Виктор Леонов Лицом к лицу



страница5/12
Дата29.04.2016
Размер1.64 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Так учила нас сама жизнь. Она наглядно доказывала великую силу личного примера бывалого разведчика для новичка.

Мы еще ничего не знали о Бабикове, а он уже, оказывается, знаком с боевой историей отряда, с его героями, хранил все вырезки из газет, где писали о наших рейдах, и втайне мечтал стать таким же отважным и умелым следопытом, как Мотовилин, Радышевцев, Кашутин. Если бы злую шутку о грозном писаре, подавшемся в разведку, высказал один из тех, кто был образцом для новичка, то как это несправедливо и жестоко обидело бы Макара Бабикова!

Но этого не было. Было другое..


3
Мы готовились к глубокому рейду в тыл врага.

Избегая стычек с неприятелем, наш отряд должен будет незаметно проникнуть к важным объектам его обороны, разведать их и вернуться в базу. А пока решили провести большой учебный поход, максимально приближенный к боевой обстановке. Для новичков такой поход - первая проверка их сил. Вдали от базы молодые следопыты постепенно освоятся с новыми условиями, ближе познакомятся с бывалыми разведчиками, короче говоря - на людей посмотрят и себя покажут.

Первый привал.

Разведчики, замаскировавшись, сидят небольшими группами, едят, отдыхают. Только собрались в путь, как слышу - Степан Мотовилин кличет Макара Бабикова. Поскольку это касается разведчика из моего отделения, подхожу к Степану.

- Разреши, Виктор, поучить уму-разуму новичка, - говорит Мотовилин, - в твоем присутствии...

Степан зря обижать новичка не станет. Пусть учит.

Подбегает Бабиков и не знает, к кому из нас обратиться.

- Уходишь? - тихо спрашивает его Степан.

- Уходим...

- А это что?..

Носком сапога Мотовилин показывает на воткнутый в мох окурок самокрутки.

- Я не курил! - горячо оправдывается Макар, обращаясь ко мне. - И потом вот доказательство - у меня папиросы...

- Неважно! Ты па этом месте укладывал свой рюкзак? А раз собрался в дорогу - осмотрись, не наследил

ли сам или кто другой... Ты не курил и я не курил! А почему меня это касается?

Бабиков молчит.

Мотовилин поднимает окурок, разворачивает его, сдувает табак с ладони, разглаживает обрывок уже пожелтевшей бумаги и хотя ему ясно, что окурок валялся здесь задолго до нашего прихода, укоризненно качает головой.

- Представь, товарищ Бабиков, что мы - в тылу врага, а этот самый окурок оставил кто-либо из нас. Егерь, да еще опытный разведчик, подобрал окурок, - теперь Мотовилин и Бабиков идут рядом, мирно беседуют и, для вящей убедительности своих доводов, Степан переходит па "вы". - Посмотрим, что здесь напечатано? "ТАСС". А вот и число. Егерь уже знает, когда русские проходили, и внимательно осматривает окрестность. Вам это ясно?

- Понимаю...

- Теперь смотрите вперед, - все тем же невозмутимым тоном продолжает Степан. - Видите, как дозор обходит кусты? А почему? Другой, допустим, попрет напрямик и, глядишь, обломает ветку. Егерь-разведчик подойдет к кустам, внимательно осмотрит их и установит: так обломать ветку мог только человек. Смотрит он на еще свежий излом и видит, в какую сторону прошел человек. Началась слежка, облава, преследование. Враг предупрежден, усиливает охрану и прочесывает всю местность. Он может сорвать пашу операцию. А все из-за обломанной веточки... Не притомился, Бабиков? Рюкзачок не тянет?

- Нет, спасибо. Я могу ходить долго и быстро...

- Это хорошо. Ходи быстро - ходи осторожно! - многозначительно заключает Мотовилин и сворачивает в сторону.

Я приказываю Юрию Михееву держаться поближе к Бабикову, чтобы ориентировать его на местности.

- ...А один раз я чуть не напоролся па егерей! - рассказывает Михеев Бабикову уже на следующем привале. - Шли мы к "лощине нервов" - так прозвали ту лощину потому, что егеря ее насквозь просматривали и простреливали. А кругом лощины - сопки. И до того одинаковые, что смотреть на них тошно. Когда бог сотворил полярную землю, то, должно быть, что-то напутал. Везде наворочал скалы, ущелья, глыбы камней, а эти гладенькие сопки смастерил на один манер.

Михеев собирался еще многое сказать о капризах и чудесах природы в Заполярье, но, заметив нетерпение слушателя, которого интересовала сама суть происшествия, оборвал свои мысли:

- Об этом в другой раз... Так вот, посылают в дозор меня и Зиновия Рыжечкина. Знаете его? Мы его Рыжиком зовем. Я впереди, а он, как новичок, следом. Я повертываю вправо, а Рыжечкин догоняет меня, кладет руку на плечо и знаком показывает, что надо свернуть влево. И ведь оказался прав! Приметил, глазастый, когда мы в прошлый раз проскочили через "лощину нервов", что одна сопка близ лощины имеет чуть заметный срез. Значит, у Рыжика глаз наметанный, память крепкая. Мне даже стыдно стало перед молодым разведчиком - чуть егерям в пасть не угодил! Спасибо Рыжику... В нашем деле, товарищ старшина первой статьи, только и знай - смотри да примечай!
4
После этого похода я был в командировке и не смог участвовать в очередном рейде. Знал, что отряд пойдет нехожеными тропами, избегая встречного боя, и все же беспокоился за Бабикова, как, вероятно, беспокоились и другие командиры отделений и групп за своих новичков.

Рейд завершился успешно. Единственное маленькое "чепе" было как раз с Бабиковым. При падении лопнул его туго набитый рюкзак, и все содержимое - галеты, консервы, патроны - рассыпалось. Запасного рюкзака не оказалось. Пришлось Бабикову завернуть груз в плащ-палатку и с тюком на спине продолжать марш. Он устал, но не отстал и от помощи товарищей отказался. Командир отряда сказал новичку: "Надо внимательнее собираться в поход". А я упрекал себя и заменившего меня в этой рейде Агафонова: нам следовало тщательнее проверить снаряжение Бабикова.

И все же это был только поход, а не та насыщенная боевыми эпизодами и полная различными приключениями разведка, о которой мечтали новички. Пока же молодые разведчики с необычайным интересом слушали рассказы бывалых. Степан Мотовилин поведал им о некоторых дерзких налетах, о подвиге Григория Харабрина, который ворвался в землянку егерей, трех скосил из автомата, четвертого вытащил из-под стола и всю дорогу приговаривал: "Хороший "язычок" мне попался, послушный!"

- Нет, уж таких "языков", каких доставлял Радышевцев, никому пока брать не удавалось! - вступал в разговор Барышев. - Помните историю с братьями баварцами?

Как не помнить! Но Барышев умеет рассказывать обстоятельно, новичкам полезно его послушать, да и сам случай уж очень примечательный.

Это было, примерно, полгода назад. Мы долго шли по обледенелым сопкам, незаметно просачивались в горы и, когда полярная ночь озарялась всполохами северного сияния, недвижно лежали на заснеженных хребтах скал. Потом опять пробирались вперед, пока не увидели белые холмики у подножья той сопки, к которой шли. Это и были покрытые снегом землянки егерей.

Группе Кашутина приказали овладеть укреплением на вершине сопки. Радышевцев, Агафонов и Харабрин по-пластунски подползали к часовому, маячившему у крайней землянки. Но разведчики Кашутина уже завязали бой. Из крайней землянки выскочил офицер в распахнутом мундире с автоматом наперевес и наскочил на Радышевцева. Треск автоматов, лязг стволов и придушенные крики... Началась та ожесточенная схватка, когда внезапность и стремительность нападающих дают перевес небольшому отряду над целым батальоном.

Отход прикрывала группа Кашутина. Впереди Радышевцев вел своего "языка" - немецкого офицера Карла Курта.

А через день, в базе, комиссар читал нам недописанное письмо Карла Курта. Он настойчиво просил родных застраховать имущество от пожара и, невесело иронизируя, сокрушался, что нельзя застраховаться от русских разведчиков. "И еще бы мне застраховаться от этого ужасного холода. Боюсь, мама, что когда-нибудь у меня замерзнут кишки в животе. Когда Ганс кончит военное училище, пусть не вздумает проситься на Север, в Лапландскую армию. Покажи ему это письмо..."

Младшему Курту не довелось читать это письмо. Младший Курт выхлопотал себе назначение в Лапландскую армию. И мы благодаря тому же Радышевцеву убедились в этом три месяца спустя.

...Дул лобовой шквалистый ветер. Бот зарывался носом в волну и долго шел к берегу. Переход к тому же опорному пункту неприятеля был более тяжелым, чем в первый раз. Бушевавшая накануне мартовская поземка оголила лед на сопках - лыжами нельзя было пользоваться.

Противник ночью усилил охранение, и еще до подхода к землянкам нам пришлось выдержать бой. У нас появились раненые. Все же мы подожгли склад, захватили несколько землянок. Егеря засели в главном блиндаже, который они соорудили в стене отвесной скалы. Подступиться к блиндажу трудно. Пробовали атаковать в лоб - опять понесли потери. Тогда Радышевцев и Шерстобитов обошли скалу и стали в нее врубаться ступеньками. Оказавшись наверху, они спрыгнули на крышу блиндажа. Только одному егерю после взрыва гранат удалось выскочить из блиндажа. Он кинулся бежать.

- Врешь, не уйдешь! - крикнул Радышевцев и погнался за "языком".

Налегке одетый егерь уходил все дальше, и главстаршина понял, что медлить нельзя. Он вскинул винтовку и выстрелил. Егерь тотчас же пропал из виду, а Радышевцев стал осторожно пробираться вперед.

Труп егеря лежал меж камней. Расстегнув офицерский китель с лейтенантскими погонами, Радышевцев извлек из внутреннего кармана документы убитого и поспешил к своим.

Вот одна запись из книжки-дневника Ганса Курта:

"Прибыло извещение, что Карл пропал без вести. Как это понять? Я твердо решил проситься на Север, в часть Карла, чтобы заменить его. Так повелевает мой долг и мой фюрер!"

- Ну и дурак! И зачем только он побежал? - сокрушался Радышевцев. - В плену встретил бы своего Карла, а в моем счете прибавился бы еще один "язык". А то - долг, фюрер!


* * *
...Павел Барышев рассказывает о Радышевцеве. Радышевцев вспоминает, как на Пикшуеве майор Добротин разговаривал по телефону с комендантом немецкого гарнизона в Титовке. Рассказывают и многое другое. А новички слушают нас, и им кажется, что самое интересное, самое героическое уже совершилось без них.

- Когда пойдем в настоящую разведку? - спросил меня как-то Бабиков.

- Об этом не спрашивают. Но пойдем, обязательно пойдем!

Кто мог тогда знать, что следующий рейд будет самым тяжелым, что авангардную группу отряда через несколько дней будут считать погибшей, что только восемь разведчиков из этой группы вернутся в свою базу, и среди них - недавний новичок, маленький старшина первой статьи Макар Бабиков с большим и отважным сердцем настоящего разведчика.

В ДВОЙНОМ КОЛЬЦЕ
1
Мы находимся в новой базе.

В ясные дни хорошо виден противоположный берег Мотовского залива с двумя нацеленными на нас выступами - мысами. Один мыс - Пикшуев - хорошо знаком разведчикам. Он исхожен вдоль и поперек. Сейчас нас интересует другой мыс, за которым начинается широкое устье реки Титовка. Появится ли днем в заливе наш катер или над полуостровом Рыбачий взлетит самолет - наблюдатели со второго мыса сразу засекают их, а вражеские батареи открывают огонь.

- Вредный мыс! - сказал кто-то из разведчиков, имея в виду опорный пункт егерей, оборудованный у самого моря. - И название этому мысу дали невеселое: Могильный.

В тяжелый и сложный рейс на мыс Могильный нас поведет новый командир. Недавно капитан Инзарцев попрощался с разведчиками и уехал на учебу.

Только после отъезда Инзарцева мы по-настоящему поняли, как его не хватает, как он сейчас нужен, дорог и незаменим. Инзарцев знал силу и слабость каждого разведчика, трезво оценивал способности каждой группы и всего отряда. Наше доверие к командиру было безгранично и безгранична была любовь к нему - та с виду сдержанная, солдатская любовь, которую порождает скрепленное в боях воинское братство. Но, забегая вперед, скажу лишь, что бой на Могильном складывался бы иначе, если бы отрядом командовал Николай Аркадьевич Инзарцев.

Уже пришла осень, и день заметно убавился. Новый командир старший лейтенант Фролов доложил начальству о готовности к походу. Наступление осени нас не печалило. В предстоящем рейде долгая осенняя ночь - надежная союзница. Она позволит отряду - разведчикам и подразделению морских пехотинцев - высадиться западнее мыса Пикшуев, совершить марш и до рассвета сосредоточиться для атаки в тылу гарнизона мыса Могильный.

В этом и состоял первый этап предстоящей операции.

Инзарцев часто напоминал нам, что первый этап не менее важен, чем второй, то есть самый бой, и во многом предопределяет успех каждого рейда.

Моя группа высадилась близ мыса Пикшуев. Море - справа от нас. Уступами влево идут группы Кашутина и младшего лейтенанта Шелавина.

Проводником к мысу выделили Агафонова. Я тороплю Семена:

- Шире шаг! До рассвета не так уж много осталось. А по цепи передают, чтобы мы замедлили движение, а потом и вовсе остановились.

Даже молодой разведчик Вабиков понимает, что это грозит нам неприятностями: мы можем лишиться основного преимущества - внезапности ночной атаки. Бегу назад узнать, в чем дело.

- Растянулись! - с плохо скрытой досадой говорит командир отряда. - Пехотинцам за вами не угнаться.

- Но время?..

- Успеем!

Хорошо, когда такая уверенность зиждется на точном расчете. Время неумолимо ведет свой счет, и нам кажется, что командир нас попросту успокаивает. Все понимают, что морским пехотинцам придется вести бой и надо дать им отдохнуть, собраться с силами. Но постепенно и командира охватывает беспокойство:

- Как бы не получилось, как у той незадачливой сороки: хвост вытянула, а коготок увяз...

Получив, наконец, сведения о местоположении пехотинцев, командир разрешает трем авангардным группам разведчиков - моей, Кашутина и Шелавина - совершить бросок к опорному пункту на Могильном, завязать там бой и тем самым облегчить подход пехотинцев к мысу. Но скоро мы убедились, что эта последняя возможность для внезапной атаки уже упущена.

Забрезжил рассвет, когда мы приблизились к ровной лощине, за которой начинался крутой подъем к двум опорным пунктам на вершинах седловидного мыса. Егеря заметили колонну морских пехотинцев и открыли по ней огонь из батарей Могильного. Тотчас же заговорили огневые точки па подступах к Титовке. Это означало, что немецкий гарнизон за Титовкой уже знает о десанте и к Могильному бросят подкрепления.

"Что делать? Какое решение примет командир?" Эти мысли волновали разведчиков передовых групп. Дорогой ценой мы расплачивались за прежнюю медлительность и теперь уже не могли лежать, прижимаясь к холодным камням, и ждать приказаний. Враги ведут огонь, наши несут потери, и священный долг взаимной выручки подсказал нам единственно правильное решение: неприятель превосходит нас числом, вооружением, он обороняется на крутых высотах - тем стремительней надо его атаковать, тем неудержимей должен быть наш порыв.

- Вперед! За Родину!

Точно вихрем подхваченные, мчались мы через лощину и с ходу стали взбираться на первую возвышенность.

Позади рвутся мины, впереди - гранаты. В неуемном грохоте мы не слышим ни свиста пуль, ни крика раненых. Уже два, от силы - три десятка метров остаются до первого немецкого дота.

Граната взрывается под ногами младшего лейтенанта Шелавина. Он падает, катится вниз и, поравнявшись с нами, кричит:

- Вперед, моряки! Вперед!

Меня обгоняет Зиновий Рыжечкин. Рядом с ним бежит такой же маленький, быстрый, ловкий... Да ведь это наш новичок!

- Впере-ед! - слышим мы восторженный клич Макара Бабикова.

Егерей ошеломила наша атака. Они отступили на конец мыса, ко второму опорному пункту.

Разгоряченные боем и упоенные первой победой, мы закрепились на возвышенности, осмотрелись и тут только поняли, в каком положении оказались. Воодушевленные первым порывом, мы не оглядывались назад и не заметили, как на подходе к лощине наша колонна была прижата к земле массированным огнем неприятеля, как потом ее атаковали свежие силы, прибывшие из Титовки, и стали теснить морских пехотинцев к берегу, к месту высадки.

Позднее мы узнали, что командир пехотного подразделения за преступную халатность и медлительность был отдан под суд военного трибунала, а командир отряда безуспешно пытался установить с нами связь. Он повел к мысу две группы разведчиков, но был ранен и эвакуирован с поля боя. Ранило также комиссара отряда Дубровского, секретаря партбюро старшину Тарашнина и многих других. Разведчики из группы Мотовилина яростно пробивались к нам. Попав в окружение, они прорвали кольцо и ушли к морю. Прикрывая их отход, два неразлучных друга, пулеметчики Семен Флоринскнй и Борис Абрамов, стреляли до последнего патрона и с пением "Интернационала", с гранатами в руках ринулись на врага.

Скошенные пулеметной очередью два моряка пали разом, лицом к мысу.

И еще я тогда не знал, что погиб Кашутин, что Шелавин с раздробленными ступнями, до крови искусав губы и руки, чтобы не выдать себя криком, прячется от снующих вокруг егерей, ползет и ползет на вершину Могильного. И даже находившиеся рядом Баринов и Шерстобитов никому не сказали, что они ранены.

Одно было совершенно ясно: мы отрезаны от основных сил, окружены егерями на их же опорном пункте.

Прежде чем действовать, надо привести группу в боевой порядок.

Я подсчитал силы. На маленьком клочке каменистой земли, на "пятачке" мыса Могильный, было пятнадцать разведчиков.
2
С трех сторон мыс Могильный омывает море. Егеря впереди и позади нас. Они пристрелялись к нашему "пятачку", и если бы не укрытия из камней, осколки вражеских мин и снарядов вывели бы из строя всю группу.

- Товарищ старшина! Разрешите? Товарищ старшина!..

Кто-то тянет меня за рукав. Оборачиваюсь - Макар Бабиков! Тревожно поблескивают серые сузившиеся глаза. Мокрая прядь волос выбилась из-под шерстяного подшлемника, а на бледном лицо выступили капельки пота.

Макар смотрит на склон горы.

- Вон там, я видел, как за теми камнями он упал. Может, ранен?

- Кто? О ком ты?

- Кашутин...

- Вася Кашутин!

Я готов сорваться с места и бежать вперед, но Макар не выпускает рукав моей гимнастерки, прижимает к земле.

Мы встречаемся взглядами, и я вижу в глазах новичка решимость и мольбу.

- Я - маленький, я подползу незаметно... На открытом, почти голом склоне трудно маскироваться. Нельзя рисковать жизнью почти необстрелянного в боях моряка.

- Не горячись, - говорю Макару, успокаивая заодно и себя. - Ты не горячись! В атаке зачем-то вперед вырвался... Хочешь показать, что тебе море по колено?

- Это я со страху рванул... Боялся от вас отстать. Мне нравится чистосердечное признание Бибикова, если только он не хитрит.

- А теперь вдруг не страшно стало?

Бабиков промолчал и вдруг, еще не получив разрешения, вьюном мелькнул среди камней и исчез.

Мы уже отбили третью атаку, когда неожиданно наступила тишина. Егеря что-то замышляли. Я приказал усилить наблюдение и беречь боеприпасы.

Макар не возвращался, а внизу изредка постреливали. Должно быть, егеря все-таки обнаружили Макара.

- Воздух!

С истошным воем пронеслись над нами три "мессера". Взмыв к зениту, они стали пикировать на наш "пятачок" и сбросили бомбы. Снова ударила вражеская батарея, и егеря пошли в атаку вслед за огневым валом. Они приблизились настолько, что мы слышали их гортанные крики:

- Русс! Сдафайс! Русс капут!

"Пятачок" безмолвствовал. Разведчики ждали, когда егеря подойдут на дистанцию броска гранаты.

Кто-то в стороне от егерей резко свистнул, и оттуда раздался крик Бабикова:

- Ату, ату их!

Макар метнул гранату. Она разорвалась в цепи атакующих, и мы пустили следом за ней еще несколько "лимонок".

Егеря с истошным воем откатились.

- Вовремя поспел! - услышал я рядом знакомый голос.

Бабиков подполз незаметно. Он был по-прежнему бледен и чем-то очень взволнован. Еще более сузившиеся глаза виновато смотрели в сторону.

- Хорошо, что вернулся, - строго сказал я Бабикову. - К Кашутипу трудно подползти, зачем зря рисковать? Сейчас каждый моряк - взвод.

И тут Бабиков вытащил из голенища кортик с костяной ручкой. Это был тот самый кортик в черном чехле, на котором я вырезал ножиком инициалы: "В. Л. - В. К.", "Виктор Леонов - Василию Кашутину". В походах и на маршах Вася никогда не расставался с моим подарком.

- Убит Кашутин, - тихо сказал Бабиков. - Я подполз, хотел взвалить его на себя, а егеря меня заметили, открыли огонь. Отлежался в ложбинке за его спиной. Так он, мертвый, меня спасал... Потом началась атака, и я кинулся к вам.

- Спасибо, Макар! Кликни Улепкова...

Любимец отряда, гармонист и затейник, Евгений Уленков находился вместе с Зиновием Рыжечкиным на левом фланге "пятачка", чтобы держать под обстрелом лощину, по которой могли просочиться егеря. Даже здесь, на Могильном, Уленкову не изменил его веселый нрав. Явившись по вызову, он присел на корточки, козырнул и бойко доложил, перефразировав слова песни:

- Врагу не сдается наш гордый десант!

- Не сдается, Уленков, веселая матросская душа! И Шелавин, даже раненный, не сдастся. Где он? Надо его разыскать.

Улепков ушел, а через две-три минуты егеря, лучше нас знавшие, в каком мы положении, опять пошли в атаку. Они решили покончить с нами до наступления ночи. А мы твердо знали, что надо держаться до темноты и при этом бережно расходовать каждый патрон, каждую гранату.

Самая широкая часть мыса Могильного не превышает ста метров. Егеря точно определили расположение наших бойцов, и когда, после ухода Уленкова, огонь на левом фланге ослабел, они воспользовались этим и стали просачиваться в лощину.

Мины теперь рвались только па левом фланге, откуда Рыжечкин продолжал стрелять. Друг Рыжечкина, Юрии Михеев, уверял меня, что эти короткие очереди из автомата неуверенные. Будто стреляет не Рыжечкин, а кто-то другой.

- Может, у Рыжечкина автомат заедает? Он там один...

Курносенко и Барышев побежали на помощь Рыжечкину.

Когда и эта атака была отбита, Курносенко остался на левом фланге, а Барышев принес на руках смертельно раненного Рыжечкина. Осколки мины изуродовали лицо Зиновия. Еще раньше он был ранен в плечо, потом в голову. Положив автомат на камень, Рыжечкин стрелял одной рукой, несколько раз терял сознание. Короткие очереди, которые мы недавно слышали, вел уже еле живой моряк.

Юрий Михеев расстегнул Рыжечкину куртку и зло стукнул по своей уже пустой фляге: воды ни у кого не было. Зиновий открыл глаза, узнал Михеева и как-то обычно, с потрясшей всех нас простотой, сказал:

- Нет воды... А мне бы, Юра, напиться и... умыться надо перед смертью.

- Что ты! Рыжик...- замахал на него руками Михеев. - Не говори так! - голос его сорвался.

- Все, братцы! Живите, воюйте до самой победы. А мне водички бы...

- Сейчас, сейчас, Рыжик!

Юрий побежал к отвесной скале, где из-под камня чуть-чуть пробивалась вода. Скала была на виду у противника. Прячась за камень, Юрий протянул руку с пустой консервной банкой, в которую стала стекать тонкая струйка воды. Раздался одиночный выстрел немецкого снайпера. Выронив банку, Юрий схватился за руку. Но не отполз. Он опять протянул руку, теперь уже правую, и прислонил банку к скале.

Когда он вернулся с водой, Рыжечкин был мертв. Михеев обмыл его, и мы понесли нашего Рыжика к глубокой расщелине скалы: там и похоронили, заложив вход большими камнями.

Кто-то позади нас застонал, и мы увидели Уленкова, тащившего на спине раненого Шелавина.

Пока разведчики делали Шелавину перевязку, Уленков шепнул мне:

- У егерей в лощине два пулемета. Обложены кругом. Два кольца...

- Об этом, Уленков, знают только двое: ты да я. А теперь попытайся пробраться к берегу. Одному легче проскочить через лощину. Если доберешься до базы,- расскажешь о нас. Ясна задача? Иди...

Небо прорезала красная ракета. По нашему "пятачку" снова ударила вражеская артиллерия. Разведчики отнесли Шелавина в укрытие и заняли свои места. На этот раз налет был особенно длительным. Большие камни с треском лопались и рассыпались. Рядом с Бабиковым разорвались четыре мины, и маленького разведчика окутало дымом.

- Жив? - крикнул ему Агафонов.

- Вроде жив, - чертыхаясь, ответил Вабиков.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница