Ярким зеленым цветом. «Прекрасно,- сказал доктор Слотроп. Зеленая. Значит, пройдет сама, Тим. Совершенно точно»



страница1/5
Дата31.10.2016
Размер0.65 Mb.
  1   2   3   4   5

На улице шел дождь, первый дождь в ок­тябре, на исходе сенокосной поры, осеннего вели­колепия и той прозрачной ясности последних вед­ренных дней, которая еще несколько недель назад манила жителей Нью-Йорка, толпами устремивших­ся на север в Беркширские горы, чтобы поглазеть на залитое солнцем разноцветье деревьев. Сегодня была суббота и дождь — гнусное сочетание, как на­зло. Тим Сэнтора сидел дома, дожидаясь десяти ча­сов и размышляя о том, как улизнуть на улицу, не попавшись на глаза матери. Гровер назначил встречу на десять утра, и не прийти было нельзя. Тим, свер­нувшись калачиком, устроился в старой стиральной машине, лежавшей на боку в чулане; он слушал жур­чание стекающей по желобу дождевой воды и раз­глядывал бородавку на пальце. Бородавка появилась недели две назад и никак не проходила. На днях мать водила его к доктору Слотропу. Доктор намазал бородавку какой-то красной мазью, выключил свет и сказал: «Ну-с, посмотрим, что будет с бородавкой, когда я зажгу мою волшебную фиолетовую лампу». Вид у лампы был не очень-то волшебный, однако, когда доктор ее включил, бородавка засветилась

323

ярким зеленым цветом. «Прекрасно,— сказал доктор Слотроп.— Зеленая. Значит, пройдет сама, Тим. Совершенно точно». Но когда они выходили, доктор, понизив голос до шепота, который Тим научился не пропускать мимо ушей, сказал его матери: «Суггестивная терапия помогает в половине случаев. Если


бородавка в ближайшее время не пройдет сама по
себе, приведите его еще раз, и тогда попробуем жид­
кий азот». Вернувшись домой, Тим сразу побежал
к Гроверу, чтобы спросить, что значит «суггестивная терапия». Он нашел его в чулане, где Гровер занимался очередным изобретением.

Гровер Снодд был чуть постарше Тима и считался гениальным ребенком, правда с некоторыми оговорками. Он был юным гением, не лишенным недо­статков. Например, его изобретения не всегда рабо­тали. А в прошлом году он подрядился делать домашние задания всем подряд, по десять центов за каждую работу. Однако, как уже нередко бывало, попался на собственной неосторожности. Взрослые каким-то образом (по словам Гровера, с помощью «кривой», показывающей, насколько хорошо каж­дый может учиться) вычислили, что за успехами за­коренелых двоечников и троечников стоит именно он. «Против закона средних чисел не попрешь,— сказал Гровер,—и против кривой не попрешь». Учи­теля начали всерьез обрабатывать его родителей, чтобы те перевели сына в другую школу. В любое место. Куда угодно. Может, Гровер и был докой во всех школьных предметах, разбирался во всем, от вулканической лавы до набегов индейцев, но ему, как заметил Тим, явно не хватало хитрости, чтобы скрывать, насколько он действительно умен. Всякий раз, когда ему предоставлялся случай, Гровер подда­вался искушению показать свой ум. Решая кому-ни­будь задачку на определение площади треугольного двора, Гровер не мог удержаться и приплетал ма­лость тригонометрии — этого слова половина класса



324

и выговорить толком не могла, или использовал ин­тегралы — это слово иногда попадалось в комиксах про космические путешествия, но так и оставалось для них пустым звуком. Впрочем, Тим и другие от­носились к этой слабости Гровера вполне терпимо. Почему бы при случае не пустить пыль в глаза? Ему итак порой приходилось нелегко. Он не мог гово­рить со сверстниками о высшей математике и вооб­ще о высших материях. Гровер как-то признался Тиму, что раньше обсуждал внешнюю политику со своим отцом, пока однажды они не поссорились из-за серьезных расхождений во взглядах на Берлин. «Я знаю, что им надо делать,— кричал Гровер (он всегда кричал — на стены или на какой-нибудь мас­сивный предмет, оказавшийся поблизости, — чтобы показать, что злится не на вас, а на нечто, имеющее отношение к миру взрослых, скроенному ими по своим меркам, большому миру, в который его не допускали, злится на их косность и упертость, преодо­леть которые он пока мог только внутри себя),— я точно знаю, что они должны делать». Однако когда Тим поинтересовался, что именно они должны делать, Гровер ответил: «Не важно. Мы поспорили из-за какого-то пустяка. Но теперь не разговариваем друг с другом, а это не пустяк. Теперь дома родите­ли меня не трогают, а я не трогаю их». В этом году он бывал дома только в выходные и по средам. В ос­тальные дни он ездил за двадцать миль в колледж, Беркширский мужской колледж, созданный по образцу Уильямс-колледжа, только поменьше. Там он посещал различные курсы и рассуждал о высших материях. Школа победила Гровера, избавилась от него, Учителям и так забот хватало, и к тому же им хотелось, чтобы все сами делали домашние задания. Очевидно, отец Гровера тоже не возражал против колледжа, особенно после их ссоры по поводу Берлина.
325

  • Дело не в том, что он глупый или злой,— орал
    Гровер на керосиновую печку в их доме.— Не в этом
    дело. Всё гораздо хуже. Он разбирается в вещах, на
    которые мне наплевать. А я разбираюсь в том, чего
    ему никогда не понять.

  • Тебе виднее,— сказал Тим.— Слушай, Гровер,
    а что такое «суггестивная терапия»?

  • Что-то вроде лечения самовнушением,— от­ветил Гровер.— Тебе так собираются вывести бородавку?

  • Да. — Тим рассказал о красной мази, которая
    светилась зеленым светом под лампой.

  • Ультрафиолетовая флуоресценция,— сказал
    Гровер, явно смакуя слова,— никак не действует на
    бородавки. Доктор хотел ее заговорить, но теперь
    у него ничего не выйдет, я ему все карты спутал.—
    И он захохотал, катаясь по полу, словно его щекота­
    ли. — Бородавки исчезают когда захотят, вот и все.
    Они себе на уме.

Гровер веселился всякий раз, когда ему удавалось расстроить планы взрослых. Тиму и в голову не при­ходило выяснять почему. Самого Гровера не особен­но заботили побудительные мотивы. «Они думают, что я умнее, чем есть на самом деле,— как-то признался он.— По-моему, им не дает покоя идея "ге­ниальном ребенке", о том, каким он должен быть. Вроде тех, что показывают по телевизору. И они хо­тят, чтобы я был таким же». Тиму вспомнилось, что в тот день Гровер был особенно зол, потому что не сработало его новое изобретение — натриевая граната состояла из двух отделений - одно с натрием, другое с водой,—разделенных тонкой перегородкой. Предполагалось, что при разрыве пе­регородки натрий вступит в контакт с водой и оглу­шительно взорвется. Но то ли перегородка была слишком прочной, то еще по каким-то причинам — взрыва не получилось. Что еще хуже, Гровер нака­нуне прочитал книжку Виктора Эплтона «Том

326


Свифт и его магическая камера». Он как бы случай­но постоянно натыкался на книжки про Тома Свиф­та, хотя выработал целую теорию о том, что в этом был чей-то злой умысел, что не он натыкался на книжки, а ему их подбрасывали, и происходило это при непосредственном участии его родителей и/или учителей. Книжки про Тома Свифта были прямым вызовом Гроверу, словно он должен был соревно­ваться с героем этой серии, выдумывать еще более хитрые изобретения и зарабатывать на них еще больше денег, да к тому распоряжаться ими более благоразумно, чем Том Свифт.

  • Ненавижу этого Тома Свифта! — выкрикнул Гровер.

  • Тогда перестань читать эти книжки,— предложил Тим.

Но Гровер не мог; он пытался, но никак не мог от них отказаться. Казалось, книжки про Тома Свифта, словно аппетитные кусочки хлеба, выска­кивают из невидимого, поставленного тайным недо­брожелателем тостера, и Гровер их тут же проглаты­вает. Они были его пагубным пристрастием; ему всюду мерещились летающие военные корабли, электрические винтовки.


  • Бред какой-то,— сказал он.— Этот парень —
    жалкий хвастун, говорит как идиот, к тому же он
    сноб и...— стукнув себя по голове, чтобы вспомнить
    слово,— и к тому же расист.

  • Кто?

  • Помнишь, у Тома Свифта есть цветной слуга
    по имени Искорени Сэмпсон? Или просто Кор. Том Свифт ужасно с ним обращается. Они что, хотят,
    чтобы я тоже стал таким, начитавшись этой ерунды?

  • Кажется, я понял, — возбужденно произнес
    Тим, сразу сообразив что к чему,— Наверное, они хотят, чтобы ты также обращался с Карлом.

Тим имел в виду Карла Баррингтона, их черноко­жего приятеля. Он с родителями недавно переехал

327


в Минджборо из Питтсфилда. Баррингтоны посели­лись в Нортумберлендских Усадьбах, новом жилом районе, отделенном заброшенным карьером и не­сколькими ржаными полями от старой части Миндж­боро, где жили Гровер и Тим. Как и они с Этьеном Шердлу, Карл был любителем розыгрышей, причем не просто любил посмотреть и посмеяться, но лю­бил сам придумывать и устраивать новые розыгрыши, поэтому они вчетвером и проводили почти все время вместе. Предположение, что Кор из книжки имеет какое-то отношение к Карлу, озадачило Гровера.

  • Они что, не любят Карла? — спросил он.

  • Нет, он здесь ни при чем. Им не нравятся его
    мама и папа.

  • Что они такого сделали?

Тим изобразил на лице что-то вроде «и ты еще спрашиваешь», потом сказал:

  • Питтсфидд — большой город. Мало ли чем они занимались в городе. Может, устраивали игру в числа.

  • Похоже, ты насмотрелся всякой чепухи по телевизору,— уличил его Гровер. Тим кивнул в ответ

и засмеялся.— А твоя мать знает, что ты гуляешь со мной и с Карлом и что мы устраиваем всякие безоб­разия? — спросил Гровер.

  • Я ей ничего не говорил,— ответил Тим.— Она
    мне не запрещала.

  • И не говори.

Тим ничего и не говорил. Они не то чтобы позво­ляли Гроверу командовать, просто все прекрасно по­нимали, что он хоть и ошибается иногда, но все же знает гораздо больше их, и поэтому его слушались. Если он говорит, что бородавка не сойдет, что она себе на уме, то никакие фиолетовые лампы и зеленая флуоресценция не помогут. Бородавка останется.

Тим посмотрел на бородавку, немного злясь на нее, как будто она действительно обладала собствен­ным разумом. Будь он на несколько лет младше, он

328

бы дал бородавке имя, но он уже понимал, что толь­ко маленькие дети дают имена предметам. Он про­должал сидеть в баке стиральной машины, который еще в прошлом году представлялся ему кабиной космического корабля, слушал шум дождя и думал о том, как будет стареть, стареть и станет совсем старым, но быстро отбросил эти размышления, пока они не привели его к мысли о смерти, и решил спросить Гровера, узнал ли тот что-нибудь о другом средстве — о жидком азоте. «Азот — это газ,— сказал Гровер, когда Тим спросил его об этом после визита к врачу.— Я не слышал о том, что он бывает жид­ким». И все. Но может быть, сегодня он что-нибудь выяснил. Никогда нельзя было догадаться, с чем он вернется домой из колледжа. Однажды он притащил разноцветную модель молекулы протеина, которая теперь хранилась в их логове вместе с японским те­левизором, запасом натрия, грудой старых автомо­бильных запчастей, добытых на «валке, принадлежа­щей отцу Этьена Шердлу, бетонным бюстом Альфа Лэндона, похищенным во время одного из ежене­дельных набегов в парк Минджборо, сломанным стулом в стиле Миса ван дер Роэ, найденным в од­ном из старых домов, а также разрозненными частя­ми канделябров, кусками гобеленов, тиковыми ба­лясинами и меховым пальто, под которым, надев его на шею бюста, они иногда прятались, как в палатке. Тим выкатился из машины и как можно тише по­шел на кухню посмотреть на часы. Было уже начало одиннадцатого. Гровер сам никогда не приходил вовремя, однако от других всегда требовал точности. «Пунктуальность,— выговаривал он кому-нибудь из приятелей, швыряя в него это слово, как камень,— не относится к числу твоих выдающихся досто­инств». Но едва вы успевали ввернуть недоуменное «что-что?», как Гровер уже забывал об опоздании и переходил к делу. Еще одно качество, которое нравилось Тиму в Гровере.



329

Матери в гостиной не было, телевизор выклю­чении поначалу Тим решил, что она ушла. Он стя­нул свой плащ с вешалки в прихожей и направился к выходу во двор. Тут он услышал, что она набирает номер. Он обогнул угол и увидел ее под лестницей. Мать стояла, зажав голубую телефонную трубку между плечом и подбородком, одной рукой набира­ла номер, а вторую держала перед собой, сжав кисть в кулак так, что костяшки пальцев побелели. У нее на лице было странное выражение, какого Тим рань­ше никогда не видел. Немного испуганное, нервное, вроде того. Он не понимал. Если она его и заметила, то вида не подала, хотя он возился достаточно громко. Гудки на другом конце провода смолкли, и кто-то ответил.

— Черномазые, — вдруг прошипела его мать, -грязные ниггеры, убирайтесь отсюда в свой Питтс-филд. Сваливайте, пока целы. — И она быстро по­весила трубку. Ее сжатая в кулак рука дрожала, а другая, как только она выпустила трубку, тоже на­чала подрагивать. Мать резко повернулась, будто учуяла его по запаху, как олениха, и застала Тима врасплох, с изумлением глядящим на нее.

— А, это ты,— сказала она, и ее лицо — все, кроме глаз – расплылось в улыбке.

— Кому ты звонила? — спросил Тим, хотя соби­рался сказать совсем не то.


  • Это была шутка, Тим, — сказала она, — розыгрыш.

Тим пожал плечами и направился к задней двери.

— Я пошел гулять,— сказал он, не оглядываясь.


Он знал, что теперь мать не станет его задерживать,
потому что он ее подловил.

Он выбежал под дождь, промчался мимо двух кустов сирени и полетел вниз по склону через высо­кую пожухлую траву; его кеды промокли насквозь уже через пару шагов. Старенький дом Гровера Снодда с коньковой крышей приветствовал Тима



330

из-за огромного клена. Когда Тим был младше, он думал об этом доме как о живом существе, и каждый раз, подходя, приветствовал его, словно дом и впрямь дружелюбно поглядывал на него из-за клена, подми­гивая, как старому приятелю. Тим еще не повзрослел окончательно, чтобы отказаться от этой игры; с его стороны было бы жестоко перестать верить, что дом живой. Поэтому Тим, как обычно, поздоро­вался: «Привет, дом». У дома было свое лицо, лицо доброго старика, только с окнами вместо глаз и но­са, и казалось, на этом лице всегда была_улыбка. Тим подбежал к дому, мелькнув крошечной тенью, словно лилипут рядом с огромным добродушным великаном. Дождь лил вовсю. Притормозив, Тим свернул за угол к еще одному клену с дощечками, прибитыми к стволу, вскарабкался наверх, один раз поскользнувшись, и по длинной ветке пробрался к окну Гровера. Изнутри доносились свистящие электронные звуки.

— Эй,— позвал Тим, постучав в окно.— Грови.
Гровер открыл окно и объявил Тиму, что тот

имеет прискорбную склонность к дилаторному поведениею.

— Какому? — не понял Тим.

— Я только что слушал паренька из Нью-Йор­ка,— сказал Гровер, когда Тим влез в окно.— Что-то странное сегодня с погодой, потому что мне с тру­


дом удается поймать даже Спрингфидд.

Гровер был заядлым радиолюбителем. Он собрал собственный приемник-передатчик и разные изме­рительные приборы. Не только погода, но и окружа­ющие горы были причиной капризного поведения радиоволн. Когда Тим оставался ночевать у Гровера, он слышал, как порой далеко за полночь его комна­та наполнялась эфирными голосами, иногда они до­носились даже из-за океана. Гровер любил слушать эфир, но сам редко передавал кому-нибудь сооб­щения. У него на стене была приколота дорожная



331

карта, и каждый раз, когда он слышал новый голос, он делал отметку на карте и указывал частоту. Тим никогда не видел, чтобы Гровер спал. В котором бы



часу Тим ни засыпал, Гровер продолжал возиться с настройкой приемника, прижимая к ушам пару огромных обрезиненных наушников. Иногда он включал громкоговоритель. И тогда Тим, то впадая в дрему, то просыпаясь и не различая сна и яви, __ слышал, как кто-то вызывает полицию на место ава­рии, или просто улавливал какие-то шумы или отзвуки, которые вдруг возникали посреди тишины; слышал, как переговариваются встречающие ночные поезда таксисты, в основном ворча по поводу кофе или обмениваясь плоскими шутками с диспетчером; слышал куски репортажа о матче шахматистов; долетающие из-за Голландских холмов переговоры капитанов буксиров, тянущих груженные гравием баржи вниз по Гудзону; разговоры дорожных рабо­чих поздней осенью или зимой, всю ночь убираю­щих снег и расчищающих дороги, или даже голос радиста с торгового судна в открытом море, когда слой Хевисайда оказывался в нужном месте. Все это проникало в его сны, населяя их случайными персо­нажами, и поэтому утром он не мог сказать, что. Выло отзвуком реальных событий, а что просто при­виделось. Здесь Гровер ничем не мог ему помочь. Просыпаясь и все еще находясь под влиянием сна, Тим спрашивал: «Грови, что там с пропавшим ено­том? Полицейские его нашли?» или «А что было дальше с канадским лесорубом в плавучем доме на реке?» На что Гровер неизменно отвечал: «Я этого не помню». Когда Этьен Шердлу тоже оставался но­чевать у Гровера, утром он вспоминал чье-то пение, или доклад смотрителей заповедника в какой-то штаб, или жаркие споры — наполовину по-итальянски — о профессиональном футболе, то есть совсем не то, что запомнилось Тиму.



Этьен тоже должен был прийти сегодня. Прияте­ли собирались каждую субботу по утрам. Возможно, он задерживался, потому что отец опять велел ему что-то сделать на свалке. Этьен был очень толстым пареньком. Свое имя он писал как «80N» и, присо­вокупив «ха-ха», расписывался таким образом на те­лефонных столбах цветными мелками или кусочком желтого известняка, спертым у дорожных рабочих. Как Тим, Гровер и Карл, Этьен любил устраивать розыгрыши, но в отличие от друзей был прямо-таки одержим этой страстью. Если Гровер был гением, Тим хотел статьтренером баскетбольной команды, а Карл мог бы блистать в этой команде, то Этьен мечтал о профессии, как-нибудь связанной с розыг­рышами. «Ты чокнутый, — говорили ему друзья.— Что это за профессия? Ты что, будешь комиком на телевидении или клоуном в цирке?» А Этьен, обняв кого-нибудь за плечи (если быть начеку, то можно было сообразить, что он делает это не из дружеских чувств, а чтобы скотчем прицепить на спину прияте­лю листок с надписью вроде «МОЯ МАМА ХОДИТ В СОЛДАТСКИХ САПОГАХ» или «ДАЙ МНЕ ПИНКА» — со стрелкой, показывающей, куда именно), отвечал: «Мой отец говорит, что скоро всё будут делать машины. Что работу можно будет найти только на свалках для поломанных машин. Ма­шины не смогут только шутить. Поэтому шутить и устраивать розыгрыши будут люди».

Приятели, пожалуй, были правы: вполне возмож­но, Этьен был немного чокнутый. Он осмеливался устраивать такие рискованные гадости, на которые больше никто не отваживался: прокалывал шины на колесах полицейских машин, оставлял дурацкие и, в сущности, бессмысленные записки с подписью «Призрак» на столе в кабинете директрисы, пока она вела урок в восьмом классе, а однажды, надев водолазный костюм, залез в речку и засорил илом водозаборник бумажной фабрики (в результате чего


Секретная интеграция 333

фабрика остановилась почти на неделю), и проделы­вал прочие шалости в том же духе. Он ненавидел общественные институту Его злейшими врагами, главными мишенями его проказ были школа, желез­ная дорога и АУР. Этьен собрал вокруг себя шайку таких же недовольных, которых директриса, распекая, неизменно называла олигофренами; этого слова они не понимали, а Гровер отказывался объяснять — его это бесило, потому что оно было таким же оскорбительным, как макаронник или ниггер. Среди друзей Этьена были такие личности, как братья Мостли — Арнольд и Кермит, которые нюхали авиа­ционный клей, воровали из магазина мышеловки, а потом развлекались, швыряя их во взведенном со­стоянии друг в друга где-нибудь на пустыре; Ким Дуфэй, худенькая шестиклассница с экзотической внешностью и длинной светлой косичкой с посто­янно перепачканным синими чернилами кончиком, которая разбиралась в различных взрывчатых веще­ствах и отвечала за пополнение запасов натрия в их тайнике, добывая его из лаборатории минджборовской средней школы с помощью своего приятеля Гэйлорда, по уши влюбленного в нее студента-вто­рокурсника, толкателя ядра и просто любителя ре­бятни; Хоган Слотроп, докторский сынок, который в возрасте восьми лет всерьез пристрастился к еже­вечернему питью пива, а в девять лет ударился в ре­лигию, дал зарок не пить и вступил в Общество Ано­нимных Алкоголиков — решение, одобренное снис­ходительным папашей и благосклонно воспринятое местным отделением АА, где посчитали, что присутствие ребенка может благотворно повлиять на взрос­лых; Нунци Пассарелла, который начал с того, что каким-то образом умудрился привезти на школьном автобусе взрослую свинью — польско-китайскую свиноматку в четверть тонны весом, чтобы выступить с ней на конкурсе «Покажи и расскажи», и, не оста­навливаясь на достигнутом, основал культ юродивой






Рассказ

Сью Данхэм в честь легендарной и прекрасной 6родяжки, которая в прошлом веке бродила по окрестным холмам, подменяла младенцев, устраивала пожары и, по сути, могла считаться святой покровительни­цей всей их компании.



  • Где Карл? — спросил Тим, вытерев голову од­
    ним из свитеров Гровера.

  • В подвале,— ответил Гровер.— Играет с носо­рожьими ногами.— Их можно было носить как сапо­ги, и обычно их надевали, когда выпадал снег.— А что?

  • Моя мать опять... — Тиму было нелегко сказать об этом, он понимал, что нехорошо жаловать­ся на свою мать.— Она опять доставала их по телефону.

— Кого? Родителей Карла?
Тим кивнул.

— Моя тоже.— Гровер помрачнел.— Я слышал,


как мои предки говорили об этом,— сказал он,
ткнув пальцем в пару наушников, напрямую подсое­диненных к подслушивающему устройству, которое
он год назад установил в спальне родителей.— Они
постоянно говорят о превосходстве белых над черными. Я поначалу думал, что они имеют в виду шахматы.

- Она опять обозвала их этим словом,— сказал


Тим. В этот момент вошел Карл. Носорожьих ног
у него не было, он молча улыбался, как будто с по­мощью какого-то «жучка», спрятанного в комнате
Гровера, слышал, о чем они только что говорили.

  • Хочешь послушать? — предложил Гровер, кив­ком головы показывая на приемник.— Мне удалось поймать Нью-Йорк.

Карл сказал «да», уселся у приемника и, надев наушники, принялся крутить ручку настройки.

— Вот и Этьен,— сказал Тим. Толстяк болтался


за окном, как блестящий воздушный шарик. Физиономия у него лоснилась, глаза шныряли во все стороны. Друзья впустили его в комнату.


  • У меня есть одна штуковина, от который вы
    обалдеете,— сообщил Этьен.

  • Какая? — спросил Тим, все еще занятый мыс­лями о матери и потому утративший бдительность.

  • Вот такая,—сказал Этьен и запустил в него
    бумажный пакет с дождевой водой, который он пря­тал под рубашкой. Тим прыгнул на толстяка, и они,
    сцепившись, покатились по полу. Гровер кричал,
    чтобы они не уронили приборы, а Карл с хохотом
    поднимал ноги, когда дерущиеся подкатывались к не­му. Когда возня прекратилась, Карл снял наушники и щелкнул выключателем, а Грови уселся, скрестив ноги, на кровати — это означало, что началось заседание Внутренней Хунты.

  • Пожалуй, начнем с сообщений о текущих де­лах,— сказал Гровер.— Что у тебя было на этой не­
    деле, Этьен? — В руках у Гровера была дощечка с зажимом, которым он имел обыкновение ритмически щелкать, когда впадал в задумчивость.

Этьен достал из заднего кармана несколько сло­женных листочков и начал читать:

  • Железная дорога. Один новый фонарь и две
  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница