Владимир Жаботинский пятеро (Любовь к Одессе в 2-х действиях)



страница1/6
Дата09.11.2016
Размер0.9 Mb.
  1   2   3   4   5   6
Владимир Жаботинский

ПЯТЕРО
(Любовь к Одессе в 2-х действиях)

Пьеса Алексея Литвина.

Москва, 2007-9г.


Действующие лица.

АвторВладимир Зеев
Папа – Игнац Альбертович

Мама - Анна Михайловна
Дети Мильгромов:
Маруся

Марко

Лика

Сережа

Торик
Самойло
Штрок
Мотя Банабак
Нюра и Нюта" -- мать и дочь (Выглядят одинаково
Косоворотка
Абрам Моисеевич

Борис Маврикиевич
Хома и Мотря – дворник и служанка.
Рудницкий – капитан
Ротмистр
Итальянец
Врач


ПРОЛОГ:
(Ланжерон. Утро. Володя только что выкупался, и теперь толкает лодку к воде. Появляется Сережа с веслами.)
СЕРЕЖА: Ты куда собрался?

ВОЛОДЯ: Покататься… А что нельзя?

СЕРЕЖА: Что-то я тебя здесь раньше не видел?

ВОЛОДЯ: Я здесь на даче, у знакомых отдыхаю…

СЕРЕЖА: Ты на уключины посмотри…

ВОЛОДЯ: А что?

СЕРЕЖА: Обе сломаны… Кто тут у вас на берегу сторож?

ВОЛОДЯ: Чубчик. Автоном Чубчик; такой рыбак.

СЕРЕЖА: (Презрительно) Оттого и беспорядок. Чубчик! Его и другие рыбаки все за босявку держут.

ВОЛОДЯ: "Держут за босявку"…

СЕРЕЖА: Прелесть! "Держут" значит считают. А босявка -это и перевести немыслимо; в одном слове целая энциклопедия неодобрительных отзывов. Погодите, - это легко починить. (Вынимает финку, оглянувшись, нет ли кого, уверенно подошел к соседней купальне со ступеньками и выломал

из под перил нижнюю балясину. Сломал ее пополам о колено; половинку обстругал; примерил, влезет ли в дырку, опять постругал; выколупал кочерыжки старых уключин и вставил новые.) Предлагаю способ расплаты за услугу - возьмете меня с собой покататься?

ВОЛОДЯ: Конечно, конечно… Только ведь учебный год уже начался - вам, коллега, полагалось бы теперь сидеть на первом уроке?

СЕРЕЖА: Le cadet de mes soucis, - об этом я и не забочусь! (Начиная готовиться к отплытию) Я решил сегодня показенничать, так как

узнал от соученика, проживавшего пансионером у грека, т. е. у чеха,

преподающего греческий язык, что этот педагог решил сегодня вызвать меня, не в очередь к доске. Поэтому я оставил записку матери, -

она поздно встает- : "Если придет педель, скажи ему, что я ушел к дантисту", депонировал ранец у соседнего табачника и проследовал сюда на Ланжерон.



ВОЛОДЯ: Компанейский человек ваша мама!

СЕРЕЖА: Жить можно, tout а fait potable, - вполне терпимо!

ВОЛОДЯ: Только зачем же тогда ранец у табачника? Оставили бы дома, раз мать согласна.

СЕРЕЖА: Из-за папы невозможно. Он все еще необстрелянный. До сих пор не может успокоиться, что я за него расписываюсь под отметками. Ничего, привыкнет. Завтра я всю записку напишу его почерком: "сын мой, Мильгром Сергей, не был такого-то числа по причине зубной боли". Ветер сегодня опять разыграется часам к пяти, и не просто ветер, а именно "трамонтан».Смотрите - подохла морская свинья. (Указывая пальцем на тушу

дельфина, выброшенную площадку волнореза недалеко от маяка.)

ВОЛОДЯ: Жалко дельфина… У вас большая семья?

СЕРЕЖА: Отец (высвечивается отец) каждое утро "жарит по конке в контору", оттого он и

так опасен, когда не хочется идти в гимназию - приходится выходить с ним из дому вместе. По вечерам дома "толчок" т. е., по-русски, толкучий рынок: к старшей сестре Марусе приходят "ее пассажиры". (высвечивается Маруся и гости) Есть еще старший брат Марко, человек ничего себе, "портативный", но "тюньтя"!(Высвечивается Марко)



ВОЛОДЯ: Тюньтя? Это что-то, вроде фофана или ротозея?

СЕРЕЖА: Ну, примерно! Марко "в этом году ницшеанец". Сережа, то есть я, про него собственноручно сочинил такие стихи:
Штаны с дырой, зато в идеях модник;

Ученый муж и трижды второгодник.


Это у нас дома, - моя специальность. Маруся требует, чтобы про каждого ее пассажира были стихи. Сестра Лика, (высвечивается Лика)чуть старше, догрызла последние ногти, и теперь скучает и злится на всю Одессу. Моложе всех Торик, (высвечивается Торик)но он "опора престола": обо всем судит так правильно, что издали скиснуть можно. Кстати, теперь у Андросовского мола полным полно дубков из Херсона - везут монастырские кавуны, хотите, подадимся туды? Там и пообедаем: я угощаю. А на даче лодка никому до вечера не понадобиться; к тому же на обратном пути подберем "одного из обжорки", тот будет грести, а вы отдохнете.

ВОЛОДЯ: Я согласен. В порт, так в порт!

СЕРЕЖА: Сухопутные они у вас адмиралы, каждые полчаса надо вычерпывать из под настила все Черное море. Вас как величать?

ВОЛОДЯ: Владимир. Журналист.

СЕРЕЖА: Скажите, Владимир, у вас есть взгляды на учениц разных одесских гимназий?

ВОЛОДЯ: Если честно, то еще нет.

СЕРЕЖА: Ясно! А у меня есть свои взгляды на учениц разных одесских

Гимназий! Самая шпацкая форма у Куракиной-Текели - фиолетовый цвет хорошо облегает, логарифмы сторчат, как облупленные! Ну а Нюра и Нюта?!(высвечиваются) Что вы!Кстати, приходите к нам, завтра, вечерком, у нас будут танцы. Я вас своим представлю.



ВОЛОДЯ: Спасибо. Зайду обязательно.
КАРТИНА ПЕРВАЯ:
(ГОСТИННАЯ. Игнац Альбертович, Борис Маврикиевич и Абрам Моисеевич играют в карты, в винт. Из соседней комнаты доносится музыка. Глядя туда, по комнате нервно расхаживает Самойло.)
ИГНАЦ: Ну, что, господа хлеботорговцы, следует окончательно признать, - мы вторая гарнитура… Девушки нас больше не любят, - мы – заслоненные… (Бросает взгляд на Самойло) и давайте нас помянем… (Наливает бокалы.)Самойло, вы будите?

САМОЙЛО: Я еще не умер, дядя!

ИГНАЦ: Но если так будете нервничать, - то умрете точно, и сорвете нам партию в винт!

АБРАМ: А слух идет, что наш Козодой влюблен!

БОРИС: Помощник провизора в «аптекАрском» магазине? Фармацевт влюблен? Не может быть!

САМОЙЛО: Я не фармацевт, а фармаколог!!

ИГНАЦ: Фармаолух! Идите уже танцуйте!

САМОЙЛО: Вы меня извините, но я о своем ремесле держусь очень высокого мнения!!! (Уходит туда, где музыка.)

БОРИС: Робеспьер какой-то! Кончит тем, что его какая-нибудь Шарлотта застрелит в бане!

АБРАМ: Бейреш, пора домой, твоя жена Фейгеле беспокоится!

БОРИС: Прекрати издеваться! Нет у меня никакой жены!!

ИГНАЦ: Я всегда знал, что гораздо любопытнее беседовать с купцами, чем с профессиональными интеллигентами. (Входят Штрок и Володя) А вот и они! Представители «литературки», оазиса свободного слова! И вы соскучились по танцам?

ШТРОК: Здравствуйте, господа хлебники! Игнац Альбертович, позвольте нам представить нашего нового сотрудника – Владимир Зеев.

ВОЛОДЯ: Добрый вечер!

ИГНАЦ: О, я знал вашего отца… (Долго жмет руку.) Ну, что вас еще не закрыла цензура!

ШТРОК: Что вы? Мы так выдрессированы, что слова – самодержавие и конституция, - сами собой не втискиваются в наш публичный словарь!

ИГНАЦ: Да? А чеховская тоска? А босяки Горького? Это же, как набатный зов на баррикады! Ладно, не будем вас задерживать… Идите веселитесь… (Штрок и Володя уходят)

БОРИС: Красивые молодые люди, с образованием, с убеждениями…

АБРАМ: (Передразнивая) Образование… Убеждения… Вот!!! (Вынимает бумажник) И образование, и убеждения!!! Пойми, Игнац! Если твой сын остался на второй год, - это ты дурак, а не он! Мой Сема тоже лентяй, но я что делаю? Перед экзаменами встречаю в клубе его директора и говорю прямо: господин Суббоцкий, держу с вами пари на пять сотен, что мой сын опять застрянет! – И дело в шляпе!!! (Борису) Вот так, шмендрик!

ИГНАЦ: (Заговорчески) По тысячам дорог Украины скрипят телеги, хохлы кричат на волов «цоб-цобе» - это везут зерно со всех сторон к пристаням кормилица Днепра, и жизнь сорока миллионов зависит от того, какие будут в этом сезоне отмечены в бюллетене Одесского гоф-маклера ставки на ульку или сандомирку. Но и эти ставки зависят от того, оправдаются ли тревожные слухи…

АБРАМ: Тревожные слухи?

БОРИС: Что за слухи?

ИГНАЦ: Будто Султан опять хочет закрыть Дарданеллы!

АБРАМ: Да ты что? А откуда слухи?

ИГНАЦ: А слухи пошли из-за каких-то событий в Индии или в Персии, и как-то связаны с этим и Франц-Иосиф, и Императрица Мария Федоровна, и французский премьер Комб!

(ПАУЗА)


АБРАМ: Да, Бейреш, пора домой, твоя жена Фейгеле беспокоится…

БОРИС: Прекрати!

(Входят, обмахиваясь, Нюра и Нюта. Одеты одинаково, прически тоже.)



ИГНАЦ: Тише! Наша парочка – Нюра и Нюта! Натанцевались?

НЮРА: Вообще меня зовут Анной!

НЮТА: А меня – НОЭМИ!

НЮРА: Это библейское имя!

ИГНАЦ: Вы подкрашиваете губы? Серьезная в наше время уголовщина!

АБРАМ: В вашей паре есть что-то порочное!

БОРИС: Да просто дурака валяют! Продолжим. (Играют в карты.)

(Входит Володя, на ходу, что-то записывая в блокнот. Нюра и Нюта начинают с ним заигрывать.)



НЮТА: А что вы пишите?

НЮРА: Прочтите!

(Маруся вытаскивает за руку Мать.)

МАРУСЯ: Вы, близнецы! Отстаньте от писателя! (Володе.) Эта женщина хочет с вами познакомиться, но робеет: Анна Михайловна . Между прочим, надо самой представиться: я ее дочь, но она, ни в чем не виновата.

АННА МИХАЙЛОВНА:( подавая Володе руку.) Веди себя как следует!

МАРУСЯ: Последний танец перед представлением!(Маруся убегает)

НЮТА И НЮРА: Последний?!( Нюра и Нюта уходят за ней!)

ИГНАЦ: Библейские женщины!

АННА МИХАЙЛОВНА: Ушла выбирать себе кавалера; ибо закон, по которому это делается наоборот, не про нее был писан. Вам не до старух, вы хотите танцевать!

ВОЛОДЯ: Вы знаете, еще в гимназии учитель танцев Цорн прогнал меня из класса, обнаружив, что я никак не в состоянии постигнуть разницу между кадрилью и вальсом в три па.

АННА МИХАЙЛОВНА: Давайте присядем. (Садятся.) Моей дочери скоро двадцать лет!

ВОЛОДЯ: Кто вам, сударыня, позволил выйти замуж в приготовительном классе?!

АННА МИХАЙЛОВНА: Прекратите!! Слушайте, я действительно хотела с вами встретиться. Мой муж знал вашего покойного отца, когда-то на Днепре; мы часто о вас говорим, и я хотела вас спросить: отчего вы, человек способный, околачиваетесь без профессии?

ВОЛОДЯ: Без профессии? Да ведь я уже, сколько лет газетчик.

АННА МИХАЙЛОВНА: Это ж не карьера. Писать можно еще год, еще два; нельзя всю жизнь сочинять фельетоны, Игнац Альбертович, - это мой муж, - охотно устроил бы вас у себя в конторе! Правда, Игнац?

ИГНАЦ: Определенно!

АННА МИХАЙЛОВНА: Или подумайте об адвокатуре; или что-нибудь, только нельзя же болтаться человеку в воздухе без настоящего заработка.

ВОЛОДЯ: Откровенность за откровенность: как у ваших детей прививаются ваши благоразумные советы? Все они прелесть, но что то, боюсь, не в вашем стиле...

АННА МИХАЙЛОВНА: О, это другое дело. Они мои дети; я скорее на крышу гулять полезу, чем стану им советовать.

ВОЛОДЯ: Как так?

АННА МИХАЙЛОВНА: Последний человек, которого люди слушают, это мать; или отец, все равно. В каждом поколении повторяется трагедия отцов и детей, и всегда одна и та же: именно то, что проповедуют родители, в один прекрасный день, оказывается, детям осточертело, заодно и родители осточертели. Спасибо, не хочу.

ВОЛОДЯ: Расскажите…

(Между танцами подбежала Маруся.)

МАРУСЯ: Берегитесь, она форменная деми-вьерж - обворожить обворожит, а на роман не согласится"! (Матери.) Весь вечер танцую с Алешей Рудницким; влюблена; жаль, у него усы, но я надеюсь, что мягкие, царапать не будут! (убегает).

ВОЛОДЯ: От слова не станется.

АННА МИХАЙЛОВНА: У девушек этого поколения, что слово, что дело - разница их не пугает.

ВОЛОДЯ: А вас?

АННА МИХАЙЛОВНА: Всякая мать за всех детей тревожится; но меньше всего я тревожусь именно за Марусю. Вы в детстве катались на гигантских шагах? Взлетаешь, чуть ли не до луны, падаешь как будто в пропасть - но это все только так кажется, а на самом деле есть привязь и прочная граница. У Маруси есть граница, дальше которой ее никакие усы не оцарапают - хотя я, конечно, не хотела бы знать точно, где эта граница; - но вот мой муж...

ИГНАЦ: С этого момента - по-подробней!

АННА МИХАЙЛОВНА: Игнац Альбертович был меня много старше, полный, с бритым подбородком, в очках; я, когда его увидела, подумала, что хлебник - так и оказалось! Судя по акценту, он в русской школе не учился, но сам над собою поработал; особенно усердно, как было еще принято в его поколении, читал немецких классиков - впоследствии цитировал на память чуть ли не целыми страницами. В результате на нем отчасти появился тот неопределимый отпечаток, который мы передаем смешным словом "интеллигент"; слово столь же зыбкого содержания, как у англичан "джентльмен". У подлинного джентльмена могут быть невыносимо скверные манеры, как и настоящий интеллигент, может спокойно, даже зевнув, обнаружить незнание Мопассана или Гегеля: дело тут не в реальных признаках, а в какой-то внутренней пропудренности культурой вообще! Ну и вы понимаете, я не устояла!

ИГНАЦ АЛЬБЕРТОВИЧ: (подходя) Ну, так что?

АННА МИХАЙЛОВНА: Он в контору не хочет, а намерен "весь век остаться сочинителем".

ИГНАЦ АЛЬБЕРТОВИЧ: Что ж, молодой человек, очевидно, имеет свою фантазию в жизни. У нашего сына Марко, что ни месяц, новая фантазия; я ему всегда говорю: "С Богом, желаю успеха; только помни: если тебе удастся, я скажу: молодец, я всегда предсказывал, что из него выйдет толк. А если провалишься, я скажу: да разве я еще с его рождения не знал, что Марко - дурак?"

ВОЛОДЯ: Спасибо Вам за науку, но я предпочел бы опять перевести беседу подальше от себя, и поговорить о ваших собственных детях.

АННА МИХАЙЛОВНА: Ну, Сережу вы знаете.

ВОЛОДЯ: Да мы познакомились на Ланжероне.

ИГНАЦ АЛЬБЕРТОВИЧ: ( Протирая очки) Вообще шарлатан; люблю шарлатанов!

АННА МИХАЙЛОВНА: Торик, хорошо учится, много читает, ходит на гимнастику, недурно играет на скрипке, вежлив, охотно услужлив; когда у меня было воспаление легких, а Маруся тогда была за границей, Торик ходил за больною лучше всякой сиделки.

ИГНАЦ АЛЬБЕРТОВИЧ: Есть люди, которые любят суп с лапшою, а есть и такие, что любят его с клецками. Это не просто, это два характера. Лапша - дело скользкое: если повезет, наберешь целую копну; но есть и риск, что все соскользнет. А с клецками никакого беспокойства: больше одной не выловишь, зато с мясом, и уж наверняка. У нас Сережа любит суп с лапшею, а Торик с клецками.

ВОЛОДЯ: Теперь мне знакома вся галерея семейных портретов, но Сережа говорил, что есть еще сестра -- Лика? ( С улицы входит Лика, с перевязанными книгами.)

ЛИКА: Я в своей комнате! (Уходит. Анна Михайловна посмотрела на мужа, а он - на пол, и раздумчиво)

ИГНАЦ АЛЬБЕРТОВИЧ: Лика. Гм... Лика -это не сюжет для разговора во время танцев.

ВОЛОДЯ: Вы знаете, у вас очень гостеприимный дом!

ИГНАЦ АЛЬБЕРТОВИЧ: Открой ему, гостю, двери на звонок, скажи: вот стулья, а вот чай и сдобные булочки: и больше ничего, не потчуй его, не заботься о нем, пусть делает, что угодно -"хоть головой об стенку".

(Выходит Маруся и за ней ВСЕ и Мотя Банабак. Кроме Лики.)



МАРУСЯ: Так!Танцы закончены, готовим преставление!

КАПИТАН: Догогая, эти гегбегы Вам!

ВОЛОДЯ: О! Вы говорите по-гусски на московский лад!

КАПИТАН: Гувернантка акцент испохтила. Маруся, позвольте поцеловать вам ручку?

СЕРЕЖА: Вошел, как бог, надушен бергамотом,

А в комнате запахло идиотом.



ШТРОК: Папаша меня гнал в медики, в Харьков, но я был неумолим: пойду только на один из танцевальных факультетов - или юридический, или филологический. Я обожаю Одессу и всех не в Одессе родившихся презрительно называю приезжие". ( Марусе) - Мадмуазель, я - дежурный член Общества для охраны одиноких девиц на Ришельевской от нахалов.

СЕРЕЖА: Он в комнату ворвался бурным штормом --

И в комнате запахло йодоформом.



МАРУСЯ: Слушайте, экстерны, вы уже составили в Одессе очень заметную группу населения! Вы из местечек близких иль далеких?

САМОЙЛО: С Литвы!

МАРУСЯ: А?! Вы выходцы из Пинского болота!

КАПИТАН: Милая Магуся, я не обижаюсь! Я пгедлагаю завтга пойти в библиотеку читать Туггенева и Туган-Багановского, а вечегом газносить по гогоду геволюцию!

МАРУСЯ: Не смотря на ваши галстуки и крахмальные воротнички, я прошу вас избавить нас от бесед на грузные темы из разных областей любомудрия.

СЕРЕЖА: "На поле битвы раздавались стоны гибнущих и гибнуемых...".

КОСОВОРОТКА: (Входя.) Здравствуйте? А можно мне увидеть Лику? (Все замерли.)

АННА МИХАЙЛОВНА: Пройдите, пожалуйста, в ее комнату.

СЕРЕЖА: Бог знает как одет, нечисто выбрит --

Того и глядь, он что-нибудь да стибрит.



МАРУСЯ: Я прошу всех занять места в партере! Мы начинаем! Торик - скрипка! (Торик начинает мелодию)

Сейчас выступит молодой журналист, бытописатель босяков и порта, который вчера в театре назвал меня: котенок в муфте! Милый и даровитый человек! И поверьте, босяков он знает гораздо лучше, чем Горький, который, я подозреваю, никогда с ними по настоящему и не жил, по крайней мере, не у нас на юге. Дульцинею сердца он называет "бароха", свое пальто"клифт", мои часики - у него своих нет- "бимбор", а взаймы просит так: нема "фисташек"? Сережа считает его своим учителем, обожает, и упорно отказывался посвятить ему стихотворный "портрет". Его все любят, особенно простонародье! Молдаванка и Пересыпь на eго рассказах, по-видимому, впервые учились читать; в кофейне Амбарзаки раз подошла к нему молоденькая кельнерша, расплакалась и сказала: - Мусью, как вы широко вчера написали за "Анютку-Божемой"... Прошу! Мюсье Штрок!



ИГНАЦ АЛЬБЕРТОВИЧ: У него однажды была явная удача с заголовком: «У меня болит его голова!» (Все смеются.)

АННА МИХАЙЛОВНА: А мне понравилась поэма в сто двадцать строк,

С подзаголовком – сонет! (Все смеются.)



ШТРОК: (Раскрывает газету.)Завтрашний номер! После первого и второго акта партер и ложи еще выжидали, что скажет высшая законодательница-галерка, и только по ее сигналу начинали бурно хлопать. Несчетное число раз выходил кланяться весь состав; расписной занавес опять поднялся, но еще никого не было на сцене - там тоже ждали высочайшего выхода юности. Через секунду по всем проходам хлынули вперед синие сюртуки и серые тужурки; впереди всех по среднему проходу семимильными шагами шел огромный грузин, с выражением лица деловым, серьезным, грозным, словно на баррикаду. Подойдя к самому оркестру, он сунул фуражку под мышку и неторопливо, может быть и не очень громко, с великим уверенным достоинством мерно и отчетливо трижды ударил в ладоши ("словно султан, вызывающий из-за решетки прекрасную Зюлейку"). И только тогда, в ответ на повелительный зов падишаха, вышла из-за кулис прекрасная Зюлейка - Мона Ванна; я видел, у нее по настоящему дрожали губы, и спазмы рыданий подкатывались к горлу; кругом стояла неописуемая буря; два капельдинера выбежали из-за кулис убирать корзины с цветами, чтобы очистить поле для того, что тогда считалось дороже цветов: на сцену полетели мятые, выцветшие, с облупленными козырьками голубые фуражки. Позади студентов стояли пристава и околоточные, каждый, как на подбор, с двумя бородами на груди; вид у них был благосклонный, разрешительный, величественно-праздничный, подстать пылающему хрусталю, позолоте, кариатидам, красному бархату кресел и барьеров, парадным одеждам хлебных экспортеров и их черноглазых дам, всему великолепию беспечной сытой Одессы. (Все аплодируют)

ИГНАЦ: Беспечная сытая Одесса, - это хорошо!

ШТРОК: Мы не в опере, но тоже кое-что можем! Метерлинк! Мона Ванна!!!!!

МАРУСЯ: (играет тяжело раненую в плечо) Джанелло! Что это?.. А Понимаю… То Пиза в твою честь зажгла огни… В огнях все стены, и сияют башни, со звездами успешно соревнуясь, и факелом пылает колокольня, и укрепленья пламенем объяты! От освещенных улиц в небеса дороги световые протянулись! Гляжу я в вышину и ясно вижу знакомых улиц тесный лабиринт, как видела я их, когда ступала еще вчера по плитам мостовой! Вот площадь и светящийся собор, вот кладбище, как будто остров мрака… Казалось, город мертв, а ныне жизнь торопится вступить в свои права: горит на шпилях, на камнях сверкает, переплеснула городскую стену и залила окрестные поля, идет на встречу к нам, манит к себе… Прислушайся! Ужели ты не слышишь и голосов бушующее море, и радостный трезвон колоколов, как будто я опять венчаюсь в храме? Я счастлива, я счастлива вдвойне: всем этим торжеством и ликованьем всецело я обязана тебе, и я вполне уверилась сегодня: никто меня так сильно не любил, как ты!!! Джанелло, подойди( К капитану)!.. Вот это будет мой первый и последний поцелуй… Как хорошо, когда заря встает!... Но медлить нечего, скорее в путь… иначе к празднику мы опоздаем…(теряет сознание).

ВСЕ: Бравооооо!!!

САМОЙЛО: Вы прелесть, Маруся, всегда так читаете, что расцеловать хочется...

МАРУСЯ: Подумаешь, экое отличие, - и так скоро не останется на Дерибасовской ни одного студента, который мог бы похвастаться, что никогда со мной не целовался. (Володе) Ну, а теперь вы!

ВОЛОДЯ: Я? Я не готовился…

МАРУСЯ: Ну, а в кармане у вас блокнот, почитайте…

ВОЛОДЯ: Все еще сыро…

АННА МИХАЙЛОВНА: Читайте!!!

АБРАМ: Бейшер, пора домой, твоя жена Фейгеле, будет беспокоится!

БОРИС: Абрам!!!!!

ИГНАЦ АЛЬБЕРТОВИЧ: Смелее, юноша!Смелее…

ВОЛОДЯ: До сих пор, зажмурив глаза, воскрешаю, ту большую площадь, память благородной архитектуры заморских мастеров первой трети девятнадцатого века, и свидетельство о тихом изяществе старинного вкуса первых строителей города - Ришелье, де Рибаса, Воронцова, и всего того пионерского поколения негоциантов и контрабандистов с итальянскими и греческими фамилиями. Прямо предо мною - крыльцо городской библиотеки: слева на фоне широкого, почти безбрежного залива - перистиль думы: оба не посрамили бы ни Коринфа, ни Пизы. Обернись вправо, к первым домам Итальянской улицы, в мое время уже носившей имя Пушкина, который там писал Онегина; обернись назад, к Английскому клубу и, поодаль, левому фасаду городского театра: все это строилось в разные времена, но все с одной и той же любовью к иноземному, латинскому и эллинскому гению города с непонятным именем, словно взятым из предания о царстве "на восток от солнца, на запад от луны".
  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница