Юрий Наумов г. Иркутск дыхание



страница10/10
Дата04.05.2016
Размер1.56 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

растянутая на долгие годы, жертва -- я сам, мерно вращающийся вокруг оси, утыканной шипами, а суть была проста: жизнь как гекатомба вдали от твоего сердца, и значит, сердца моего.
Успокаивало понимание того обстоятельства, что я никогда не смогу рассказать

тебе об этом, объяснить это близким, друзьям и даже самым глубоким фрикам из нашего склочного цирка, ведь никто не верит воскресшему в плоти и крови, воскресшему с единой целью -- чтобы снова накрыться адом, зная, что рая не избежать.


*
На мосту опять пробка. Если бы вот так закупорило артерию... Прямо сейчас. Хорошая смерть. Слишком хорошая. Не для меня. Жизнь как любовь: чем дальше, тем больнее.

Неважно, чем ты недужен -- сердцем, почками или душой. И я готов согласиться, что есть в этом унизительном болении какой-то смысл – достаточно только поверить, что все не напрасно, но веры вечно недостает. Бедное разумение заранее оказывается в офсайде, но черт с ним -- я согласен отбросить копыта, если, превратившись в кусок хлеба для червей,

избавлю себя от упований.
Однако я начал принимать проблемы города близко к сердцу. Эта пробка, господа,

была и до меня, и до вашего мэра, ваших пастырей, ваших актеров. Да, господа, строится новый мост. Но неужели вы думаете, что ваша жизнь от этого станет более совершенной?


Волк в овечьей шкуре. Но овца не сможет управлять овцами, тем более -- волками, а вас,

господа волки, большинство. Что делать! У вас именно тот пастырь, которого вы заслуживаете. По крайней мере, я равнодушен к вам, что значит: я люблю всех одинаково и сохраняю разум. Избрав другого, ничего не измените. А для меня -- отсрочка от ванной в загородном доме, известном только мне и одной женщине, ныне далекой, где в пенном кипятке так удобно набухают вены и лезвие всегда под рукой.


Декаданс-а-декаданс. Итак, пакт о ненападении. Ну что же, еще три года кордебалета впереди. Я ведь и в самом деле старый, господа. Мне ничего не нужно. Жизнь должна надоесть окончательно. Следующий инфаркт будет последним.
Все остается на своих изменчивых местах, и то, что нравится тебе, по -- прежнему не нравится мне. Год назад, когда ты вернулась из больницы, я думал о том же. Меня рвали на куски словно нарочно. Не было времени шага ступить. Но в тот вечер я выбрался к тебе, как Гарун Аль Рашид -- не уверен, что удалось перехитрить собственную охрану, но никто не мешал. Твоя дверь была не запeрта. Я вошел.
Тени, расходящиеся по стене как слепые. Тишина спальни. Сумерки таяли в хаосе комнаты, будто в распущенных волосах или ночной детской, где забыли прибрать игрушки. У постели покоились маленькие туфельки уставшей торопиться женщины -- две маленькие половинки, брошенные словно галька на дно залива. Из груди моей поднялась печаль и начала заводиться, словно юла, втягивая в центр вращения. Влажная вьюга тоски... Здесь была ты, будто оставили плащ на спинке дивана. Складки, полутьма, окно сквозь деревья и крышка столика, и погасшие ночники у изголовья постели заключали тебя, и с веток свисали погасшие лампы, и мягкая пыль у комода, словно пустившего

корни, и безупречная гладь паркета -- все было светом Луны, бога грешников, и здесь -- алтарь. По ночам ты сгущалась в обреченный комок и обретала мягкость, и нигде, кроме этого мира, способного уместиться в игольном ушке, найти тебя настоящую было нельзя. Я стоял немного растерянный, чувствуя, как совершается оборот Земли в сторону темной стороны Солнца и наверное плакал, -- наверное, потому что было это невозможно.


Внезапно сзади вспыхнула дверь и брызнула светом, и обожгла позвоночник. Твое восшествие было обыденным, и мы, посвященные в тайну печали, долго смотрели друг

на друга. Руки были чужими, глаза тяготили лицо, а ты уходила еще дальше, дыханием касаясь моих волос. «Здравствуй», сказала ты. Я, кажется, наклонил голову и ты пробежала рукой по воздуху, пытаясь определить, где кончаются пределы пустоты и начинается неизбежность. Твои пальцы легли на мое лицо... Но минутой позже мы вспомнили, какой сегодня день недели, месяца, века, мы вспомнили цифры и слова и

других людей, и с ними вернулся непоправимый ужас памяти, и немного помедлив, мы окунулись в одинокий, словно лесное озеро, разговор.
В своей квартире ты предпочла речь как лучший способ молчания. Я делал вид, что ни о чем не хочу спрашивать, кроме пустяков, и ты была благодарна. О прошедших днях мы, конечно, предпочли не вспоминать. Ты что-то рассказывала о своей кофемолке -- все

было для тебя одушевленным, и эта машинка нравилась тебе потому лишь, что была строптива и заставляла замечать: ты и сама такая, вы ссорились не на шутку, чтобы помириться за чашкой кофе, -- ее ты выкупила из рабства у чудовища Супермаркета и теперь гордилась, что она здравствует и свободна, радуясь еще больше от мысли, что ее смерть могла произойти в твое отсутствие, но не произошла, и это достижение ты приписала себе, кофейный мой, ослепительно темный ангел. «Как хорошо тебе», -- произнесла ты, вдоволь намолчавшись в ходе монолога. «Идешь в город... Как... я не знаю, как называется это место, но хорошо там, а в конце -- дворец, огни, переходы, колонны... Как хорошо тебе...»


Хорошо. Я и забыл, что есть такое дикарски уютное слово. Всегда мешало то, о чем ты грезила в своей маленькой квартирке. Впрочем, жизнь не может мешать... Что же тогда было, Мари?.. Вдоль мостовых уплывал такой северный вечер, тяжелый и пустой, что

подхватив под локти уже не отпустит, не наполнив теплом небытия. Чистые безлюдьем улицы, сумерки, обрывки слов. Я стоял на месте, а планета менялась подо мной во времени и булыжниках тротуаров. Я хотел уверить себя, что будто печаль я поселил во дворце, а город остался под защитой прошлого, чистоты, преданной мною трижды до первых петухов. Немного погодя я уловил себя на желании вернуться на свое обжитое кладбище. Я не сбежал. Даже не отступил. Ибо некуда, кроме дворца.


Мне трудно вспоминать. Следовать ввepx по течению крови. Этот красный запах... Не могу отделаться от него. А когда-то он манил, запах власти. В ней нет никаких противоречий. Власть противоречива только для тех, кто обделен интуицией. Нет людей глупее, нежели прагматики. Все просто, но как это объяснить? Ни доморощенные аналитики, ни другие пророки -- никто меня не ждал. Прежний Хозяин истлел еще находясь на троне, и тема преемника волновала всех, но я мало интересовался прессой. Страна сходила с ума от кризизов и неуверенности. Страна хотела почувствовать твердый

член, и я вошел в нее. Но я не хотел ее. Никогда не хотел, а теперь меня просто воротит. Они хотели всего лишь покоя, а я хотел твою душу. Власть сама по себе не имеет большой ценности. В нее может вляпаться каждый, если выкинет из головы священные инстинкты и будет достаточно последовательным. Но сейчас это нелегко. В Черную Эру трудно все, что ведет к падению, потому что ад и каверны пользуются повышенным спросом. Они -- ценности. К ним не протолкнуться. Все извращено до предела, цель

воспитания -- перевернуть мир с ног на голову, с самых нежных лет. Но мне было легко; меня вела сложная по своему происхождению сила и очень простые мотивы. Я часто думал о них...
«Я принадлежу тебе, но ты меня отвергла». Вечная тема, не так ли? Все истины банальны. Видят боги, последние 20 лет были сплошной игрой. Мой брак с народом стал сугубо платоническим. Чувства плясали перед объектами чувств. Огненные щупальца желаний ласкали людей, предметы, понятия, и не соприкасались с ними. Как это объяснить? Наверное, впустую я завел речь об этом. Ты видишь меня изнутри. Без оболочек, искажающих истинный вид, и без вида. Но мне нужно высказаться. Это единственное, что осталось во мне и держит среди проросших корнями деревьев. Все истины банальны. Ярки только заблуждения.
Душа не умерла, потому что нет у меня никакой личной души. Каждый мой волос источал одухотворенность. Я был так велик, что не сделай я последнего шага -- и толпа сожрала бы меня на завтрак, а ведь я только что сошел с креста. Тело кричало от боли, но мир был ясен как младенец. По крайней мере, я не лгал о небесах. Терять было нечего. Я родился с тонкой кожей, что для этих условий -- уродство. Хочешь жить – наращивай слой за слоем, становись броненосцем, камнем, чем угодно, но только не самим собой. Мои мотивы непонятны и смешны -- если б они их поняли. Вспомни, как любят они высказываться о свободе, счастье, радости. Они словно пытаются поставить вопрос, но

отвечают на него бессмысленно и торопливо, понимая, что проиграли, еще не начав бой.


Я не моралист и отнюдь не против радостей плоти, как изъясняются истинные моралисты, и страдание невозможно любить, если ты еще не вполне христианин, однако всему

есть предел. Они помнят, что по большому счету предела быть не должно, но требуют беспредельности здесь, в трехмерной системе под низким выбеленным потолком. Как видишь, со времен наших несчастных предков, тенями слонявшихся по Земле, мы в сущности мало изменились -- разве что сильней упорствуем в ошибке. Вокруг этого упорства вращается все что им известно.


Впрочем, порой они не против правдоискательства, но в лучшем случае их поиск заканчивается шуткой. Я хочу внести ясность в этот мутный поток, немного продолжить его, ведь без этих трех вещей, свободы -- радости -- счастья, жизнь превращается в ад.
Я очень любил свою мать -- это чувство было сродни почитанию. Никогда не сомневался, что женское начало сильнее мужского, говоря в отвлеченном смысле. Любое действие имеет предел, за которым начинает откат, воздаяние. Мир так устроен, что его активная часть меньше пассивной. Натиск взрывается и уходит обратно в матку Времени, Начала и Предела. Но нет ни активного, ни пассивного начал. Есть только Бог -- Бог, ничего не творящий, Бог без имени, без дьявола и Бога, Бог выше всех Вселенных, и мы -- Бог. Он ни в чем не участвует, но что бы мы делали без его Любви? Бывает воодушевление, когда энергия толпы струится по твоим жилам, но энергия сама по себе ни добрая, ни злая -- она божественна. У нас общая душа, Его душа, которой не бывает ни больше, ни меньше. Он не умирает, что значит -- смерти нет. Как это преступно и смешно – просить Бога избавить от соблазна. Оставаться полуидиотом древних рас. Мы врываемся на землю с криком, как в бой, и умираем с проклятым оружием в руках – и только немногие способны покидать мир тихо и без суеты. Достаточно только принять все, что существует. Земля обречена -- ведь мы сами просили счастья. Иногда происходит так, что забота взрывается, поезд сходит с рельсов. Так бывает во время больших войн, в настоящей, абсолютной любви.
Нам больше не надо бояться смерти, Мари. Мы устали заботиться. То, что разделяло нас, ушло с последним дождем.
Похороны других -- это похороны других. Так зачем дурачить себя страхом? Мы приняли полную ответственность и стали собой. Попробуй-ка объяснить кому-нибудь, что главное -- не победить смерть, а научиться жить с ней. Та или другая проблема, этим или другим образом, вывод один: мы не в идеальном мире, мы не вечны. Но ясность не в моде. В твой адрес в лучшем случае покрутят пальцем у виска, а иногда за свободу убивают. Это прекрасная смерть, Мари. Твоя смерть.
Теперь попробую объяснить дальнейшее... Мари, в те далекие годы я простил тебе, но не другим. Мне казалось, они любят, когда горит земля, хотя горел я сам... Я искал оправданий -- себе, другим -- и мне казалось, что единственным оправданием жизни Роберта была его молодость. Тогда он мог позволить себе поверхностный взгляд на вещи, потрясать радостями плоти как флагом и пренебрегать другими. Повзрослев, он превратился в монстра. Он агонизировал -- ни во что не верил и кипел энергией, направленной на разрушение. На все живое он действовал как смерч. Когда его фирма умерла, я принял его в штат своей администрации. Ему поручили крупные финансовые

проекты. Я включил счетчик. Срок, который я отвел ему для суицида, равнялся одному году.


Я старался не упускать Роберта из виду, чтобы не пропустить момент, когда он похоронит в себе все, кроме пресловутой жажды удовольствий. Такие изменения бывают, и очень часто; эта революция не ведет к новой жизни, даже к самой извращенной жизни. Она засасывает и попросту сжигает все, что осталось от прошлых заслуг. Я позаботился о том, чтобы Роберт получил возможность иметь больше денег, больше купленной свободы, но возможность не означает осуществление. Он бесился -- вначале сдерживаясь, затем откровенно, он отдалился от всех и ушел с головой в свою похоть. Он превратился в объятую пламенем ракету и в один прекрасный январский день сгорел -- точнее, погорел, поскольку информация о всех его теневых сделках была у меня на руках. Все было очень просто. В его кабинете появились люди в штатском и увезли Роба в тюрьму. Ему светило

пожизненное, но в последний момент, после того злосчастного разговора в больничном парке, я решил изменить его судьбу. Он вышел на волю и сразу попал в другую тюрьму. Он получил священнический сан. Не сомневаюсь, он закончит свою жизнь кардиналом.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница