майя -- он не спрашивал ее, но почему-то был

уверен, что зовут ее именно так, этим затасканным по богемным подвалам древним именем -- приподнялась на локте и тихо спросила:


-- Расскажи о своей первой любви.
Ладонин улыбнулся и закрыл глаза. Он не любил отвечать на интимные вопросы -- было скучно и стыдно говорить о такой ерунде, но в этот раз сказал легко, еще легче, чем отверзлись проржавевшие врата на плотине его памяти:
-- Если ты хочешь...
Собираться с мыслями не пришлось. Он упал в свою речь, его ничего не держало -- ни мысль, ни слово, ни даже внимание к собеседнице.
-- Первой не помню. А последней уже, наверное, не будет, -- легким голосом произнес он. -- Вот, разве что один случай... Это было в девяностом. Тем летом мне исполнилось тридцать. Я работал в одной конторе, купи-продай. В августе отвоевал себе отпуск и, так

как незадолго до этого развелся, скучал. Погожим ослепительным утром мне позвонил приятель Паша и предложил позагорать. Паша был обыкновенный местный недоносок, он считал себя вором по жизни в свои неполные двадцать. Я презирал Пашу всем сердцем, но

его сестра Ира сводила меня с ума. Трудно было поверить, что такое прекрасное создание могло быть сестрой Паши. Наверняка за их матерью водился грешок. В общем, несмотря на легкую личную неприязнь, я был не против пива, солнца и иллюзии полноты бытия.
В полдень мы уже вовсю поджаривались под солнцем, растянувшись на песочке и лениво обозревая женщин на пляже. Дамочки были так себе. Новоиспеченные студентки и абитура принимали журнальные ракурсы, томно заглядывая на мужиков. Домохозяек пасли мужья; на их лицах было написано выражение брезгливости. Я смотрел на них думал: если что-то нас всех объединяет, то это, конечно, не политика, не государство и не религия. Эти вещи всегда только разводили по разные стороны окопа. Тогда что? что под внешней оболочкой? что устанавливает перемирие на время и почти случайно, среди всех каст и заблуждений? Почти случайно, потому что не может быть ничего случайного в этом маленьком проклявшемся мире. Наше самоуважение вечно воюет со здравым смыслом. В этих мыслях я встретил вечер.
В день, когда я впервые увидел Ирину, на ней был короткий халатик, открывавший ее прекрасные ноги. От моего внимания не ускользнули и гитарные бедра, и грудь, на которую можно поставить бокал с вином без опасений, что прольется хоть капля.

Думаю, она специально одела именно этот халат. В спальне я заметил другой, попроще и подлиннее, а ведь мать с ними не жила, да к тому же я позвонил Паше заранее, трубку взяла она и мы немного потрепались о том, о сем. В общем, я напросился в гости.


Войдя в ее прихожую, замер. От запаха ее волос меня повело. Взглянув во влажные черные глаза Иры, я поцеловал ее руку как последний дурак. Интересно, подумалось мне, скольким уродам она помогала этой прелестной ручкой? Меня чуть не вырвало, но

отвращение длилось лишь пару секунд и каким-то извращенным образом компенсировало само себя возбуждением. Если б нее братец, я бы плюнул на тургеневщину и запустил волосатую лапу к ней под халатик. Там, клянусь Эротом, меня ждала полная готовность. И словно чуя неладное, Паша с тех пор мешал мне пообщаться с сестричкой. Это

удивительно... Тогда, в прихожей, во мне сверкнула мысль о том, что если я предприму попытку дать портрет этой женщины, то любое описание будет пошлым, приземленным, одним из тех, над которым пускают слюни озабоченные дауны.
Я говорю о ней сейчас, а мысль та же, во всей красе отчаяния и безысходности. Я думал об этой женщине так много, что пришел к бесполезности слова. Да, я могу рассказать о своих чувствах, но понять их полно, понять их правильно смогу только я. У каждого своя

жизнь. Говорить с другими значит использовать материал, понятный им, но у многих нет такого материала, или точнее -- он свой, а абстрагировать способен не каждый, если это не касается денег. Потому я говорю об Ирине так, как я ее увидел, о ее фигуре и своих догадках, но не о себе, хотя без меня не было бы этих слов. Иногда мне кажется, что без

меня не было бы и Ирины, как, впрочем, и этого мира -- для меня. Все это звучит мудрено, потому я наполняю воздух вполне доступными штрихами. В образе женщины, которую очень хочешь, есть что-то от святынь племени, тотемов и табу. Ее воздушный образ все переменил. Я больше не мог оставаться на грязном пляже, у загаженной воды, в обществе Паши. Последний вдруг завел разговор о восточных единоборствах, поскольку он считает себя крупным специалистом в этой области. Я поднялся, оделся и, наскоро попрощавшись, сославшись на дела, двинул в город.
Солнышко припекало, даром что было шесть часов пополудни. На площади Бахуса жирные тети и их детишки кушали мороженое. За решеткой вольера как больные обезьяны прыгали теннисисты, гоняясь то ли за мячом, то ли за упущенным счастьем. В любом случае, они подражали именно мячу. «Подражай судьбе», -- глубокомысленно сказал я себе самому и глядел в небо до тех пор, пока не достиг перекрестка. Привлеченные блеском лысины вождя, над гранитным черепом кружились вороны. Точно пульсирующий нимб, черный круг то сужался, то рассыпался вширь, и Ленину было все равно. Я почувствовал, что побаливает сердце. Так бывает иногда, когда я пытаюсь избежать неизбежное. На фиг подражания. Или живешь, или подражаешь... Побродив немного по пыли и прохладе книжного магазина, я вышел на улицу и влился в толпу.
Улица Торговая показалась незнакомой. Встретив у Детского мира Ирину, я не удивился. Дальше все было как в тумане. Я вновь обрел способность трезво оценивать время и пространство лишь утром следующего дня. Это было общее время, общее пространство, не похожее на мое, исчезнувшее ночью. Я помнил, что мы сидели в каком-то кафе, говорили, потом танцевали, прижавшись друг к другу как похотливые пингвины. Почему-то запомнился разговор. Я могу воспроизвести его с точностью до буквы.
-- Ты никуда не спешишь? -- спросила она, помешивая в бокале шампанское, чтобы

выпустить пузырьки.


-- Нет. Я не спешу даже когда спешу.
-- Интересное признание. Это значит, что у тебя нет целей в отношении других людей. Тебе ничего не нужно от прочих. Ты не советский человек... У нас ведь еще сто лет будет совок. Слушай, ты что – и впрямь не хочешь кого-то убедить в чем-то, что-то изменить в жизни?
-- Что я могу изменить? Болезни, смерть, одиночество -- все останется. Давай лучше

сменим тему. Лучше скажи мне... Ира, ты хочешь меня?


-- Да, -- легко ответила она. -- Я люблю городские цветы. Те, что между плитами и сквозь

асфальт. Полевые мне как-то не очень. Их всегда слишком много. А розы, хризантемы -- это вульгарно. Как фальшивые блонди на рынке. Я в детстве любила собирать цветы здесь, в городе... Находить их, приносить домой. Они самые чистые. И стойкие. Стояли

неделями на подоконнике у меня в комнате. Я понял ее. Потом было такси, спальня... и ощущение последнего, внезапного, сумасшедшего счастья.
Да, это было восхитительно, однако и скоротечно. На следующий день я позвонил ей, но нарвался на Пашу. Тот что-то пробубнил в ответ недовольно-рассеянным голосом, сказал, что Иры нет. Уехала к подруге. Подруга работает в каком-то санатории -- то ли в «Эдипе», то ли в «Плексусе», в общем, там было что-то фрейдовское и подозрительное, и подруги ли там? -- подумал я, но все равно ничего нельзя было исправить, и я решил ждать. Был уверен, что та постельная вспышка не была случайной, что должно быть продолжение, не может быть моя жизнь настолько перекошенной.
Она появилась через неделю. Отпуск закончился, август тоже. Мы встретились у меня днем. Я чувствовал себя больным. Сумасшедшее, затаившееся в крови возбуждение отрывало от реальности. Нет, все не могло быть таким... Она -- свободная женщина, она только Богу принадлежит, твердил я себе, боясь, что все кончится с последним ударом пульса, она не моя, не моя.
Она ушла ночью, совершенно измотанная и счастливая. Я чувствовал себя самоубийцей, останавливая для нее такси. Она уезжала. Не в соседний район -- в другую жизнь, куда мне входа нет. И я содействовал ее бегству.
Месяц прошел в шутливой болтовне по телефону. Я прибегал с работы домой и, едва успев прожевать кусок хлеба, набирал ее номер. Паша где-то пропадал, и нам никто не мог стать помехой, кроме тех загадочных обстоятельств, что всегда мешают быть рядом с

любимыми. Я был один из ее коллекции. Не больше. По-своему забавный -- таких у нее, наверное, не бывало. Вот и все. Через неделю посадили Пашу. Еще через десять дней Ира укатила с каким-то бизи в Москву. Больше я ее не видел. Все чаще мне кажется, что я пережил самого себя на пять с половиной лет.


Майя откинулась на спину и, положив руку Ладонина на свой горячий живот, произнесла без всякого выражения в голосе:
-- Гиппократ, излечивший много болезней, заболел и умер. Халдеи многим предрекали смерть, а потом их самих взял рок. Александр, Помпей, Гай Цезарь, столько раз до основания изничтожавшие города, потом и сами ушли из жизни. Гераклит, столько учивший об испламенении мира, сам наполнился водой и, обложенный навозом, умер. Демокрита погубили вши, Сократа -- другие вши. Так что же? -- Сел, поплыл, приехал,

вылезай.
-- Сулла тоже помер от педикулеза, -- автоматически добавил Ладонин, соображая, что Дама цитирует третью главу «Медитаций» Марка Аврелия.


-- Сказки, -- сказала она. -- Златовласый Воитель скончался от старости, а все эти разговоры о его вшах -- не больше чем ироническая метафора. Я помню...
Ладонин напрягся. Будет очень забавно, подумал он, если мадам окажется сумасшедшей. Впрочем, ее это не портит.
-- Кстати, о Сократе, -- заметила она. – Антонин вшами назвал людей. Ради Бога, объясни мне, что заставляло тебя суетиться?
-- То есть? -- автоматически переспросил Ладонин, но сказавши первое слово уже понял, что она чертовски права. Прошлые годы развернулись перед ним, и увидел он лишь пустое беспокойство. То обстоятельство, что Майя использовала прошедшее время, показалось ему данью излишней литературности, если не сказать -- любви к исповедям. Но ведь исповедоваться должен был он!
-- Странные вопросы для женщины с таким именем, -- парировал Ладонин. И про себя добавил: странная тема для людей, проведших больше суток в объятиях друг друга, но и это обстоятельство показалось вдруг ему естественным и даже умиротворяющим. Не

дождавшись ответа, Майя продолжила:


-- Все проходит, одно за другим. Как облака. Бесполезно бегать вдогонку. Если б ты не суетился, то мог бы увидеть все в первозданном виде. Все как одно целое, без финиша и старта.
Ладонину захотелось курить, но сигарет он не нашел и лишь хрипло заметил:
-- Нелогично. Потому и мудро.
И вновь подумал: где их, таких гетер новогреческих, готовят? Да и не та я птица, чтобы обрушивать на меня сей плод спецкурсов по обольщению. Марк Аврелий и Кама Сутра с фитнесом впридачу.
Тем не менее он с удовольствием заметил, что по всему телу его, от макушки до пят, растекается тепло блаженства, истоки которого покоились в абсолютном доверии к этой женщине, -- в столь заповедной, такой родничковой мечте, что Ладонин почувствовал себя Адамом в Евином чреве -- ибо скорее всего, решил он, так оно и было. Бог зачал Адама, познав первого человека, и человеком была женщина. Да, ко многим ухищрениям пришлось прибежать творцу, чтобы распространить дезу о своей бесполости. Ладонин

почувствовал себя голым, абсолютно голым.


-- Насколько я понимаю, -- не унималась Майя, -- главное для тебя -- образы и настроения. И, может быть, слова. Все остальное -- суета и мусор. Ты не хотел ни славы, ни уважения. Но каждый свой день проводил на помойке. Зачем ты предавал себя?
-- Прости. Я продаюсь, потому что у меня нет денег. Я пишу о себе, чтобы не сводило скулы, но это сводит с ума. Прости. Я лепил из мусора формы. Я хотел быть понятным.
-- Они все поняли по-своему. Они не поняли ничего.
Ладонин замолчал, не успев придумать себе оправдание. Ему нечем было возразить.
-- Не нужно было разговаривать с людьми, -- заключила Майя. -- Нужно было разговаривать с Богом.
Ладонин откинулся на спину.
-- А что я могу сказать Ему? Он родил меня и Он убьет меня. А в остальном я хотел бы, чтобы Он обо мне не беспокоился.
-- Трудная жизнь.
-- Но это лучше, чем легкая смерть. Знаешь, я так много мечтал об этой стране в детстве, читая Пушкина, что омертвел едва столкнувшись с действительностью. Я долго был призраком. Я призрак, может быть, и сейчас. Однажды в Астронете я наткнулся на один случай, произошедший с двумя несчастными -- казалось, они могли дать ответ на все мои больные вопросы.
В день, когда началась эта история, cтудент третьего курса Андрей Цырчуковский, более известный под именем Цыряк, сидел на железной кровати и без удовольствия жевал резинку. Квартира, которую он снял на пару со своим приятелем Батоном, бесстрастно

внимала нежаркому свету дня. Батон укатил в четверг к себе в Краснопопийск, чтобы привезти оставшиеся вещи. Учебный год только начался. Батон так поторопился ухватить жилплощадь, что прибыл в Закутск в августе и почти налегке. Он должен вернуться



сегодня, в субботу. Цыряк с нетерпением ждал Батона. Для приятеля у Цыряка было пренеприятнейшее известие.
В это золотистое сентябрьское утро Цыряк проснулся в ужасном настроении. Еще позавчера жизнь была легка и удивительна. В четверг он договорился с Батоном о кратком сексуальном визите к студенткам факультета психологии, ибо девочки уже открыли для себя Генри Миллера. Утро пятницы сразило его, едва он вознамерился справить малую нужду. Все летело к чертовой матери и, видимо, надолго. Батон возник внезапно. Находясь в глубокой подавленности, Цыряк прослушал, как тот отпер дверь и по-кошачьи пробрался в комнату.
-- Ррррота подъем!! -- заорал Батон.
Цыряк вздрогнул и поморщился.
-- Мсье уже бодрствует? -- свежим баритоном осведомился прибывший. -- А вот меня до полудня беспокоить не рекомендую. Не забудьте на будущее, плиз.
И едва Цыряк собрался с мыслями, как Батон скрылся в совмещенном санузле.
*
Он вступил в гостиную и произнес со спокойной глубиной философа:
-- Странная штука -- невинность. Вот сидишь, никого не трогаешь, а какая-то гадина к тебе подбирается. У тебя нет такого ощущения?
Цыряку стало еще хуже. Собравшись наконец с мыслями, он тихо произнес:
-- Не ори, баклан-философ... Слышь, Батон. А ведь мы залетели.
-- И кого ждем? Девочку? -- весело поинтересовался Батон.
-- Похоже на сифон.
По плохо выбритому лицу Батона промелькнула заинтересованность.
-- И кто ж тому виной? И почему «мы»?
-- Ты что, забыл, как мы на майские имели Ирочку? -- почти с отчаянием выкрикнул Цыряк.
-- O-la-la... La belle dame dans merci*. Суровое дитя налаженного быта. Ирочка-монстр, как ее папа, судя по откликам на могильных плитах. Чего о ней беспокоиться? Лучше скажи, от кого ТЫ поймал.
*Красавица без благодарности (франц.).
-- Спроси чего-нибудь попроще... Весь апрель был сумасшедший какой-то. Наташка? Ленка? Светик? Да фиг их разберет!
-- Тяжела и неказиста жизнь гетерсексуалиста. Теперича придется или ампутировать, или все-таки лечить. Современная наука, вопреки мнению общественности, склоняется к первому. Вы предпочитаете пенициллин или что позаграничней? Предупреждаю: я -- патриот. Только пенициллин! Глас кармана моего взывает к сдержанности.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница