Явление Рая



Скачать 141.79 Kb.
Дата08.05.2016
Размер141.79 Kb.
Глава 1

Явление Рая

Дерзкий фонтанчик света бросается тебе в лицо ликующе и бесцеремонно. Ты со смехом зажмуриваешься от него, невольно отползая по роскошно мягкой траве от края ручья. Счастье пропитывает всё вокруг, заливает с головой, опьяняет шумом листвы, разлетается голосами птиц, не крикливо-настойчивыми, а чудесно мелодичными, и выливается в ручей, чтобы с новыми брызгами воды и света прыгнуть к тебе на руки холодным звенящим зверьком. Ты падаешь на траву и видишь перевёрнутое небо, уходящее куда-то далеко назад, и снова смеёшься, опьянённая необъяснимой радостью, вскакиваешь и бежишь к холмам. Оттуда, из манящих зарослей леса, широкими прыжками к тебе несётся львица. Пряча в каждом движении затаённую силу и мощь, она замирает перед тобой, изящно приседая на передние лапы и склоняя голову в том самом счастливом послушании, которого тебе так порой недостаёт. Ты тянешься к ней своей маленькой ручонкой. Ты не застала уже то время, когда нужно было бояться львов, а потому одной из первых начала, безжалостно крепко вцепившись в густую гриву, взбираться на спину к могущественной королеве зверей и легонько направлять её величественную поступь. Лес расступается перед вами, устилая дорогу хвоёй того же самого пьянящего счастья. Озорные мартышки бросают на вымощенную солнечными зайчиками тропинку цветы и ягоды. Ты смеёшься и машешь им рукой. Ты не застала уже то время, когда нужно было этому удивляться. Никто из занудных взрослых не говорил тебе, что мартышки не водятся на Урале. Впрочем, ты не застала уже то время, когда взрослые были занудными. Или почти не застала…

Потерпи. Ведь он стоит того, правда? Рай стоит того, чтобы ради него немного потерпеть. Пусть сейчас ты сидишь на холодном полу и тянешься ручонкой не к роскошной шелковистой гриве солнечного отлива, а к деревянной скамейке, равнодушной и грубой, на которой сидит не менее равнодушная мама. Ты неуклюже поднимаешься на коленки и протягиваешь ручку к странной глянцевой тёте, которая приторно улыбается с обложки, закрывая при этом мамино лицо. Ты просто хочешь отодвинуть счастливую немую тётю в сторону и посмотреть в глаза маме. И в ту же секунду тётя сама отодвигается, и появляется мама, и грубо толкает тебя на дощатый пол, вновь закрывая лицо улыбающейся стервой с обложки. Потерпи. Ну что же ты, ведь уже недолго…

Детский крик, отчаянный и резкий, разорвал суровую тишину и заставил сотню людей повернуться к задней стене с одинаково раздраженным выражением лиц. Годовалая малышка, распластавшись на животе вдоль синих крашеных досок, упрямо плакала в пол, словно ожидая откуда-то снизу жалости и утешения. Даже Катя, уже минут пять наблюдавшая за ребёнком, почувствовала при этом звуке резкий удар боли и невольно привстала со стула.

- Не отвлекайся, – шепнула Луиза, строго дёргая её за рукав вынырнувшей из-под аналогичной глянцевой красавицы рукой.

- Там ребёнок. – Катя поняла, что сказала банальность, но не могла понять, почему банальность эта словно прошла мимо сознания Луизы, никак его не затронув.

- Непослушный ребёнок, – строго ответила Луиза. – Наказание просто. Мать такая духовная, а ребёнок разбалованный.

- Ей трудно, – вступилась за малышку Катя, переходя на слишком громкий для этого зала шёпот. - Она ничего ещё здесь не понимает… – Она замолчала, глядя, как мать, с сожалением отложив фальшиво улыбающийся журнал, грубо потащила зарёванную девочку к выходу. Юноша в идеально отглаженных брюках и белоснежной рубашке с равнодушием робота открыл дверь и отошёл в сторону. Плачь, заглушённый стеной, через секунду стал громче, ощутимее, сопровождаясь звуками ударов. Катя уткнула лицо в журнал, всеми силами стараясь не слышать злорадного шёпотка Луизы «Ну вот теперь и поймёт».

Катя молча смотрела в журнал, боясь сказать Луизе, что тоже понимает, наверно, не всё. Звенящий птицами лес с дружелюбными обезьянками и наполненные природной силой, скрытые рыжей шерстью мускулы под детскими пальчиками – всё это вдруг показалось таким нереальным и далёким. Реальным был размеренный голос со сцены, читающий следующий абзац без ошибки и запинки, отрепетированным голосом. Катя знала, что сейчас, секунд через тридцать, чтение закончится, и стоящий рядом с первым на той же сцене «брат» озвучит вопрос. Она знала также, что у неё ещё есть время судорожно пробежать глазами вопрос и абзац и, выцепив из текста нужную строчку, мысленно озвучить её так, чтобы ответ показался оригинальным, а потом, на последнем звуке чтения, выстрелом поднять руку с реакцией хронической школьной отличницы. Вместо этого она снова взглянула на дверь, потом на зал. Она увидела стройный ряд затылков и, неожиданно, профиль впереди сидящей девушки.

Девушке этой Катя завидовала. Она ловила себя на том, что завидует Машиному рвению и определённости жизненного выбора, тогда как она, Катя, иногда места себе не находит от внезапных сомнений и угрызений совести, ненавидя себя за эту раздвоенность. Завидовала она её живости и обаянию, раскованности в общении, оживлённости и увлечённости, жажды знаний, горящей, как ненавидимый Луизой огонёк свечи. Живой ум Маши на лету схватывал слова, и её ответы давно стали для остальных примером для подражания. Впрочем, Маша этим вовсе не гордилась, а скорее смущалась от неожиданного успеха и отстранялась от него, как от чего-то странного и инородного. Катя была вначале уверена, что Маша в собрании находится так же давно, как Луиза, когда вдруг узнала от последней, что разница в «стаже» у них всего месяц. Впрочем, за время нахождения в организации Катя твёрдо уяснила, что завидовать грешно, а потому решила с Машей подружиться. Правда, вскоре выяснилось, что хоть Маша очень живо общается практически со всеми, тесную дружбу она не заводит ни с кем, кроме разве что, Луизы. Луизы Катя побаивалась, а Маша, напротив, общалась с ней «на равных», с обаятельным нахальством перечёркивая всякую субординацию, и всем своим поведением словно давая понять, что никогда и нигде не способна будет соблюдать иерархию. Машу Луиза часто приводила Кате в пример как образец трудолюбия и старания, а также «искренности сердца». По каким критериям оценивает Луиза степень этой искренности, Катя так и не могла уяснить, и подозревала, что ответ явно кроется на одной из длинных книжных полок Луизиной квартиры.

Вот почему Катя удивилась, заметив, что Маша смотрит не в глянцевый журнал, а на дверь, притом смотрит с затаённой болью, глубинной, скрытой за внешней непроницаемостью. Она увидела, как судорожно и жёстко её пальцы сжали край журнала. Словно выплеснув в этом жесте накопившуюся злость, Маша неожиданно повернулась к сцене и с отточенной уверенностью вскинула руку к посеревшей побелке потолка.

- Мария. – Голос со сцены прозвучал приказом, заглушившим новый приступ рыданий за дверью. Черноволосый красавец в сером костюме качнулся, как маятник, подобрал длинный провод микрофона и направился в их сторону. Кате захотелось самой выйти туда, за дверь, чтобы не видеть его классического профиля, утончённого и слишком красивого. Смуглый, с отточенным, как из камня, лицом, он бесстрастно приближался к ним с микрофоном в руках. Его очарование душило до головокружения, и Катя не отрывала взгляда от идущего в её сторону греческого бога. Древнегреческий Аполлон остановился перед ней и потянулся к сидящей впереди Маше. Та уверенно взяла микрофон и начала говорить в него что-то доброе и проникновенное, как показалось Кате, мало напоминающее текст журнала. Впрочем, ведущие на сцене остались довольны, и «Аполлон», благодарно улыбнувшись, вновь потянулся за микрофоном, небрежно коснувшись Машиной руки. Катя заметила, как Луиза с довольным видом кивнула робко обернувшейся к ней Маше и что-то пометила карандашом.

Дав себе слово, что в следующий раз обязательно ответит сама, Катя рьяно уткнулась в журнал. Однако после прочтения абзаца её решимость поубавилась: «Так как отступники не принимают доброе наставление и помощь, которые предлагаются «звёздами», находящимися в правой руке Иисуса, он осуждает их и наказывает «со всей суровостью», выбрасывая их «вон во тьму». Их подвергают вечному забвению, чтобы они больше не действовали среди Божьего народа подобно закваске», – гласил абзац, и в тон ему звучали слова со сцены. Ниже, словно издеваясь над Катей, следовали простые до зубной боли слова: «Как следует поступать с отступниками?». Ответ был очевиден, но озвучивать его Кате почему-то не хотелось. Не хватало и фантазии на то, чтобы переформулировать жесткую фразу как-то помягче. Слова били в голову своей суровой определённостью, не допуская увёрток и поблажек. Маша сидела впереди, явно расслабившись после удачного ответа, как выскочка на уроке, получившая долгожданную пятёрку, и теперь что-то сосредоточенно помечала в журнале, не обращая внимания на происходящее вокруг. Луиза подняла руку легко и с достоинством, и сердце Кати невольно замерло, когда прямо к ней подошло античное божество в сером костюме и протянуло микрофон. Пьянящая близость красоты обдала резким холодом и мучительной сладостью. Сфотографировав взглядом безупречное смуглое лицо, Катя нехотя передала микрофон нетерпеливо тянущейся к нему Луизе и взглянула на часы. Осталось всего минут пять. Ей, скорее всего, так и не удастся сегодня ответить…

Отзвучала финальная песня (Катя петь стеснялась, и с тайным удовольствием отметила, что Маша во время пения тоже скромно молчит с песенником в руках), и безупречно сдержанные молодые люди собрались в кружок, обсуждая что-то, явно не предназначенное для женских ушей. Катя нарочно долго собирала вещи, ожидая, что хоть кто-то догадается к ней подойти, но тщетно – Луиза с резвостью бывалого вора схватила свой неизменный блокнот и начала обговаривать с другими числа, дни недели, часы и минуты – чётко и организованно, как хорошо отточенный механизм.

- Среда занята, – деловито отрезала она пожилой женщине, робко заглядывавшей через плечо в блокнот, – а вот в четверг могу: с часу до полчетвёртого.

Женщина покорно соглашалась, после чего вписывалась мелким почерком Луизы в графу «четверг» в строчке 13.00. Катя стояла у своего стула и смотрела на оживлённых девушек с разлинованными листочками, попеременно подбегавших к вечно бесстрастному черноволосому изваянию, на теплоту взглядов людей, с неиссякаемой добротой подходивших друг к другу. Улыбки отрывались от лиц и повисали в воздухе, где ощущались так явно, что Кате было уже неважно, что они обращены не к ней. Она была счастлива дышать ядовитой краской стен холодного спортзала с пропитавшей эту краску любовью, лучезарной любовью, ласково скользящей по краю её одиночества. Однако запах краски становился всё ощутимее доброты по мере того, как Катя ощущала свою здесь ненужность. К ней подошёл только встревоженный чем-то Андрей Морозов и озабоченно поинтересовался, почему она сегодня не отвечала. Катя промямлила что-то и получила в ответ совет быть поактивнее, после чего Андрей исчез также быстро и неуловимо, как появился. Вздохнув, Катя побрела к выходу, обернулась на пороге и увидела, как Маша о чём-то оживлённо и радостно общается с Луизой, и к этой трогательной паре походкой вышколенного официанта подходит смуглый Аполлон с толстой тетрадкой в руке. Боль полоснула душу силой детского крика получасовой давности, и Катя вышла в тёмный коридор, чуть не споткнувшись об одиноко сидящую под дверью заплаканную девочку.

Только дома Катя поняла, что забыла договориться с Луизой на следующий раз. Мысль эта даже обрадовала её: это значит, что Луиза позвонит. Луиза в таких случаях всегда звонила сама, предлагая на выбор перечень временных отрезков и отвечая на любые Катины вопросы. Катя восхищалась Луизой, её умением давать удивительно простые, точные, всё объясняющие ответы. Луиза сыпала цитатами и жизненными примерами, конструировала на ходу самодельные притчи (правда, некоторые из них Катя обнаруживала в лежащих на Луизином столе журнальных вырезках, но смысла от этого они не утрачивали). Казалось, знаниям Луизы не было предела, и тем большее уважение вызывала её страсть постоянного духовного роста, фанатизм, с которым Луиза не пропускала ни одной встречи собрания и готовилась к каждой из них. Вся она словно состояла из своей веры в её материальном выражении. Вера растягивалась в длительные часы подготовки, рассыпалась на цветные картинки многочисленных обложек, утопала в страницах текста и, наконец, оседала на самой Луизе в виде длинной, в пол, юбке, голливудской улыбке и неистощимом трудолюбии. Кате уже не раз объясняли, что ей с Луизой повезло, и Катя не собиралась с этим спорить.

Впрочем, ей не переставало везти с того самого великого дня, когда она, повинуясь внезапному инстинкту, открыла дверь на звонок двух незнакомых женщин в длинных юбках. Тогда в её жизнь, отравленную серой институтской скукой, легкомысленными подружками и надменными преподами, непривычно большими заданиями и так отличающейся от безмятежного школьного единства атмосферой эгоизма и равнодушия всех ко всем, впервые вошёл Рай. Вошёл он тихими елейными голосами, обращёнными к Кате с нежностью, которой она не чувствовала даже в разговорах с матерью. Не веря до конца в бескорыстие добрых женщин, Катя с напряжением канатоходца замерла на тонкой проволоке между реальностью и сказкой, словно ожидая и всем сердцем желая того самого единственного толчка, который сломает последнюю невидимую грань манящего и неведомого мира, и пустит её, Катю, как Алису, в чудесное Зазеркалье. Толчок последовал незамедлительно и представлял собой слова из источника, к которому Катя относилась с благоговейностью полного незнания. Библию Катя всегда считала сакральной даже не из-за её содержания, о котором всегда имела достаточно смутное представление, а из-за её абсолютной недоступности. При упоминании этого слова представлялись купола церквей и хмурые бородачи в рясах, читающие какие-то книги толстые совершенно непонятного содержания. В Бога Катя верила по-детски просто, и надеялась, что незнание толстых книг, от одного вида которых ей становилось не по себе, этой её вере не помешает.

Чудесным откровением для семнадцатилетней Кати стало то, что такая далёкая от простых людей «церковная» сложно написанная книга обещает именно ей, Кате, волшебный мир, пахнущий смесью дождя и цветов; мир, где не будет болезней и страхов, и чёрных, устремлённых в небо дул заводских труб, и битком набитых в час пик автобусов, и соседского мальчишки-наркомана, навсегда отбившего у Кати охоту приходить домой после девяти вечера. Наполненный любовью и счастьем созидания, рай отливал на солнце брызгами водопадов, кровью текущего по рукам вишнёвого сока, звенел смехом детей и сходился к горизонту, замыкаясь на каком-то призрачном пока силуэте со странным греческим именем Теос. Славные женщины, удивительно метко назвавшие себя «Посланниками Света», терпеливо и очень аргументировано объясняли Кате реальность этого рая и неизбежность его скорого наступления, показывая похожие на иллюстрации к детским книжкам картинки скрытых тенью деревьев пикников и плавных линии разноцветных спин животных. Катя сама не могла потом вспомнить, что возникло раньше: её желание проникнуть глубже в тайну чудесного обещания, или предложение услужливых гостей в любое удобное для неё время рассказать подробнее о Том, кто своими заманчивыми словами вдохновил кого-то, видимо, очень доверчивого, на эти зелёные с голубым рисунки. Так или иначе, от Кати требовалось совсем немного: не веря своему упавшему с неба счастью и не осознавая до конца происходящее, принять предложение с видом вежливой благодарности, всеми силами стараясь не выдать возбужденного любопытства. Граница-проволока спружинила и с режущим звоном вырвалась назад, качаясь в однообразно сером мире с тоскливостью бельевой верёвки. Рай распахнул перед Катей свои сине-зелёные объятья, и она шагнула в него, закрыв глаза, с бесстрашной решимостью Алисы.

Решимость Кати была вознаграждена с лихвой. Твёрдое решение относиться ко всему, как к приключению, и в случае чего тут же нырнуть обратно под тонкую проволочную грань, растаяло, как почерневший апрельский снег. Рай начался не в ожидаемом будущем, а прямо здесь, в стенах не отапливаемого холодного спортзала, арендованного «светоносцами» на собственные скромные средства. Когда Катя чуть больше месяца назад нанесла по настойчивой просьбе Луизы свой первый визит в этот самый зал, ничто не могло натолкнуть на мысль о том странном равнодушии к ней, которое она почувствовала сегодня. Напротив, в тот день то слово, которое вызывало раньше сладостное замирание её сердца, ожидание чего-то неизведанного и прекрасного, воплотилось здесь полностью и разлилось таким безграничным счастьем, что сердце взрывалось осколками водопадных брызг, стремясь отозваться на это волшебное слово всем своим существом. Любовь… Прекрасная и хрупкая мечта, здесь она стояла перед Катей в десятках лиц, молодых и старых, мужских, красивых и спокойных, и женских, светящихся радостью и настойчивой заботой. Тёплые ладони касались её рук, и кто-то уже показывал место на стуле с расшатанным откидным сиденьем, а кто-то услужливо подавал журнал, а кто-то – песенник, и все одинаково сильно любили её, Катю, безгранично и бескорыстно, распахивая перед ней всё новые грани чуда. Ветер залетал в завешенные баскетбольными сетками окна высоко, под потолком, и напоминал о звенящем веселье ушедшего лета. Он играл в крови, слепил глаза прожекторами солнечных лучей, сносил крышу, подхватывал её и уносил в море восторга, искрящегося зелёного безумия. Кате казалось, что от переживаемого ею восторга даже там, на улице, лучи солнца пробивали асфальт, разносили его осколки, а на месте вывороченных кусков взмывали в считанные секунды фонтаны травы, взлетали до самого неба, сливались с солнцем в один сумасшедший вихрь. Жёлто-зелёная волна накрыла город, и люди захлёбывались от неё, утопая в осеннем счастье…

Кроме обилия людей-ангелов, отзывчивых и мягких, зала с сохранившимися ещё с советских времён плакатами на стенах вроде «В здоровом теле – здоровый дух» и «Да здравствует спорт» (молодые люди, называемые «братьями», всегда жадно поглядывали на лозунги, норовя их снять, но администрация зала не позволяла этого), рай ввёл в жизнь Кати совершено особый феномен, называемый Луизой. Луиза представляла собой рыжее, с короткой стрижкой и коричневыми пятнами на коже хитро улыбающееся совершенство. Всем своим поведением она словно оттачивала свою сбивающую с ног безупречность. Осветив в самый первый раз лучезарной улыбкой серый мирок Катиной квартиры, Луиза (видимо, от избытка душевной щедрости) предложила ей в любое время и любом месте поделиться тем, что знала сама. Не видя причин отказывать и всей душой стремясь к неизведанному, Катя согласилась на изучение Библии, проходившее на квартире Луизы. Затем, правда, выяснилось, что квартира была всё же не Луизина, а принадлежала какой-то другой «сестре», уехавшей проповедовать куда-то в область. Сестра эта периодически звонила Луизе, жалуясь на возникающие трудности, но назад вернуться почему-то не могла, и Луиза прочно обосновалась в покинутом жилище. Может быть, именно по причине наличия другой хозяйки квартира, хоть в ней и царил идеальный порядок, выглядела словно нежилой и такой же холодной, как выкрашенные синим стены спортзала.

Изучение проводилось по ненавязчиво тоненькой брошюре с многообещающим названием «Путь к счастью». Правда, её обманчиво небольшое количество страниц вовсю компенсировалось старательностью Луизы, с ревностью репетитора, нанятого по часам, следившей за усвоением Катей пройденных уроков. Благо, все условия идеально отвечали стремлениям Луизы: брошюра была разделена на абзацы, снабжённые вопросами и ссылками на Библию, а в конце глав следовали вопросы для повторения, так что долгожданная Истина так прочно ложилась в голову, что Катя могла повторить её постулаты, даже будучи разбуженной среди ночи. Всё было настолько логично и верно, что даже жестокость некоторых формулировок казалась оправданной, хоть и неожиданной. Луиза, готовая потратить любое количество времени на объяснение всего в мире, отличалась удивительной щедростью. Почти каждый раз длинные книжные полки квартиры подбрасывали Кате новинку 140-страничного формата или «культурно-досуговый» журнал «Вечная надежда», как и Луиза, стремившийся рассказать обо всём на свете. Новая жизнь захватывала Катю и пугала одновременно обилием информации, людей, водоворотом эмоций. Привычный уклад менялся, ломался, высвечивался с каких-то новых сторон, но это смещение света и тени происходило так естественно и просто, что Катя даже не задумывалась об этом, жадно и старательно вбирая то, что столько лет отделяло её от по-настоящему правильной жизни.

За месяц эмоции немного улеглись, и новая жизнь тоже вошла в какое-то своё русло. В квартире их всегда было трое: Катя, Луиза, и неизменно кто-то ещё. Если это была женщина, её функции ограничивались сочувствующим молчанием и недовольным фырканьем при каждом новом Катином вопросе, а если мужчина, неожиданно замолкала сама Луиза, отдавая гостю пальму первенства по части «муштрования» Кати. Катя, насколько ей позволял институт, так не похожий на родную школу, готовилась к собраниям, штудируя дома новые журналы и помечая карандашом строчки, наиболее полно отвечающие на написанные мелким шрифтом вопросы. Сначала это занятие казалось ей скучным и ненужным, а абзацы и вопросы – слишком примитивными, и Катя была уверена, что сможет не хуже ответить на ходу, не готовясь. Но постепенно подготовка вошла в привычку и стала не только оправданной, но и необходимой в глазах Кати.

А потом волнующее слово, ставшее для Кати стилем жизни, приобрело новые краски: нежный, оливково-смуглый оттенок кожи и тёмно-коричневый, почти чёрный цвет волнистых волос. Он сидел напротив неё в Луизиной квартире и зачитывал вслух вопрос, а она, стесняясь и подглядывая в брошюру, долго искала в толстой Библии нужные цитаты и вдохновенно зачитывала их, глядя в его глубокие и прозрачно-холодные глаза…

Телефонный звонок разбил скучающую тишину Катиной квартиры радостной трелью. Катя бросилась к трубке и через минуту уже слышала взволнованный голос Луизы:

- У тебя что-то случилось сегодня? Ты даже ни разу не ответила! Какие-то проблемы? Ты почему так быстро убежала? Я даже оглянуться не успела, а тебя уже нет! Я так хотела тебя познакомить с Машенькой, как раз с ней разговаривала, хотела вас представить, оборачиваюсь – а ты уже ушла. Ты спешила куда-то?



Кате стало стыдно. В самом деле, кто дал ей право считать, что она постоянно будет центром планеты? Людей много, и у всех свои дела, а у «посланников», как она уже успела заметить, хроническое обилие дел. Луиза вовсе о ней не забыла, а только ненадолго отвлеклась, а она, Катя, даже не удосужилась подождать немного и познакомиться, наконец, с вызывающе успешной «Машенькой».

Желая как-то оправдаться, Катя неожиданно напомнила о брошенном равнодушной матерью за дверью заплаканном и забитом ребёнке, на что Луиза сдержано и терпеливо пояснила, что Библия призывает приводить детей к Богу с младенчества, более того, на собраниях дети учатся усидчивости и трудолюбию, а строгость воспитанию не только не вредит, но зачастую является просто необходимой. Что-то в Катиной душе рьяно воспротивилось холодности и безжалостности Луизиного тона, но после терпеливого и обстоятельного ответа спрашивать ещё что-то показалось ей просто невежливым, а потому Катя покорно достала листок с расписанием лекций, ища в нём свободную лазейку из предложенных Луизой отрезков времени, покоящихся в разных строках блокнота. Наконец, время было найдено, и Катя ощутила наконец-то блаженное спокойствие, так похожее на счастье. Луиза, как всегда, оказалась щедрой и приветливой, и вопреки всем Катиным глупостям вновь открывала ей дорогу к познанию единственной на свете Истины. Кате казалось, что она сама готова полчаса проплакать в коридоре, лишь бы только не потерять надежду на чудесный рай.


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница