Воспроизведение письменной речи по законам устной



Скачать 52.57 Kb.
Дата08.11.2016
Размер52.57 Kb.
ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ ПИСЬМЕННОЙ РЕЧИ ПО ЗАКОНАМ УСТНОЙ

(НА МАТЕРИАЛЕ ПЕСЕННОЙ ПОЭЗИИ)

Гавриков В.А., администрация Брянской области, Брянск

Известно, что говорящий несвободен от письменного, так как многие представления о словесном связаны с навыками, полученными при освоении письма. Как в свое время отмечал Б.М. Гаспаров: «Несмотря на очевидную первичность устной речи, сложилась очень стойкая традиция, в силу которой устная речь воспринимается на фоне письменной речи и в параметрах этой последней» [Гаспаров 1978: 63]. Причем такой подход свойственен не только «среднему носителю языка», но и – в свое время – лингвистической науке; на стыке ХХ и XXI веков В.П. Руднев констатирует: «Еще 20–30 лет назад устная речь не воспринималась как объект семиотического исследования; ее рассматривали не как самостоятельную систему, но как систему отклонений от письменной речи» [Руднев 2000: 181].

Если «воспроизведение устной речи в художественной литературе строится по законам письменной» [Лотман 1998: 105], то «письменное» в звучащем тексте не может не испытать влияния устного. Первая из названых двух трансформаций уже осмыслена как практически (в художественной литературе), так и теоретически (в научной). Выработано множество приемов указания на «устность» при письме: «Всякое “приближение к разговорности”, будь то нарочитые алогизмы и нарушения синтаксиса, которыми Руссо имитирует “беспорядок страсти”, затрудненные периоды Толстого, воспроизводящие течение внутренней мысли, или распространенные в прозе XX в. структуры типа “потока сознания”, в гораздо большей мере сигнализируют о неудовлетворенности писателей “условностью” предшествующей литературной традиции, чем представляют собой натуралистическое воспроизведение “сырой” речи» [Лотман 1998: 105]. Каковы же приемы передачи письменной речи в устной?

Начнем с того, что указание на «письменность» нижеследующего произносимого поэтического текста может быть актуализирована в паратексте. Так, Александр Галич, предваряя свою песню «Письмо в XIX век», периодически использовал вступление «жанрового характера» – говорил, что слушателям предлагается «письмо». То же делал Высоцкий с рядом своих «эпистолярных» произведений (например, с песней «Письмо пациентов Канатчиковой дачи»). Примечательно, что несмотря на свою имплицитную «письменность» такие песни могли содержать «жестовые элементы». В этом смысле интересно исследование Л.Г. Кихней и О.Р. Темиршиной, которые отмечают, что в «Двух письмах» Высоцкого присутствует ряд «жестовых реплик» («мне вот тут уже дела твои прошлые», «на-кось выкуси»), явно апеллирующих к «наглядности» устного исполнения [Кихней 2006: 90–91].

А вот Александр Башлачев не удовлетворился только вступлением жанрового характера. Свою песню «Слет-симпозиум» он предварял следующими высказываниями: «Это репортаж со слета-симпозиума таких городов одной маленькой области... Всё, поехали... репортаж...» [Башлачев 1985]; «Я когда-то работал журналистом в газете с поэтичным названием “Коммунист” и написал там несколько репортажей. Вот это был последний. Со слета-симпозиума районных городов одной области...» [Башлачев 1986]. Кроме того, «репортажность» присутствует и в самом тексте. Экспликация жанровой преамбулы встречается в следующих строках: «Прополка, культивация, мели… – не помню, как слово пишется, – …орация» [Башлачев 1986]; «Событием пренце… нет – принципиального значения» [Башлачев 1984]. Мы видим, что поэт посредством внутритекстовых вставок, деформирующих метрический строй, имитирует процесс написания газетной статьи, то есть – рефлексию, как сейчас модно говорить, «скриптора» по отношению к порождаемому тексту.

«Буквизацию» (не путать с буквализацией), актуализируемую через собственно поэтический текст, использует Федор Чистяков в песне «Я.Л.Ю.Б.Л.Ю.Т.Е.Б.Я.». Здесь лирический субъект пишет письмо своей возлюбленной, «слова на буквы дробя: “Я – эл – ю – бэ – эл – ю – тэ – е – бэ – я”». Это, пожалуй, предел возможного «возвращения» звука к письму: перед нами не фонемная, а буквенная передача сообщения.

«Графизация» встречается у Александра Галича в «Поэме о песочном человеке» [Галич 1974]. Здесь – для передачи речевых особенностей одного из персонажей: «Ах, шалман, ликуй, душа, / Лопайтесь, подтяжки, / Работяга не спеша / Пьет портвейн из чашки. / – Лессинг, правильно, мура. / Знаем мы про Лессинга. / Только нынче – не вчера: / Спета его песенка…». В последней строке отрывка Галич произносит слово «его» как [йэго]. А есть случай, «зеркальный» описанному: Веня Д`ркин (настоящее имя: Александр Литвинов), исполняя песню «Матушка игуменья», произносит местоимение «его» как и должно – через «в». Однако, судя по рифме (а перед нами произведение рифмованное), «его» нужно было бы произносить через «г»: «На мельнице хозяином мельник Егор, / Матушка, еще никто не видел его. / Раз в сто лет он выходит во двор, / Чтобы выкурить свой “Беломор”» [Д`ркин 1997].

Субъектообразующей, а также указывающей на архаико-диалектный код «графизация» может становиться на уровне гласных – если перед нами оканье. Конечно, само оно не является «графическим приемом», так как далеко не каждый носитель «окающего» диалекта догадывается, что за счет своих речевых особенностей он «приближается к графике». Однако в песенной поэзии оканье может быть «точечным», возникающим как раз в том месте, где дается «письменный текст». Вот фрагмент из уже упоминавшейся нами песни «Слет-симпозиум» [Башлачев 1984] (выделенный отрывок «окается»): «Президиум шушукался. Сложилась точка зрения: / Депеша эта с Запада – тут бдительность нужна. / Вот, в Тимонице построен институт слюноварения. / Она – товарищ грамотный и в аглицком сильна... / Читай! / “С поклоном оброшшается к нам тетушка Ойропа / И опосля собрания зовет на завтрак к ей”».

То, что перед нами артикуляционные приемы, передающие индивидуальные речевые особенности «Тимоницы», очевидно. Мы видим, что переход «ч» в длинный «ш», «перетекание» звукосочетания «ев» в «ой» (на немецкий манер), выпадение начального «н» – все эти приемы подчинены единой задаче: созданию артикуляционной ролевой «надстройки» над вербальным субтекстом: «Субъектно-объектная природа в этом фрагменте песни сложна и неоднозначна: здесь соединяются автор-исполнитель, рассказчик, “Усть-Тимоница” и “Тетушка Ойропа”: в какой-то мере текст будет принадлежать всем им» [Ярко 2008: 168].

Несмотря на то, что в песне нет других высказываний Тимоницы, она, как ясно из паратекстовой преамбулы, является населенным пунктом той же самой области, что и другие персонажи. Заметим, что ни один из них не окает, значит, перед нами в целом «не окающая» территория. Можно, конечно, предположить, что такая манера говорения свойственна в этом регионе только некоторым населенным пунктам, однако имеет право на жизнь и другое предположение: Тимоница окает, потому что читает с листа – по буквам.

Следы графики в песенной речи могут проявляться и с целью уточнения рифм. Так, Высоцкий артикуляционно эксплицировал обычно непроизносимые в речи согласные: жалуйся / пожал[уй]ста («Чужая колея»), пожалуй, ста / пожал[уй]ста («Не состоялось») [Высоцкий 1975–80].

Итак, «графизация» в песенной поэзии используется для экспликации в звуке письма, указания на субъектные «подвижки», архаико-диалектный код, для уточнения рифм. Вероятно, мы упомянули не все возможные случаи воспроизведения письменной речи в устной, но даже названых достаточно, чтобы понять, что песенная поэзия – это область новых возможностей как для лингвистических исследований, так и литературоведческих.

ИСТОЧНИКИ

1. Башлачев А. Запись в Театре на Таганке в Москве 22 января 1986 года.

2. Башлачев А. Запись на домашнем концерте у М. Тергановой и А. Несмелова в Москве в апреле 1985 года.

3. Башлачев А. Запись у С. Рыженко («Первый концерт в Москве») в Москве, 20 октября 1984 года.

4. Высоцкий В. Записи М. Шемякина // Париж, 1975–1980.

5. Галич А. Записи мая–июня 1974 года в Переделкино. МП-3: Саунд плюс. Русские плачи.

6. Гаспаров Б.М. Устная речь как семиотический объект // Ученые записки Тартуского ун-та. Вып. 442. Тарту, 1978. С. 63–112.

7. Д`ркин В. Запись в театре «Перекресток». 29 января 1997 года.

8. Кихней Л.Г., Темиршина О.Р. Грани диалога в песенном творчестве В. Высоцкого // Владимир Высоцкий в контексте художественной культуры. Самара, 2006. С. 79–100.

9. Лотман Ю.М. Структура художественного текста // Лотман Ю.М. Об искусстве. СПб., 1998. С. 14–288.



10. Руднев В.П. Прочь от реальности: Исследования по философии текста. II. М., 2000.

11. Ярко А.Н. Вариативность рок-поэзии (на материале творчества Александра Башлачева): дис. … канд. филол. наук. Тверь, 2008.


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница