Юлия Петровна Вревская «Жизнь за други своя»



Скачать 161.74 Kb.
Дата30.10.2016
Размер161.74 Kb.
Юлия Петровна Вревская

«Жизнь за други своя»
Юлия Петровна Вревская – представительница дворянского сословия второй половины XIX века, прославившая себя как фронтовая сестра милосердия во время русско-турецкой войны 1876-1878 гг.

Писать о Юлии Петровне, не погрешив истиной, очень сложно, поскольку вся её судьба окутана тайнами и легендами, а весь её небольшой архив был уничтожен после её смерти согласно волеизъявлению усопшей. Уцелела часть переписки Вревской с Иваном Сергеевичем Тургеневым и несколько её писем с фронта сестре Наталье. Несмотря на скрупулезный исследовательский труд Марины Кретовой, нашедший воплощение в книге «Баронесса Вревская», которую она обозначила как роман-альбом (М., 1998), тайна жизни и смерти Юлии Петровны так и осталась не раскрытой. Остальные работы всерьёз рассматривать нельзя, так как они изобилуют неточностями и домыслами. И всё же мне захотелось попытаться написать очерк о Юлии Петровне Вревской, чтобы, может быть, ещё хоть на один шажок приблизиться к истине. Главный упор я решила сделать на той небольшой переписке, которая осталась от неё, ибо больше зацепиться не за что.

Родилась Юлия, вероятнее всего, в 1841 году на Кавказе. Во всяком случае, судя по письмам, именно на Кавказе она провела своё детство. Её отец, прославленный генерал Пётр Петрович Варпаховский служил начальником резервной дивизии в Ставрополе на Северном Кавказе. О матери Юлии неизвестно практически ничего. В одной газете названо имя жены генерала П.П. Варпаховского – Софья Саввишна. В семье было шестеро детей – четыре сына и две дочери. В переписке Юлии Петровны и воспоминаниях современников есть упоминания о двух её братьях Иване и Владимире, а также о сестре Наталье. Вероятнее всего, не упоминаемые два брата, умерли в раннем возрасте. Согласно записям в «Петербургском некрополе», Иван Петрович Варпаховский, гофмейстер Высочайшего двора, умер в Париже 19 декабря 1875 года и похоронен в Сергиевой пустыни близ Петербурга. Варпаховская Наталья Петровна (в замужестве тоже Вревская) умерла 5 ноября 1889 года и похоронена в Александро-Невской лавре на Никольском кладбище.

Когда Юлии исполнилось девять, её отдали в Смольный институт в Петербурге, из которого она вышла через семь лет, получив блестящее образование. После окончания Смольного Юлия вернулась в Ставрополь и сразу же была выдана замуж за барона Ипполита Александровича Вревского (1813-1858). Так шестнадцатилетняя Юленька Варпаховская стала баронессой Вревской. В декабре 1855 года Ипполит Александрович в письме описал свою будущую жену брату Борису: «…она блондинка, выше среднего роста, со свежим цветом лица, блестящими умными глазами; добра бесконечно…».

И.А. Вревский был незаконнорожденным сыном вице-канцлера князя А.Б. Куракина (1752-1818). В 1822 году он был пожалован баронским достоинством. Далее получил прекрасное военное образование: учился в школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, затем в военной академии. В Дерптском университете прошёл курс медицины. В экспедициях и сражениях участвовал с 1838 года. Вся его военная карьера связана с Кавказом. В 1840 году жил в Ставрополе, где, вероятно, и сошёлся близко с Петром Петровичем Варпаховским. У Ипполита Александровича от терской горянки, которая ко времени его женитьбы на Юлии Варпаховской умерла, осталось трое детей – Павел, Николай и Мария, носившие фамилию Терских. С 1852 года И.А. Вревский – начальник Владикавказского военного округа, с 1856 года – генерал, командующий войсками Лезгинской пограничной линии.

Женившись на юной Юлии, 44-летний генерал Вревский увёз её во Владикавказ, где имел свой дом. Они прожили в браке около года. 20 августа 1858 года при штурме аула Кетури генерал Вревский погиб. Сослуживцы отмечали, что это «…чуть ли не единственный пример в Кавказской войне смерти в бою генерал-лейтенанта». Вревского привезли в Телави, где через два дня он скончался. Восемнадцатилетняя Юлия стала вдовой.

Ипполит Александрович завещал похоронить себя рядом с братом Павлом в Успенском монастыре в Крыму или во Владикавказе около храма, сооружённого на его средства. Однако однополчане и грузинская знать уговорили Юлию Петровну похоронить его в Телави. Через пять лет генералу Вревскому в Телави установили памятник из чугуна с решёткой, заказанной в Париже.

После смерти мужа Юлия Петровна с приёмными детьми переехала в Тифлис и стала хлопотать о присвоении незаконнорожденным детям фамилии отца. Она писала Борису Александровичу Вревскому: «…Я понимаю, как трудно получить согласие государя; я боюсь, что в наше время эта милость даруется чрезвычайно редко, но умоляю Вас и Н.И. Вольфа и других, знавших И.А. и имевших влияние, добиться этого. Я, конечно, смотрю на этих детей как на своих собственных, никогда их не оставлю своим попечением и постараюсь, насколько мне это будет возможно, сделать их людьми, достойными их отца…».

Александр II откликнулся на её просьбу. Дети получили фамилию отца и были приняты в привилегированные учебные заведения. Также они получили право наследовать земли Баталпашинского округа, которыми был награждён их отец. Сама Юлия Петровна была приглашена ко двору и получила место фрейлины императрицы Марии Александровны. Так началась светская жизнь баронессы Вревской в Петербурге.

Известный литератор граф В.А. Соллогуб писал о ней: «Ведя светский образ жизни, Юлия Петровна никогда не сказала ни о ком ничего дурного и у себя не позволяла никому злословить, а, напротив, всегда в каждом старалась выдвинуть его хорошие стороны.

Многие мужчины за ней ухаживали, много женщин ей завидовало, но молва никогда не дерзнула укорить ее в чем-нибудь, и самые злонамеренные люди склоняли перед ней головы. Всю жизнь она жертвовала собой для родных, для чужих, для всех.

Юлия Петровна многим напоминала тип женщин Александровского времени, этой высшей школы вкуса, - утонченностью, вежливостью и приветливостью. Бывало, слушая часто незатейливые, но всегда милые речи, я думал: как желательно в нашем свете побольше таких женщин и поменьше других».

За десять лет придворной жизни (1860-1870) Вревская побывала с императрицей во Франции, Италии, Сирии, на лучших курортах Европы, в Африке, Палестине, Иерусалиме. Путешествия сделались её страстью.

В 1870 году Юлия Петровна попала в опалу. Возможно из-за истории неудачного замужества своей сестры Натальи, кончившейся трагедией. Наталья Петровна вышла замуж за пасынка Юлии Петровны Николая Вревского. Он окончил Пажеский корпус и служил камер-юнкером. Брак Натальи и Николая оказался несчастливым. Наталья была хороша собой и, возможно, в прошлом у неё были какие-то связи. Согласно придворным слухам, Наталья Петровна до брака испытала внимание Высокого лица. Николай ревновал её, бил и без конца упрекал. Служить он не хотел. В конце концов, он покончил жизнь самоубийством, бросившись с моста в воду. Это могло послужить причиной для опалы баронессы Вревской. Однако мне думается, что причина заключалась в самой Юлии Петровне. Она и сама могла испытать внимание Высокого лица, так как была молода и весьма привлекательна. Возможно, это был Великий князь Константин Николаевич, которому она писала по возвращении в Петербург: «Ваше Императорское Высочество, вот уже два месяца, как я в Петербурге, где я снова поселюсь, и до сих пор не имела счастья ни встретить Вас, ни увидать даже издали.

На первой неделе поста я была один раз в церкви, в Мраморном дворце, но на следующий день письмом от ген. Комаровской получила запрещение от Е.В. Великой княгини когда-либо приходить туда.

Не умею выразить, как мне было это больно, обидно, грустно; тем более что в этот день именно я горячо молилась о счастье всех, которые близки Вашему сердцу.

Простите…неуместность этих строк. Я ничего не прошу. Это от полноты душевной хотелось выразить Вам беспредельную и, к несчастью, ненужную преданность. Да пошлет Милосердный Господь Вам здоровья и удачи во всем.

Вашего Императорского Высочества

Верноподданная

Баронесса Юлия Вревская

Литейная,

№ дома 27».

После удаления от двора Юлия Петровна уехала в орловское имение. В 1873 году в Париже у неё завязались отношения с И.С. Тургеневым, которые впоследствии перешли в дружбу.

В 1876 году болгары восстали против турецкого ига, на что турки ответили жестокими погромами. Волна негодования охватила всю Европу. Болгары обратились за помощью к русскому царю. «…Люди русские, да не оскудеет и ныне ваша помогающая рука! Вы спасли от голодной смерти многих и очень многих…Теперь же не оттолкните от вашего сердца припавших к нему болгар», - писали «Санкт-Петербургские ведомости» в июле 1876 года.

12 апреля 1877 года Россия объявила Турции войну. Русско-турецкая война 1877-1878 гг. длилась десять месяцев и завершилась мирным договором в Сан-Стефано 19 февраля 1878 года. Эта война, как и всякая, многих лишила жизни, в том числе и Юлию Петровну Вревскую.

О том, что Юлия Петровна собиралась на театр военных действий видно из письма Тургенева к ней от 16 декабря 1876 г.: «…Очень было бы жаль, если бы Вы уехали на юг, не дождавшись меня. Если даже война скоро вспыхнет, все-таки не спешите: она продолжится долго – и Вы успеете исполнить свои милосердные намеренья…». Из письма Тургенева от 26 января 1877 г. видно, что у Юлии Петровны были серьёзные проблемы со здоровьем: «…Мне было очень жалко слышать то, что Вы говорите о своем нездоровье; надеюсь, что это ложная тревога – и Вы будете жить долго…».

Зимой 1877 года Вревская посещала курсы медицинских сестёр Свято-Троицкой общины сестёр милосердия, которую возглавляла её «старая приятельница» Елизавета Александровна Кублицкая-Пиоттух. В общину Юлия Петровна не вступила, но была прикомандирована к ней.

19 июня 1877 г. Ю.П. Вревская вместе с 10 дамами высшего света в составе Свято-Троицкой общины, не являясь официально членом Красного Креста, отправилась из Петербурга на фронт. В составе этой же общины на фронт отправилась княгиня Мария Михайловна Дондукова-Корсакова.

Красный Крест в России был под патронажем императрицы Марии Александровны и, думается, опальной Юлии Петровне не представлялось возможным официально вступить в эту организацию.

По прибытии отряд Кублицкой-Пиоттух разделился. Девять сестёр с двумя дамами поехали в Киприановский монастырь на границе с Румынией, недалеко от Кишинёва, а остальные, и среди них Юлия Петровна, дальше на юг Румынии, в Яссы. До конца октября она работала в 45-ом госпитале Дунайской русской армии. Юлия Петровна была среди тех, кто ухаживал за ранеными и умирающими. По её письмам к сестре видно, в каких условиях приходилось работать сёстрам.

24 сентября она пишет: «Я была нездорова эти дни, точно вроде лихорадки. Мы сильно утомились, дела было гибель – до тысячи больных в день, и мы целые дни перевязывали до 5 часов утра, не покладая рук. Теперь я приняла капли, и лихорадка прошла. Многие из наших дам думают уехать в октябре…Я же не знаю, на что решиться – буду оставаться, пока здоровья хватит; говорят, что в конце октября нас перевезут в Галац, где строится теплый зимний эвакуационный барак, но верного ничего нет; я совершенно привыкла к нашей жизни, и мне было бы скучно без дела; я очень рада работе, и меня тут, кажется, довольно любят. Я окончательно должна экипироваться; мое белье стало в лохмотьях, также платья за три месяца такой работы страшно обтрепались; у нас настают холода».

15 октября: «Многие уезжают совсем. Госпожа Новосильцева и я берем отпуск на 2 месяца, то есть от 1 ноября до 1 января. Здоровье мое хорошо, лихорадка давно прошла. Но чувствую, что нет уже той энергии, что прежде, и что надо отдохнуть; кроме того, мне хочется видеть вас, и я решила поехать в начале ноября на Кавказ. Пробуду с вами праздники и в первых числах января опять вернусь сюда, если Господь поможет».

18 октября: «Все киприановские сестры сюда приехали к нам; у нас теперь мало раненых, все больные, но сию минуту сказали, что ждут большую партию раненых после победы Гурко, следовательно, будет опять много дела. Если будет очень много дела тут, то я в отпуск, может быть, не пойду».

25 октября: «У нас опять работа: завтра ждем 1500 чел. раненых. Сегодня было 800, но я нахожу, что работаю мало, так как сестер великое множество и раненые нарасхват; но, несмотря на это, дни проходят в бараке и писать почти не нахожу минуты…

Барак у нас очень холодный. По всей вероятности, скоро поеду в Бухарест и Фратешти с одним из санитарных поездов и не знаю, когда выеду к вам.

…Сестер много завелось, авантюристок и кухарок, что не совсем радостно для больных, которые милы и умны донельзя – я говорю о солдатах; офицеры армейские плохи, много здоровых: срам иногда перевязывать; зато есть и ужасные раны – безносые, безгубые – сколько горя, сколько вдов и сирот…Война вблизи ужасна!»

2 ноября: «Я жду со дня на день денег от Топорова (друг Тургенева) и тогда думаю отправиться в путь. У меня осталось всего 100 руб., хотя я ничего себе не купила, незаметно издержала. Правда давала понемногу нашим бедным солдатикам…Все тут по случаю войны вздорожало, и бедный Красный Крест сидит без денег очень часто. Я опять сошлась с матушкой и нахожу, что иначе, как она, трудно быть, невозможно всех распускать. Петергофская община ведет тут себя очень плохо и срамит других. Кн. Дондукова святая женщина, и я ничего подобного не видела: ей уже 50 лет.

Нового у нас мало; больных меньше эти дни, но ждут битвы под Рущуком, и все говорят о перемирии перед Рождеством. Калек опять много, вчера привезли опять несколько с отвалившимися пальцами на ногах от мороза. Я сама вчера один отрезала ножницами у солдата. Был у меня вчера тоже один раненый: одной пулей выбило оба глаза…конногренадер, молодой, здоровый солдат. Вчера также привезли двух генералов раненых (бригадных) – Зеделер и Розенбах. Павловский и Егерский полки их пострадали под Софией».

Вскоре Юлия Петровна, будучи уже в отпуске (с 5 ноября) побывала в Бухаресте и Фратешти. 10 ноября она писала сестре: «…Может быть, очень скоро вернусь из Фратешти, а может быть, поеду несколько далее в дальний монастырь, где Дондукова-Корсакова; там, говорят, лазарет, в ужасном виде и нет ни одной сестры. Опасности нет, даю тебе слово».

Однако, вопреки намерениям, Юлия Петровна поехала в болгарское село Бяла, где стала работать в 48-ом военно-полевом госпитале, расположенном в трёх километрах от села за рекой Янтра.

21 ноября она пишет сестре: «Сейчас всю ночь ты снилась мне. Я даже отвыкла беспокоиться, потому что никогда не получаю твоих писем. Не знаю, огорчит ли тебя очень мое решение отменить мое путешествие до поры до времени к вам. Я не приеду на Рождество и буду молиться, и желать вам счастья издалека.

Хотя я терплю тут большие лишения, живу чуть не в лачуге, питаюсь плохо, но жизнь мне эта по душе и мне нравится. Я встаю рано, мету и прибираю сама свою комнату с глиняным полом, надеваю длинные сапоги, иду за три версты в страшную грязь в госпиталь, там больные лежат в кибитках калмыцких и мазанках. Раненые страдают ужасно, часто бывают операции. Недавно одному вырезали всю верхнюю челюсть со всеми зубами. Я кормлю, перевязываю и читаю больным до 7 часов...Затем за нами приезжает фургон или телега и забирает нас, 5 сестер. Я возвращаюсь к себе или захожу к сестрам ужинать. Ужин в Красном Кресте не роскошный: курица и картофель, все это почти без тарелок, без ложек и без чашек…

16?..Не можешь себе представить, что у нас делалось – едва успевали высаживать в другие поезда…стоны, страдания, насекомые. Просто душа надрывалась. Мы очень устали и когда приходили домой, то, как снопы, сваливались на кровать. Нельзя было писать, и давно уже не читала ни строчки, даже газеты, которые у нас получает Абаза. На днях у нас при передвижении поездов у барака раздавило рельсами двоих раненых; я не имела духу взглянуть на эти раздавленные черепа, хотя беспрестанно должна была проходить мимо для перевязок в вагонах.

...солдаты страдают ужасно. Сегодня утром видела Горчакова…Много тут петербургских знакомых, но не видаю никого: у меня заняты мысли другим.

Заказала сегодня себе большие сапоги, надо завтра купить и еще кое-что теплое; я решила пробыть сестрой милосердия всю зиму; по крайней мере, дело, которое мне по сердцу…».

27 ноября Юлия Петровна писала Тургеневу из Бялу: «Родной и дорогой мой Иван Сергеевич. Наконец-то, кажется, буйная моя головушка нашла себе пристанище, я в Болгарии, в передовом отряде сестер…Тут уж лишения, труд и война настоящая, щи и скверный кусок мяса, редко вымытое белье и транспорт с ранеными на телегах. Мое сердце екнуло, и вспомнилось мне мое детство и былой Кавказ…Всякое утро мне приходится ходить за три версты в 48-й госпиталь, куда я временно прикомандирована…На 400 человек нас 5 сестер, раненые все очень тяжелые. Бывают частые операции, на которых я тоже присутствую, мы перевязываем, кормим после больных и возвращаемся домой в 7 часов в телеге Красного Креста…». Это было, похоже, её последнее письмо Тургеневу.

Узнав, что близ деревни Обретеник предстоят сражения, Юлия Петровна отправилась туда, посчитав, что там она нужней. 5 декабря она пишет оттуда сестре: «Вот я и достигла моего задушевного желания и была на перевязочном пункте, т.е. в деле. Дали тут знать в Белую (Бялу), что турки шевелятся, я не имела права ехать с сестрами, так как я не прикомандирована к отряду, но считаюсь в отпуску. Мне достали таратайку, и я особо приехала в Обретеник, деревушку, где живут постоянно две сестры при лазарете – это в 12 верстах от Белой. На следующий день ничего не было, и Щербатов уехал с двумя сестрами. Две другие остались, и я тоже.

30-го в 8 часов утра в 10 верстах началось дело при Мечке. Мы были на самом передовом пункте, но, конечно, в овраге. Я видела издали летящие снаряды, т.е. дым, и к нам беспрестанно привозили по 2-3 человека окровавленных солдат и офицеров. Двоих привезли с раздробленными ногами, и им тут же сделали ампутацию их; один из них уже умер. Сцены были ужасные и потрясающие – мы, конечно, были все в опасности и весь день до глубокой ночи все делали перевязки, нас было всего три сестры, другие не успели приехать. Раненых в этот день на разных пунктах было 600 вместе с убитыми; раны все почти тяжелые, и многие из них уже умерли. Победа осталась за нами, как тебе известно…Дела эти дни пропасть у нас, по многу раненых увозят из сараев, где они тут разложены в полевых лазаретах…

Страна тут дикая, и ничего, кроме кукурузы не едят. Я живу тут в болгарской хате, довольно холодной, и хожу в сапогах, обедаю и ужинаю с сестрами на ящике (я плачу за это)…У меня в комнате нет ни стула, ни стола. Пишу на чемодане и лежа на носилках».

14 декабря сестре: «Вот уже 15 дней, как длится мое пребывание в Обретнике; после 30 ноября дела не было и не предвидится. На меня напала хандра и апатия, и хотя тут в материальном отношении много невзгод, но я не двигаюсь с места; живу в крошечной болгарской комнате, ночью бывает страшно холодно, утром встаю в 7 ½ часов, набираю себе снегу в умывальник у нас же на дворе и начинаю свой туалет, затем выпиваю стакан крымского легкого вина, болгарского (очень кислое, но другого нет) и ем сухарь; затем убираю свою комнату, мету ее и проч.; и отправляюсь к 9 часам в зимник (т.е. сарай, в котором лежат раненые), который далеко от меня. Начинаю перевязывать ампутированных, которые очень умирают, и остаюсь у больных до 12 часов. В 3 часа иду обедать к сестрам. За обед плачу, так как я в отпуску…После обеда идем опять к больным. В 7 часов я беру работу, большей частью кисеты для солдат, и провожу вечер опять-таки у сестер; в 9 часов ужин, и в 10 часов я возвращаюсь к себе спать.

…Что-то еще не хочется возвращаться в Яссы. Я тут работаю сама по себе. Это мне очень по сердцу; к раненым я очень привязалась – это такие добряки. Но как можно роптать, когда видишь перед собой столько калек, безруких, безногих, и все это без куска хлеба в будущем; зато они не боятся смерти».

21 декабря сестре из Бялу: «Я решилась не покидать Обретеника и своих тамошних раненых по многим причинам…Тут лишений очень много, и я живу чуть не в хлеве, холодно, и снег, и мороз. Есть тоже нечего, кроме ветчины, сыра и чая, но все-таки я не хочу уезжать в Яссы, тут слишком мало сестер. Две уезжают в Россию в отпуск, я же намереваюсь пробыть тут еще. Я теперь занимаюсь транспортом больных, которые прибывают ежедневно от 30 до 100 чел. в день, оборванные, без сапог, замерзшие. Я их пою, кормлю; это жалости подобно видеть этих несчастных, поистине героев, которые терпят такие страшные страдания без ропота. Все это живет в землянках на морозе с мышами, на одних сухарях. Да, велик русский солдат!

Все поговаривают, что будет мир, посмотрим. От Володи (брата) получила из Кишинева телеграмму, он туда приехал с эскадроном, и его там остановили. Не знаю, когда с ним увижусь…С Новым годом! С новым счастьем!»

И последнее письмо 31 декабря из Бялу: «Я уже писала тебе, что тут слишком много дела, чтобы можно было решиться оставить; все меня тут привязывает, интересует; труд слишком мне по сердцу и меня не утомляет, а о болезнях Бог ведает. Тут я подвержена эпидемиям меньше, чем в другом месте. Все тут дорого, я живу на свой счет, малейшая вещь тут на вес золота…В приемном покое бывает от 70-78 больных. Теперь мне дали одного сумасшедшего солдата, он очень страдает, его едва привязали к кровати в сумасшедшей рубахе, его едва укротили пять человек, но все бедный мечется. Так мне его жаль, я его кормлю, он меня узнает».

4 января 1878 года Юлия Петровна Вревская слегла, заразившись сыпным тифом, 24 января она скончалась. Ей было всего 37 лет.

Существует два документа, сообщающих о кончине Юлии Вревской. Вот первый: «Свято-Троицкая община сестер милосердия с прискорбием извещает, что в г. Белая (Болгария) скончалась после тяжелой болезни вследствие неусыпных трудов по уходу за ранеными и больными воинами сестра Красного креста, прикомандированная к Свято-Троицкой общине, баронесса Юлия Петровна Вревская».

Второй документ – письмо военного врача Павлова, которое он написал в ответ на запрос Топорова о Юлии Вревской (когда пришло это письмо, Топоров уже умер): «Покойная баронесса Вревская в короткое время нашего знакомства приобрела как женщина полную мою симпатию, а как человек – глубокое уважение строгим исполнением принятой на себя обязанности, а потому я с тем большим удовольствием отвечаю на Ваше, м.г., письмо, полученное только вчера, 29 марта.

Баронесса Юлия Петровна состояла в общине сестер, находящихся в Яссах, но, движимая желанием быть ближе к военным действиям, взяла отпуск и приехала к нам в Белую, около которой в то время разыгралась кровавая драма, и действительно имела не только случай быть на перевязочном пункте, но и видела воочию самый ход сражения. По возвращении в Белое после 10-дневной отлучки, хотя стремление ее было вполне удовлетворено, она отклонила мой совет ехать в Яссы, пожелала еще некоторое время пробыть в Белой и усердно занималась в приемном покое 48-го военного временного госпиталя, в самый разгар развития сыпного тифа. При этом условии и при ее свежей, по-видимому, здоровой натуре, она не избежала участи, постигшей всех без исключения сестер госпиталя, и заразилась. Неоднократно посещал я больную, пока она была в сознании; все около нее было чисто, аккуратно, и вообще уход и пользование не оставляли желать ничего лучшего.

Казалось, болезнь уступала, и температура понизилась, так что все мы верили в благополучный исход, но на 10-й день, как объяснили врачи, вследствие порока сердца у нее сделалось излияние крови в мозг, паралич правой половины, и на 7-й день она тихо скончалась.

Как до болезни, так и в течение ее ни от покойной, ни от кого от окружающих я не слышал, чтобы она выражала какие-либо желания, и вообще была замечательно спокойна. Не принадлежа, в сущности, к общине сестер, она тем не менее безукоризненно носила Красный Крест, со всеми безразлично была ласкова и обходительна, никогда не заявляла никаких личных претензий и своим ровным и милым обращением снискала себе общее расположение. Смерть Юлии Петровны произвела на всех нас, оторванных, подобно ей, от всего нам близкого, тяжелое впечатление, и не одна слеза скатилась при погребении тела покойной.

При описи ее имущества, находящегося с ней в Белой, кроме денег (около 40 полуимпериалов), деловых бумаг, нескольких фотографий и носильного платья, были между прочим найдены два небольших пакета с надписью на них карандашом: «В случае моей смерти прошу сжечь». Эта воля покойной была тут же, в присутствии свидетелей, мною выполнена, деньги и имущество сданы на хранение уполномоченного Красного Креста кн. Щербатова. Впоследствии наезжал ко мне брат баронессы гвард. офицер Варпаховский, распорядился имуществом и взял у меня свидетельство для беспрепятственной перевозки тела в Россию, но о том, когда это будет исполнено, мне неизвестно…



Бело в Болгарии

30 марта 1878 г.

Мих. Павлов».

Похоронили Юлию Петровну около православного храма в Бяло. На могиле скромный памятник с надписью: «Сестры милосердия Неелова, баронесса Вревская. Январь 1878 г.».

В конце 1870-х гг. сын А.С. Пушкина Александр Александрович написал в письме дворянам Раменским, решившим создать музей поэта в Старицком уезде: «…Ваш брат погиб как герой при штурме селения Арметли, где и похоронен в братской могиле у самого селения (это 70-80 км. южнее Бялу, где похоронена Вревская). Незадолго до этого за храбрость и отвагу был высочайше награжден. Смерть его настигла 20 ноября 1878 года (на самом деле 1877, в феврале 1878 г. война уже закончилась), на его могилу приезжала наша героиня…Юлия Вревская, друг Вашего Александра и Ваша землячка (у Варпаховских в Старицах было имение), которую я знал по Петербургу, и был приятно удивлен, что Ваш брат Александр и Юлия Вревская находились в гражданском браке. Вскоре и эта героическая женщина погибла на полях Болгарии. Примите от меня и нашей семьи искреннее соболезнование...

С глубоким уважением

Александр Пушкин».

Александр Раменский был в1860-70 гг. учителем Поливановской гимназии в Москве. В русско-турецкую войну ушёл добровольцем на фронт. Так что у Юлии Вревской был дополнительный стимул стремиться на фронт, а после гибели Александра Раменского пожертвовать и своей жизнью. Как бы то ни было, это ничуть не умаляет её человеческого подвига.

Впоследствии из Юлии Вревской сотворили легенду. Яков Полонский и Иван Тургенев посвятили стихи её памяти, в Болгарии её сделали народной героиней. А она была живым Человеком с большой буквы. Такой мы её и запомним.
Список использованной литературы:

1. М. Кретова. Баронесса Вревская. М., 1998







База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница