…влияние Мурок-атаманш на выбор имени песенной бандитки представляется хотя и возможным, однако не слишком очевидным



Скачать 106.31 Kb.
Дата09.05.2016
Размер106.31 Kb.
«…влияние Мурок-атаманш на выбор имени песенной бандитки представляется хотя и возможным, однако не слишком очевидным.

Но вот на одну претендентку стоит обратить особое внимание. Появление этой Мурки относится уже к более поздним временам к 1926 году. Мария Евдокимова была сотрудницей ленинградской милиции. Молодую девушку удалось успешно внедрить в осиное гнездо матерых уголовников, центр сборищ лиговской шпаны трактир "Бристоль". Девушка только недавно поступила на службу в уголовный розыск, и поэтому никто из бандитов ее не знал. Мария выдавала себя за хипесницу (женщину, которая предлагает жертве сексуальные услуги, а затем вымогает с доверчивого клиента деньги при помощи сообщника, играющего роль "внезапно появившегося мужа"). Евдокимова убедила хозяина трактира в том, что ей нужно на некоторое время "затихариться", и тот взял девушку на мелкую подсобную работу. Мария имела возможность многое видеть и слышать.

В то время женщины-оперативницы, видимо, были большой редкостью, поэтому обычно подозрительный владелец "Бристоля" не проявил особой бдительности. Евдокимова вскоре примелькалась, на нее перестали обращать внимание. Уже через месяц агентесса собрала крайне важные сведения об уголовниках, а также об их "наседке" в органах милиции.

В ноябре 1926 года, поздним вечером, уголовный розыск организовал масштабную облаву на "Бристоль". Достаточно сказать, что участники облавы прибыли к месту на нескольких десятках машин. Десятки крупных преступников оказались в руках милиции, хозяин трактира отправился в "Кресты".

Вот эта чекистка, на мой взгляд, могла наверняка подвигнуть неизвестных авторов на то, чтобы переименовать одесскую Любку-голубку в Мурку. Более того в Марусю Климову! Не правда ли, есть определенная рифмованная перекличка фамилий: Климова Евдокимова?

Но есть и другая, тоже достаточно любопытная версия. На рубеже 20-30-х годов, когда баллада об одесской Любке уже разнеслась по просторам страны Советов, появляется московский вариант текста. Дело в том, что в 20-40-е годы "мурками" называли работников Московского уголовного розыска (МУР).»

***

Прибыла в Одессу банда из Ростова,


В банде были урки, шулера.
Банда занималась тёмными делами,
И за ней следило Губчека.

Темнота ночная, только ветер воет,


А в развале собрался совет.
Это хулиганы, злые уркаганы,
Собирали срочный комитет.

Речь держала баба, звали её Мурка,


Хитрая и смелая была.
Даже злые урки и те боялись Мурки,
Воровскую жизнь она вела.

Мурка, ты мой Мурёночек,


Мурка, ты мой котёночек,
Мурка, Маруся Климова,
Прости любимого!

Ведь пошли провалы, начались облавы,


Много стало наших пропадать.
Как узнать скорее, кто же стал шалавой,
Чтобы за измену покарать?

Раз пошли на дело, выпить захотелось,


Мы зашли в фартовый ресторан.
Там сидела Мурка в кожаной тужурке,
А из-под полы торчал наган.

Мурка, в чём же дело, что ты не имела?


Разве я тебя не одевал?
Кольца и браслеты, юбки и жакеты
Разве ж я тебе не добывал?

Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая,


Здравствуй, моя Мурка, и прощай!
Ты зашухерила всю нашу малину,
А теперь маслину получай!

Мурка, ты мой Муреночек,


Мурка, ты мой котеночек,
Мурка, Маруся Климова,
Прости любимого!

По-видимому, первоначальный её вариант  просто городской или, как его еще называют, жестокий романс (у него всегда трагическая концовка). Этот вариант вышел в "Новом песеннике" В. В. Гадалина, изданном в Латвии ещё до Отечественной войны.


Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая!
Помнишь ли ты, Мурка, наш роман?
Как с тобой любили, время проводили
И совсем не знали про обман.

А потом случилось, счастье закатилось,


Мурка, моя верная жена,
Стала ты чужая и совсем другая,
Стала ты мне, Мурка, неверна.

Как-то, было <дело>, выпить захотелось,


Я зашел в шикарный ресторан.
Вижу,  в зале бара там танцует пара: 
Мурка и какой-то юный франт.

Тяжело мне стало, вышел я из зала


И один по улицам бродил.
Для тебя я, Мурка, не ценней окурка,
А тебя я, Мурка, так любил!

У подъезда жду я, бешено ревнуя.


Вот она выходит не одна,
Весело смеется, к франту так и жмется 
Мурка, моя верная жена!

Я к ней подбегаю, за руку хватаю:


<Мне с тобою надо говорить.>
Разве ты забыла, как меня любила,
Что решила франта подцепить?

Мурка, в чем же дело, что ты не имела?


Разве я тебя не одевал?
Шляпки и жакетки, кольца и браслеты
Разве я тебе не покупал?

Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая,


Здравствуй, моя Мурка, и прощай!
Ты меня любила, а потом забыла
И за это пулю получай!

СУДЬБА


«Судьба во всём большую роль играет,
И от судьбы далёко не уйдёшь.
Она повсюду нами управляет,
Куда велит, покорно ты идёшь.

Семнадцать лет тогда мне в жизни было,


Когда меня принял преступный мир.
И жизнь мою волною подхватило,
Я ревизором стал чужих квартир.

Не слушал я мамашины моленья


И не молился в церкви пред Творцом,
А исполнял души своей веленья
И шёл тропой, проложенной отцом.

Вот так промчались молодые годы,


Лишь мать-старушка плачет обо мне.
А сын её опять лишён свободы,
И лишь чахотку нажил он в тюрьме.

В ком сила есть с судьбою побороться -


Веди борьбу до самого конца.
Я очень слаб, но мне ещё придётся
Продолжить путь умершего отца.

ВАРИАНТЫ (2)

Судьба большую роль играет,
И от судьбы далеко не уйдешь:
Судьба тобой, как ветер, управляет,
Куда пошлет, туда ты и пойдешь.

Там далеко есть родина родная,


Там жил отец, не помню я его,
Но только жаль мне, в муках умирая,
Не обнял он сыночка своего.

Он с малых лет преступленьем занялся


И заболел чахоткою в тюрьме,
Он молодым на каторге скончался,
И все наследство он оставил мне.

Чтоб жить могли, работала мамаша,


Я потихоньку начал воровать.
"Ты будешь вором, как родимый тятя", -
Роняя слезы, мне твердила мать.

Не слушал я мамашиного слова,


И не молился Богу пред творцом,
Не исполнял души своей веленья,
И шел тропой, проложенной отцом.

И вот, друзья, шестнадцать лет минуло,


И вот уж новый меня принял мир,
Волною жизнь тогда меня охватила,
Я с револьвером стал жулик квартир.

Шли дни за днями, месяцы и годы,


Я стал бандит, людей стал убивать,
И пойман был, и был лишен свободы,
И все сбылось, что говорила мать.

И вот, друзья, пять лет не был на воле,


И вот, друзья, я снова выхожу.
Но только вот болею я чахоткой,
Умру иль нет, но все ж пока живу.

Неизвестный источник


2. Судьба во всем большую роль играет

Судьба во всем большую роль играет
И от нее далеко не уйдешь.
Она тобой повсюду управляет
Куда ведет, покорно ты идешь.

Семнадцать лет... То время миновало,


когда меня принял преступный мир.
И жизнь мою волною подхватило.
Я ревизором стал чужих квартир.

Чтоб легче жить, работала мамаша.


Я потихоньку начал воровать.
И вот попал, и был лишен свободы,
Сбылося все, что говорила мать.

Не слушал я мамашины моленья


И не молился в церкви пред творцом,
А исполнял души моей веленье
И шел тропой, проложенной отцом.

В ком сила есть с судьбою побороться,


Веди борьбу до самого конца.
Я силой слаб и мне, друзья, придется
Идти тропой умершего отца.»
ОХ, ДОЛЯ ТЫ, ГОРЬКАЯ ДОЛЯ

Ох, доля ты, горькая доля,


А счастье моё — далеко.
Свободы не вижу и воли,
В тюрьме я сижу ни за что.

Куда ни посмотришь — решётки,


Повсюду тюремный конвой.
Когда же я выйду на волю,
Когда ворочуся домой?

Вот слышу — этап собирают,


По камерам крики и гам:
«Ой, братцы, куда угоняют?»
«Поедем мы строить канал».

Мы ехали долго, нескоро,


Вдруг поезд, как вкопанный, встал.
Кругом только лес да болота –
Вот здесь будем строить канал.

Дорогу сложили мы быстро,


Она пролегла, как струна.
А груда костей заключённых
Вся кровью была полита.

И кровь эта алой струёю


По рельсам стальным протекла.
А жизнь уркагана и вора
Окончилась здесь навсегда.

Придёт ещё, маменька, время,


Письмо ты получишь моё,
Получишь – и в обморок ляжешь,
Как вспомнишь про сына свово.

Ох, доля ты, горькая доля,


Как счастье моё далеко;
Свободы не вижу и воли,
В тюрьме я сижу ни за что.

***
На Молдаванке музыка играет,


В пивной веселье пьяное шумит,
А за столом два вора заседают —
Старик-пахан и Костя-Инвалид.

Сидят они в отдельном кабинете,


Марусю поят розовым винцом,
А Костя-жулик держит на примете
Её вполне красивое лицо.

Он говорит, закуску подвигая,


Вином-шампанским душу горяча:
«Послушай, Маша, детка дорогая,
Мы пропадём без Кольки-Ширмача.

Торчит Ширмач на Беломорканале,


Толкает тачку, стукает киркой,
А фраера втройне богаче стали —
Кому ж их трогать дерзкою рукой?

Езжай, Маруся, милая, дотуда


И обеспечь фартовому побег.
Да торопись, кудрявая, покуда
Не запропал хороший человек!»

Маруся едет в поезде почтовом,


И вот она — у лагерных ворот,
А в это время зорькою бубновой
Идёт весёлый лагерный развод.

Канает (4) Колька в кожаном реглане,


В лепне (5) военной, яркий блеск сапог,
В руке он держит важные бумаги,
А на груди — ударника значок.

«Ах, здравствуй, Маша, детка дорогая,


Привет Одессе, розовым садам!
Скажи ворам, что Колька вырастает
Героем трассы в пламени труда.

Ещё скажи: он больше не ворует,


Блатную жизнь навеки завязал;
Он понял жизнь здесь новую, другую,
Которую дал Беломорканал.

Прощай же, Маша, детка дорогая,


Одессе-маме передай привет!»
И вот уже Маруся на вокзале
Берёт обратный литерный билет.

На Молдаванке музыка играет,


В пивной стоит весёлый пьяный гул,
А за столом два вора заседают,
Старик-пахан толкает речугу:

«У нас, ворья, суровые законы,


И по законам этим мы живём,
И если Колька честь вора уронит,
Мы Ширмача попробуем пером»,

Но тут Маруся встала и сказала:


«Его не троньте! Всех я заложу!
Я поняла значение канала,
За это Колькой нашим я горжусь

Тут вышли урки с нею из шалмана


И ставят Маньку-суку под забор:
«Умри, змея, пока не заложила,
Подохни, падла, — или я не вор!»

А на канал приказ отправлен новый:


Шпане сказали – марануть порча!
И рано утром зорькою бубновой
Не стало больше Кольки-Ширмача.

МЫ ПРОВЕЛИ ТЕБЕ КАНАЛ

Пока ты рос, носил матроску
И тягот жизненных не знал,
От Повенца до Беломорска
Мы провели тебе канал.

Теперь ты ходишь капитаном,


Теперь ты водишь здесь суда,
Но не сказал ты уркаганам
За то спасибо никогда.

Когда ты видишь здесь берёзки,


А рядом – камни-валуны,
Знай: здесь пролились наши слёзки
И кореша погребены.

Так пусть им будет спать не жёстко


В земле холодной, словно лёд;
От Повенца до Беломорска
Идёт твой белый пароход…

Пока ты рос, носил матроску


И тягот жизненных не знал,
От Повенца до Беломорска
Мы провели тебе канал.

Я СЫН РАБОЧЕГО, ПОДПОЛЬЩИКА-ПАРТИЙЦА

Я сын рабочего, подпольщика-партийца,
Отец любил меня, и я им дорожил.
Но извела отца проклятая больница,
Туберкулёз его в могилу положил.

И я остался без отцовского надзора,


Я бросил мать, а сам на улицу пошёл.
И эта улица дала мне кличку вора,
Так незаметно до решёточки дошёл.

Блатная жизнь — кильдымы и вокзалы,


И, словно в пропасть, лучшие года...
Но в тридцать третьем, с окончанием Канала,
Решил преступный мир забыть я навсегда.

Приехал в город (позабыл его названье).


Хотел на фабрику работать поступить,
Но мне сказали: «Вы отбыли наказанье,
Так будьте ласковы наш адрес позабыть».

Порвал, братва, я эту справочку с Канала,


Какую добыл многолетним я трудом.
И снова жизнь меня блатная в руки взяла,
И снова — кражи, уголовка, исправдом...

Так знайте ж, братцы, как нам трудно исправляться,


Когда начальство нам навстречу не идёт!
Не приходилось им по лагерям скитаться,
А кто покатится, — тот сразу нас поймёт.
***
Зачем растратчиков нам брать из Ленинграда?
И шансонеток, разодетых в пух и прах.
О них достаточно поет ещё эстрада
Во всех салонах, опереттах и садах.

Я не растратчик, я не тратил миллионы,


Не посещал кафе, шалманы, балаганы.
Не шил костюмы модного фасона.
Не принимал в желудок горького вина.

Я просто вор, мой стаж с семнадцатого года,


А воровать пошел... прошло не мало лет,
Когда в семнадцатом красавица "Аврора",
Шмаляя в Зимний, покидала свой пикет.

Тогда к родным пришел я жить на Украину,


Где власть менялась не по дням, а по часам.
Родным кормить меня уж стало не под силу,
Решил с родительского дома убежать.

Я — сын рабочего, подпольщика-партийца.


Отец любил меня, и я им дорожил.
Но извела его проклятая больница,
Туберкулёз его в могилу положил.

И так, оставшись без отцовского надзора,


Я бросил мать, а сам на улицу пошёл.
И эта улица дала мне званье вора,
А до решетки уж не помню, как дошёл.

А там уже пошло по плану и без плана.


И в лагерёчках побывал разочков пять,
А в тридцать третьем, по сканчанию канала,
Решил навеки узелочек завязать.

Приехал в город - позабыл его названье, -


Хотел на фабрику работать поступить,
Но мне сказали: "Вы отбыли наказанье,
Так попрошу наш прежний адрес позабыть".

И так шатался я от фабрики к заводу.


И всюду слышал я все тот же разговор...
Так для чего ж я добывал себе свободу,
Когда по-старому, по-прежнему я — вор?!

ПЛЫВИ ТЫ, НАША ЛОДКА БЛАТОВСКАЯ

А мы живём под лодкою у речки,
А речка та по камушкам течёт.
Зачем работать? Карты, девки —
А в нашей жизни это всё большой почёт.

Плыви ты, наша лодка блатовская,


Плыви, куда течение несёт;
Эх, воровская да жизнь такая,
Что от тюрьмы никто нигде нас не спасёт!

Воровка никогда не станет прачкой,


А урку не заставишь спину гнуть;
Эх, грязной тачкой рук не пачкай —
Мы это дело перекурим как-нибудь!

А денежки лежат в любом кармане,


Их взять оттуда — пара пустяков;
Эх, деньги ваши будут наши —
На это дело есть много дураков!

А колокольчики-бубенчики ду-ду,


А я сегодня на работу не пойду:
Пусть рвутся шашки, динамит и аммонал —
А на хрен сдался Беломорский нам канал!

А колокольчики-бубенчики звень-звень,


А на работу мне идти сегодня лень:
Пускай работает железная пила —
Не для работы меня мама родила!

А колокольчики-бубенчики, звончей —


А на работу не пойду я, хоть убей:
Пускай работает железный паровоз —
А на хуя он в эту глушь меня завёз?!

А колокольчики-бубенчики-звенят,


А люди за границей говорят,
Что окончен Беломорский водный путь –
Дай теперь, товарищ Сталин, отдохнуть!

Плыви, плыви ты, наша лодка блатовская,


Плыви, куда течение несёт;
Эх, воровская жизнь такая,
Что от тюрьмы никто нигде нас не спасёт!

***
Плыви, плыви, ты моя лодка блатовая,


Плыви, пока течение несет.
Эх, воровская да жизнь такая,
Что от тюрьмы никто нигде нас не спасет.
Э-эх, воровская да жизнь такая,
Что от тюрьмы никто нигде нас не спасет.

Воровку ведь не сделаешь ты прачкой,


А урку не заставишь спину гнуть.
Об тачку да руки пачкать –
Мы это дело перекурим как-нибудь.
Э-эх, об тачку да руки пачкать –
Мы это дело перекурим как-нибудь.

А денежки лежат в любом кармане,


И вытащить их пара пустяков.
А де-, деньги были ваши – станут наши,
На это дело есть много дураков.
Э-эх, а деньги были ваши – станут наши,
На это дело есть много дураков.

А колокольчики-бубенчики звенят,


А наши кони мчатся три часа подряд,
А приустали наши кони, долог путь,
А не пора ли нам, хозяин, отдохнуть.
Э-эх, приустали наши кони, долог путь,
А не пора ли нам, хозяин, отдохнуть.

А колокольчики-бубенчики ту-ту,


А я завтра на работу не пойду,
Пусть рвутся шашки, динамит и аммонал –
А на хрен сдался Беломорский нам канал.
Э-эх, пусть рвутся шашки, динамит и аммонал –
А на хрен сдался Беломорский нам канал.

Плыви, плыви, ты моя лодка блатовая,


Плыви, пока течение несет.
Эх, воровская да жизнь такая,
Что от тюрьмы никто нигде нас не спасет.
Э-эх, воровская да жизнь такая,
Что от тюрьмы никто нигде нас не спасет.

Э-эх, воровская да жизнь такая,


Что от тюрьмы никто нигде нас не спасет…

ОГНИ ПРИТОНА

Огни притона заманчиво мерцали,
А джаз Утёсова заманчиво гремел;
Там за столом мужчины совесть пропивали,
А девки пивом заливали свою честь.

Там, за столом, сидел красивый парень,


Он был мальчишечка с надорванной душой.
Он был дитя, когда отец его покинул;
Оставив жить их с матерью вдвоём.

Ребёнок рос, и мать его ласкала,


Сама не ела — всё сыну берегла.
С рукой протянутой на паперти стояла,
Дрожа от холода, в лохмотьях, без платка.

Но вырос сын, с ворами он спознался,


Стал водку пить и дома не бывать,
Он пропадал в малинах и шалманах
И позабыл свою старушку-мать.

А умирающая мать лежит в постели,


Болит и стонет надорванная грудь.
Она лежит в сыром нетопленом подвале,
Не в силах руку за копейкой протянуть.

Вот в двери стук, и двери отворились,


Вошёл в костюме он и в кожаном пальто,
Упал пред ней, сказал: «Мамаша, здравствуй!»
И больше вымолвить не мог он ничего.

«Сынок, постой, не уходи, останься


И пожалей свою старушку-мать!
Ведь о тебе немало горьких слёз пролито,
И ещё больше слёз придётся проливать!»

«Нет, не проси, с тобой я не останусь,


Ведь мы судьбой навек разлучены:
Я стал давно вором и уркаганом,
И у меня теперь не может быть семьи».

И он ушёл, тяжёлой дверью хлопнул


И не сказал ей больше ничего.
А мать с рыданьями зарылася в лохмотья,
Ей было больно за сына своего!

Наутро мать лежала в белом гробе,


А к ночи мать на кладбище свезли.
А сына родного с отчаянной шпаною
За преступления к расстрелу повели!

***
Огни притона заманчиво мигали,


И джаз Утесова по-прежнему звучал.
Там за столом девицы совесть пропивали,
Мужчины пивом заливали свою грусть.

А в стороне сидел один парнишка,


Он был дитя с изысканной душой.
Он молодой, но жизнь его разбита.
Попал в притон, где был заброшен там судьбой.

Малютка рос, с ворами он спознался,


Стал пить, курить ночами дома не бывать,
Стал посещать он притоны, балаганы
И позабыл свою старушку мать.

А мать больная в нетопленом подвале.


Болит у матери истерзанная грудь,
Болит у матери. Болеет о сыночке,
Не в силах руку за копейкой протянуть.

Вот шум и стук, и двери отворились,


Заходит сын, изысканно одет.
Упал на грудь, сказал: «Мамаша, здравствуй!»
И больше вымолвить он ничего не смог.

А мать больная на локте приподнялась:


«Зачем пришел ты душу мне терзать?
Тут без тебя уже немало слез пролито
И за тобой, сынок, придется проливать».

«О, мама, нет! Пришел просить прощенья!


О, мама, нет! Прошу тебя, прости!
Я — вор, убийца, я весь обрызган кровью.
Я — атаман разбойничьей семьи».

Наутро мать с того темного подвала


В гробу дубовом на кладбище снесли.
А ее сына с шайкою бандитов
За преступление к расстрелу повели.


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница