Валентина боровицкая



Скачать 371.06 Kb.
Дата30.10.2016
Размер371.06 Kb.
ВАЛЕНТИНА БОРОВИЦКАЯ

«Танго для Шанель»

Пьеса в двух актах, семи картинах
Первая презентация пьесы состоялась 17 декабря 2005 года в Литературном Салоне Библиотеки-читальни им. И.С. Тургенева в Москве. В ней принимали участие актеры московских театров.
Использование текста или фрагментов текста без разрешения Автора запрещено Законом!!!
Действующие лица:
Габриэль Шанель – всемирно известный модельер, хозяйка салонов и фирмы «Шанель», 57 лет

Жанно – журналист и литератор, приятель Габриэль, мечтающий написать бестселлер о ее жизни, 50 лет

Барон Отто фон Трабер – сотрудник военного предлставительства Германии в Париже, 44 года

Его отец – фон Трабер-старший

Сестра Елена – русская монахиня, представитель Администрации Богословского Института

Хроникерша левой газеты

Музыкант в любимом кафе Шанель

Действие первое

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Действующие лица:

Габриэль Шанель

Жанно
Париж. 1940-й год. Габриэль Шанель у окна в комнате отеля «Ритц» с театральным биноклем в руках. За окном – немецкий марш. Стук. И в комнату входит Жанно.


Шанель (протягивая к нему руки): Жанно! Вот сюрприз! А мне говорили, что видели тебя в Касабланке, уже с билетом на самолет. Я думала, ты давно где-нибудь в Голливуде.

Жанно: Я тоже так думал, но когда увидел число желающих отправиться по тому же маршруту, что-то заскучал. О Франции, о книге про несравненную Шанель, хотя, сказать по правде, увидеть тебя здесь не ожидал.

Шанель: Где это – здесь?

Жанно: Нив Париже, занятом немцами, ни в этой гостинице, где, по-моему, расположился их штаб. В вестибюле – ни одного гражданского лица, только погоны. И нате вам – моя героиня, как в театральной ложе, любуется солдатами, марширующими под бравый марш.

Шанель: Марш, между прочим, хорош. Вообще по части музыки немцы всегда были молодцы. А смотрю я на это действо по тому, что никто не спросил моего согласия, ни моего несогласия на приход этих солдат. Однажды утром почтенная дама История перевернула страницу, и все увидели Париж одна тысяча девятьсот сорокового года. Никаких боев-сражений. И солдаты Рейха маршируют по Елисейским полям. Я оставалась жить в «Ритце», потому что все гостиницы все равно будут заняты, так что – какая разница. А здесь, внизу, мой магазин и ателье.

Жанно: Ну вот, а при нашем расставанье три месяца назад вы говорили, что о платьях и модах надо надолго забыть.

Шанель (со смехом): Я так говорила? Неужели! Потому что в Париж вошли немцы? Но в Париж входили гости и пострашней, чума, например. А женщины все равно хотели новых платьев и шляп. Жизнь продолжается, Жанно! Она продолжается при всех обстоятельствах. Вот вы смотрите на цветок на воротничке моей блузки. Вам это нравится больше, нежели платье цвета тоски и посыпанная пеплом голова, не правда ли?

Жанно (целуя ее руки): Я рад, я так рад снова видеть вас, Габриэль. Право же, люди – лучшие подарки, данные нам с неба.

Шанель: Я принесу кофе и бисквиты и хорошенько расспрошу вас, сударь, с чего это вы заговорили таким высоким штилем?
(Выходит и возвращается с кофе и бисквитами)
Жанно: Мой высокий штиль, мадемуазель, объясняется только тем, что я вернулся к своей любимой работе – книге о Коко Шанель, и в данный момент нахожусь «в теме», как выражаются писатели. Может, это судьба, что сейчас у нас не так много дел и мы, наконец-то, создадим эту дивную историю, эту сказку…

Шанель: О Золушке…

Жанно: … которая разбила столько сердец Величеств и Высочеств.

Шанель: Я всегда полагала, что сказки пишутся лет этак через двести после их завершения, а Золушка перед вами – жива, здорова и даже не на закате лет. Как же мы будем складывать сказку, не зная конца?

Жанно: Ну-у, Коко, сказки складываются не так быстро, а начало дела – это всегда самое трудное, так что давайте начнем?

Шанель: Давайте. С чего же?

Жанно: С Великого князя Дмитрия Павловича Романова. Я опишу лето, море, Биарриц, переживающий почти переполох: ах, эти русские! Вы видели, как купаются эти двое? Ну, милая моя, считайте, что вы не видели ничего в жизни! Князь Димитрий, родственник Русского Царя, и его приятель Юсупов… Когда они плещутся в море, все сбегаются смотреть на это зрелище, потому что никто не может сравниться с их красотой. Женщины проделывают длинные путешествия (часто – пешком), лишь бы посмотреть, как они выходят из воды – прекрасные, как греческие боги. Полиция, конечно, пытается защитить их от этого нашествия, несколько жандармов урезонивают публику проходить, не останавливаясь. Как это – «не останавливаясь»? Разве не ради двух красавцев совершено путешествие за много верст? И в тысяча девятьсот двадцатом году одного из них - первого красавца, похитила знаменитая Шанель… Это и будет началом истории. Говорят, он отдал вам не только сердце, но также и фамильные драгоценности Романовых?

Шанель: Этот браслет, который я ношу как простую бижутерию, принадлежал Екатерина Великой.

Жанно (разглядывая браслет): Все давным-давно знают, что это не бижутерия. Про браслет ходят такие легенды, что его могут запросто украсть.

Шанель (с улыбкой): Это совершенно очевидно. Но что поделать, прекрасные вещи для того и созданы, чтобы переходить из рук в руки.

Жанно: Вернемся к красавцу Дмитрию Павловичу, к этой волшебной странице длиною в год.

Шанель: Можно сказать, что этот год я провела при Русском Дворе. Впечатление было еще более сильным от того, что Двора уже не было, но эти мужчины и женщины… В рассказах Дмитрия Павловича оживали их наряды, украшения, духи… О духах он говорил как о музыке. – Зимой благоухали духами, которые с наступлением весны убирались в «зимний шкапчик», извлекались другие – и в залах Зимнего Дворца разливались весенние запахи. Он заворожил меня русскими духами. Я признала, что это вещество обладает сверхъестественной властью.

Жанно: Говорят, что первые духи изобрели алхимики в своих тайных подвалах.

Шанель: Уверена, что это именно они.

Жанно: И вы пошли по их дорожке, и появились «Шанель № 5»…

Шанель: Которые трудно будет заменить чем-нибудь в ближайшее столетие.

Жанно: Я бы подарил им и больший срок. «Шанель № 5» - волшебный жест творящей руки. Это всегда от Бога. Надеюсь, ему понравилось Ваше творение, а вкусы там, наверху, к счастью не меняются. Итак, Великий Князь оказался в доме волшебницы и сам стал частью волшебства. Он увидел, как на пять лет Париж влюбился во все русское. Дамы открыли новый способ обольщать нас, бедных, и надели косоворотки из тонкой шерсти с вышивкой по вороту, широкое пальто на меху, а уж темные платья с переливом, украшенные вышивкой…

Шанель: Еще бы. Ведь вышивальщицами этих платьев были русские аристократки, у меня из них был целый штат. И в вышивке они знали толк, можете мне поверить. С раннего детства девочек сажали за пяльцы – это было и развлечение, и занятие, и уроки терпения, и служение искусству. Да, мастерство вышивания у них было, что называется, «в крови».

Жанно: И оно пришло на помощь, когда Империя рухнула, и все было потеряно безвозвратно.

Шанель: Не все. Присутствие духа сохранилось. И вызывало уважение. При необходимости они могли работать, как все – по шестнадцать часов подряд.

Жанно: Ну что ж, подведем итог первой главе. Двадцатые годы двадцатого века. Париж полон эмигрантов из России. В русских салонах слушают Чайковского, мужчины носят штопаные мундиры бывших полков и сидят за баранками такси, а парижанки оделись в дивные платья а-ля-рюс фирмы «Шанель», и надо всем этим – невыразимое очарование духов «№ 5». Сказка, по-моему, получатся даже лучше, чем я от себя ожидал.

Шанель: В вашем воображении, дорогой. А то, что живет в воображении, далеко не всегда становится реальным. Никто лучше меня не знает эту истину.

Жанно: Смейтесь, сколько хотите, но давайте откроем вторую главу под названием «Герцог Вестминстерский»! (Произнося эти слова, Жанно на мгновение превращается в мажордома Герцога и величественно ударяет в пол зонтиком, как жезлом).

Шанель: Давайте откроем. И что увидим?

Жанно: Увидим самого богатого вельможу Англии, сумасброда и причудника, за которым не уставали таскаться тьмы газетчиков со всех континентов. И глава наша начнется с того, что все они с замиранием сердца следят за началом вашей истории. И посмотреть есть на что. Любовные письма Герцога к Габриэль Шанель возят специальные курьеры. Они же доставляют в Париж самые изысканные цветы из теплиц Его Высочества, причем в ящике с фруктами может лежать небрежно брошенная туда шкатулка с огромным изумрудом. Я хочу описать эту удивительную осаду страниц эдак на тридцати, чтобы всюду сквозил подтекст: «Вот что мы теряем, теряя аристократию, и посыпьте вашу голову пеплом!»

Шанель: Ну уж нет, Жанно! Выразите эту мысль не подтекстом, а яснее ясного – уничтожая Аристократию, уничтожают Высокое искусство. Вкус всегда шел сверху. Был Двор. И среди тайного и прекрасного при этом дворе хранился эталон Красоты. Было к чему стремиться, о чем мечтать и вздыхать. И, кстати, не забудьте заметить на ваших тридцати страницах, что госпожа Шанель, получая подарки, не забывала делать их дарителю ответные…

Жанно: Пока Первый Лорд не сложил к ногам строптивицы все свои замки. Пять лет вы царили в них, Коко. Согласитесь, это было долгое путешествие. Скажите же вашему летописцу, что помнится больше всего?

Шанель: Рыцарь в доспехах, стоящий на углу главной лестницы Итон-холла. Меня волновало, что доспехи были подлинные и стояли в этом доме сотни лет, начищенные и готовые к бою, так же, как и его оружие. Он стал мне чем-то вроде друга. Забрало было опущено, и можно было себе вообразить, что за этими доспехами - молодой красавец. Всякий раз, проходя мимо, я здоровалась с ним, а если никто не видел, пожимала его стальную перчатку, представляя, что на мое рукопожатие отвечает доблестный воин, павший в битве где-нибудь лет пятьсот назад.


(Музыка)
Да… Там, в Итон-холле я, наконец, выразила мысль, которая долго во мне прорастала. Чрезмерная роскошь хороша только у ненастоящих аристократов. Это подчеркивает простоту, неотделимую от их сословия. У тех же, кто сегодня пытается им подражать, эта роскошь просто смехотворна. Она кричи о плебействе. А плебейство – не платье. За пару поколений его не поменяешь.

Жанно: Поэтому во всех моделях вы так стремитесь к простоте.

Шанель: Я всегда к ней стремилась. Интуитивно. Но, Жанно, сказка наша становится грустной. В конце концов Золушка поняла, что от Судьбы никуда не денешься, и если Судьба – одиночество, надо смириться с ним. Дома и виллы, которые покупались в ожидании счастья, было решено за лучшее – продать. И бедная Золушка поселилась в отеле, как то и надлежит неприкаянным душам.
(Стук в дверь)
Шанель: Войдите!
(Входит высокий и красивый немецкий офицер)

КАРТИНА ВТОРАЯ
Действующие лица:

Габриэль Шанель

Жанно

Барон Отто фон Трабер


Барон (держа фуражку на согнутой руке, щелкнул каблуками и поклонился): Разрешите представиться, мадемуазель, барон Отто фон Трабер, сотрудник военного атташе Германии в Париже и ваш сосед по номеру. Я рассудил, что соседям лучше быть знакомыми, похоже, мы поселились здесь не на один день.

Шанель: Очень приятно, Барон. Я Габриэль Шанель, модельер.

Барон: Я это знаю, мадемуазель. Именно поэтому сегодня вечером мои сапоги сами собой понесли меня к вашей комнате и не успел я дух перевести, как они уже входили в вашу дверь. Право, я не мог отказать себе в удовольствии видеть вас, такую знаменитую и таинственную… Как пишет пресса.

Шанель: Я не только искупалась в потоке ваших любезностей, Барон. Я почти утонула в нем. Садитесь. Сегодня в этом доме гостям предлагают только кофе и бисквиты, что делать, «на войне, как на войне».

Барон: Минутку, минутку, кажется, в моем солдатском мешке к этому отыщется небольшой довесок.
(Он выходит и тотчас возвращается с шампанским и коробкой конфет).
Шанель: разрешите представить моего приятеля и будущего биографа.

Жанно (сдержанно, почти холодно): Жан Вальо, литератор.


(Усаживаются за стол, наливают шампанское)
Шанель: Однако, сударь, мне не совсем понятен ваш интерес к модельеру, одевающему только женщин. Вы – солдат…

Барон: Я не всегда был солдатом, мадемуазель. А в женские журналы отродясь не заглядывал, это правда. Но в Европе не было ни одного уха, куда бы не залетела информация о вашей поездке в Америку. «Слушайте! И не говорите, что вы не слышали! Знаменитая Шанель приглашена в Голливуд…» Скажите, кстати, что это такое – Голливуд?

Шанель: Голливуд? – Это очень большая гора задниц и грудей. Ничего более того.

Барон: Так-таки и ничего?

Шанель: Ну, можно добавить, что все это было похоже на вечер в «Фоли-Бержер». Что девицы красивые, много перьев.

Барон: Но все-таки?

Шанель: Никаких «все-таки»! Вы же знаете, как однообразно и скучно все, что имеет приставку «сверх»: сверхсекс, сверхдорогой фильм. Я думаю, Голливуд недолговечен, найдется что-то, что обрушит его. Слишком однообразно, слишком искусственно. А пока… Пока это, несомненно, самое безумное место в мире. Однажды нас пригласил в гости знаменитый актер. Он решил порадовать нас и выкрасил все деревья в саду голубой краской. Можно было только усмехнуться и пожать на это детство, которое никогда не кончается.

Барон: Вы слишком скромны, сударыня. Газеты писали, что все звезды Голливуда мечтали побеседовать с той, которую называли самым высоким умом, который когда-либо знала мода.

Шанель: Если это комплимент, сударь, то комплимент насмешливый – первая умница среди тех, кому это не положено по статусу.

Барон: И все-таки весь артистический мир – ваш. Вы видели Сару Бернар…

Шанель: Которая всегда казалась мне до крайности нелепой. Она так корчилась… Старый клоун. Что стоит одна из последних ее причуд – принимать гостей, лежа в обитом тканью гробу. Но не думайте, Барон, что я вообще не принимаю актеров, нет, некоторые из них занимали большое место в моей жизни, многие восхищали.

Барон: Для Дягилева вы вообще сделали то, что в наше скудное время не может не поразить воображение.

Шанель: А что я сделала?

Барон: Дали деньги на его балет «Голубой экспресс».

Шанель: Откуда вы знаете?

Барон (скромно поклонившись): В погонах военного атташе есть некоторые преимущества, мадемуазель… Итак, вы подарили ему «Голубой экспресс», дали подняться на последний пик счастья. И вы же похоронили его.

Жанно: В самом деле, Коко? Вы хоронили Дягилева?!

Шанель: В августе двадцать девятого я путешествовала на яхте вдоль берегов Италии. Остановились в Венеции и, сойдя на берег, узнали, что в гостинице Лидо лежит больной Дягилев и что дела его очень плохи. Мы с приятельницей пришли к нему в номер и поняли, что он умирает, а, между тем, платить за гостиницу было нечем, сиделке и доктору – тоже.

Барон: Странно, есть какая-то закономерность в том, что все артисты кончают в нищете, какие бы гонорары им не платили при жизни.

Шанель: Что делать, начали с того, что оплатили все счета. О продолжении путешествия не могло быть и речи, хотя остановка была недолгой. Он умер на третий день. Хозяин отеля был в панике. Купальный сезон в разгаре. Отель полон постояльцев. Умершего немедленно замаскировали в свернутое одеяло, со всеми предосторожностями спрятали в подвал и взяли с нас слово, что той же ночью мы вывезем его на кладбище, и что никакая информация никуда не просочится.

Жанно: Разумеется. Кому из отдыхающих захотелось бы превратить отпуск в похороны?

Шанель: Дягилев умер на рассвете. В тот же день могила на острове Сан-Микеле была выкопана, рабочие и гондолы заказаны, но в назначенный час началась гроза, все гремело и громыхало, гондолы не могли прибыть из-за волн и мы провели ночь без сна. Хозяин отеля был бледен и молился, чтобы этот ужас как-то закончился. На исходе ночи все стихло, и траурная процессия из трех гондол под покровом тумана отправилась в свой печальный путь.

Жанно: Странные все-таки люди – эти русские. Все-то у них окутано мистикой, молниями, громами…

Барон: Говорят, при нем неотлучно находились два красавца…

Шанель: Что, видимо, послужило причиной отказа священника прийти к умирающему. Мы нашли и пригласили его, но получили твердый отказ. А молодые люди, едва гондолы пристали к берегу, бросились на колени и таким образом хотели ползти до могилы. Мне пришлось повысить голос и позволить резкое замечание, чтобы они перестали паясничать.

Барон: Но они не перестали. Я читал, что один из них таки бросился в выкопанную могилу.

Шанель: Как бы то ни было, Дягилев достойно похоронен. Правда, с тех пор я никогда больше не видела его могилу.

Жанно: Хватит с вас и того, что сделано.

Барон: Правда, хватит. Я не ожидал, что вечер наш так печально закончится. Завтра у меня трудный день, и я с сожалением должен откланяться. Но только до завтра! Могу ли я пригласить вас куда-нибудь, мадемуазель?

Шанель: Если речь пойдет о музыке, то я с удовольствием.

Барон: Штраус! Завтра мы пойдем слушать Штрауса! Если можно, сделайте одолжение, наденьте то же платье.

Шанель: Почему?

Барон: Потому что я люблю черное. И потому что мне будет казаться, что завтра – продолжение сегодня. Без паузы.

Жанно (тревожно): Но, Шанель…

Шанель: Что?

Барон: Ваш друг хочет сказать, что вы скомпрометируете себя, появляясь на публике с представителем оккупационных сил. Но, сударь, Париж – большая дорога. И кто только не проходил по этой дороге к великому городу. Насколько мне помнится, дольше всех здесь гостили казаки после победы над Наполеоном. И журналисты острят до сих пор, что после их ухода во Франции народилось, как минимум, два казачьих полка. Добродушно острят, заметьте. Что поделать, судьбы у людей и народов пишутся не на земле. До завтра, мадемуазель!


(Барон целует руку Габриэль, щелкает каблуками и покидает комнату)

КАРТИНА ТРЕТЬЯ
Действующие лица:

Барон Отто фон Трабер

Сестра Елена
Место действия: Русский Богословский Институт в Париже, бывший до Первой Мировой Войны Немецким Духовным Центром.
Барон: Благодарю вас за экскурсию по Институту. Надо признать, все площади нашего Духовного Центра используются рационально и по тому назначению, для которого он и был создан. Надеюсь, вас не шокирует, когда я называю ваш Богословский Институт нашим Центром?

Сестра Елена: Не шокирует. Это, действительно, Немецкий Духовный Центр, где два десятилетия мы молимся в вашей кирхе, учимся в ваших аудиториях и благодарим ваших мастеров за прекрасное их обустройство. Но при этом помним, что отчуждение этого Центра от Германии - безнравственное дело. Церковь – не танковый завод.

Барон: Нравственность… Безнравственность… Этим словам со времен Французской Революции объявлена тоталитарная война. А нету слова – нету никакой вашей нравственности, что и требовалось доказать. Они конфисковали и выставили на продажу наши кирхи? Но ведь и свою пресловутую революцию начали с того, что выставили на торги Собор Парижской Богоматери.

Сестра Елена: Это ужасно, господин офицер, но, согласитесь, все-таки лучше, чем то, что делают с нашими Храмами в России. Большая и лучшая часть их взорвана и живет теперь только в нашей памяти. А ваша святыня сохранилась. И я рада, что вы нашли ее такой, какой оставили после Великой Войны.


(Пауза – музыка).
Мы ждали ваш визит, господин офицер. Любая страна имеет право вернуть то, что взято бесправно. Но позвольте сказать несколько слов о том, как мы здесь оказались.

Барон (с поклоном): Я слушаю, сестра.

Сестра Елена: Вы не хуже меня знаете, что настоящая история нисколько не похожа на ту, какой ее представляют учебники. И в этой настоящей, скрытой от публики Истории наши с вами страны – самые пострадавшие в последней войне. Но у вас все-таки осталась, хотя и урезанная, - ваша земля. Мы унесли Святую Русь с собой в изгнание. Эмиграция – это всегда тяжело. Но эмиграция православного народа…
(Сестра Елена остановилась. У нее перехватило дух).
Барон: О трагедии русской эмиграции я хорошо осведомлен, сестра.

Сестра Елена: В самом деле, господин офицер?

Барон: Я двадцать лет женат на русской эмигрантке.

Сестра Елена: О! Тогда нет нужды объяснять, что сотни тысяч изгнанников могли выстоять, только имея храмы и священников. Где же их взят? – Выучить. – Но где в Европе преклонить голову Православной семинарии? И вдруг! Объявление в нескольких газетах: «Состоится аукцион по продаже бывшего Духовного Центра Германии – кирха, много строений, много площади…» И мы поняли, что это – для нас. Но где взять деньги? Наша нищета стала в Европе «притчей во языцех». И тысячи людей опять поднялись на подвиг. Все, от семилетних детей до израненных стариков брались за любую, самую тяжелую, самую грязную работу. Мы искали и находили ее. Мы молились и работали день и ночь, и ко дню аукциона собралась сумма.

Вы, конечно, знаете как много было желающих получить эти стены. Но небо было за нас. И когда мы назвали свою последнюю сумму, и у нас больше не осталось ни одного франка, торг закончился! Господи! Какой это был день… (Сестра перекрестилась широко и радостно). И уже через год – первые выпускники. Молодые солдаты и офицеры сменили мундир на облачение священников и отправились туда, где их ждали – укреплять дух в состоянии за Веру. Простите, что задержала вас, господин и офицер, но когда вы будете принимать решение о судьбе вашего Духовного Центра, вспомните мои слова о том, что здесь, на этом пятачке, ваша и наша судьба связана одной нитью.
(Сестра Елена поклонилась фон Траберу низким и долгим поклоном монахини)
Барон: До свидания, сестра. Через несколько дней я привезу вам решение из Берлина.
(Фон Трабер кланяется и выходит – сдержанный и прямой).
КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ
Действующие лица:

Габриэль Шанель

Барон Отто фон Трабер
Вечер того же дня. Маленькое парижское кафе. Музыкант с гвоздикой в петлице наигрывает вариации на тему танго. Они за столиком. На Шанель – очень эффектное строгое черное платье с красивым цветком на левом плече.
Барон: Наш вечер, кажется, удался, мадемуазель?

Шанель: Спасибо за Штрауса, барон. Как хорошо, что музыка еще жива!

Барон: Как это – «еще жива»? Она, что же, может умереть?

Шанель: В некотором смысле. Я не знаю, как в Германии, но в наши драматические театры на Бульварах служат людям с интеллектом дворников. Пишут дворники. Играют дворники. Смотрят дворники. Я давно отказалась от театров.

Барон: Как вы думаете, почему?

Шанель: Или мир оскудел талантами, или посредственность слилась в монолит и перекрыла дорогу всякому таланту. Говорят, этот монолит намерен добраться и до музыки. Они хотят ввести новые музыкальные инструменты. Стиральные доски, например. Представляете, Бетховен на стиральной доске? Но пока – да здравствует музыка! (Поднимает бокал).

Барон: И ваше черное платье, Габриэль. Спасибо за него!

Шанель: Вы любите черный цвет, Барон?

Барон: Кто же не любит черный цвет? Он порождает силу, красоту, выразительность. Это вечно нарастающая мощь, crescendo…

Шанель: Пятнадцать лет я назад я сказала, что одену женщин в черное. И свершилось! Они танцуют фокстрот и ходят на свидания в моих маленьких черных платьях.

Барон: С середины двадцатых вся Европа отдала предпочтение черному. Помните, черный бархат диванов, полумрак кабаре, серебро в интерьере и украшениях вместо золота. Мне кажется, что это реакция на гибель романтической Русской Империи. Как тень черной птицы, она коснулась всего, что думает и чувствует.

Шанель: Может быть и так. Кто-то из древних сказал, что тень – самая дорогая оправа для света. Я запомнила эту фразу. Конечно, это так. Вечные черно-белые одежды монахов, одежды королей. Вечная любовь женщин к жемчугу на черном бархате. Вечность – в строгости. К одежде это относится прежде всего. В наше время она вообще вышла на первое место. Все поняли – одежда говорит о человеке больше всего: возвышенность и приземленность, полет и падение. Одежда может стать крыльями или саваном, обогащением или властью.

Барон (лукаво): Но, очаровательная Габриэль, как вы могли, при любви к Вечности, обрушить эту самую Вечность и лишить женщин их сложного прекрасного обрамления?

Шанель: …в которое хитрые мужчины на целые столетия упаковали нас, якобы хрупких и беззащитных – громоздкие шляпы, узкие туфли, высокие каблуки, нагромождение шелков, цветов, оборок. Мы были во всем этом, как в катафалке. Без вашей помощи шагу ступить не могли, ни сесть в автомобиль, ни раздеться.


(Барон смеется)
Шанель: Вот-вот. Упаковав нас таким образом, вы успокоили свою ревность. Взамен, правда, мы кое-что получили. Стоит уронить платок, мужчины бросаются поднимать его. Ах, какая галантность! Да не галантность вовсе, а знание вопроса. Они знают, что наши фигуры перетянутые шнурами корсетов, похожи на песочные часы, и если женщина сама попытается поднять свой платок, она упадет, бедняжка, и последствия не предсказуемы – шнуровка лопнет, каблук сломается, свалится шляпа, бантики окажутся не на том месте, и когда ее поднимут, все просто покатятся со смеху.

Барон (смеется): Все-то на нас, бедных… Однако, не забывайте, Габриэль, что эти, как вы выражаетесь, «катафалки» помогали вам, таким «наивным тихоням», скрывать некрасивость тел, короткие ноги, полноту, непропорциональность.


(Теперь смеется Габриэль).
Шанель: Что делать, Барон, бочке меда без ложки дегтя не бывать. Увы, никто не знал в день свадьбы, что именно досталось ему в этом коконе из тридцати метров шелка и кисеи. Кто-то получал мед, кто-то деготь.

Барон: Разочарований, конечно, было больше, чем сюрпризов.

Шанель: Но и здесь у вас было преимущество – никто не знал, что на самом деле вы получили в шикарной упаковке из шелка и бархата…

Барон: Вот! Вы признали сами – ваша одежда лишила мужчин и женщин главного – очарования тайны.

Шанель: Отнюдь! Я не лишила их тайны, я дала им возможность эти тайны создавать – каждой свою, но увеличила наши возможности, отняв у мужчин их прекрасную одежду.

Барон (издает удивленное восклицание): Наша прекрасная одежда! Да наша одежда по простоте своей даже сравниться не может с вашими прекрасными нарядами.

Шанель: Пойте, пойте ваши песни, сударь. Мужчины всегда были одеты лучше нас. Ваши кепи, боливары, цилиндры, рединготы, черно-белые тона, ваши жабо, ваши изумительные галстуки… Боже мой, можно иметь одну рубашку, и две дюжины галстуков – и вы каждый день в новом наряде. Ваши костюмы всегда были проще, строже, удобней, наконец. Стоит только посмотреть на старые портреты…

Барон: Так давайте завтра же и отправимся в Лувр. Я никогда не смотрел на картины с этой точки зрения. Интересно.

Шанель: Конечно, интересно. Так что я просто восстановила справедливость и забрала у вас кое-что: брюки, блайзеры, рубашки-апаш. Как в них удобно! А если сверху – пуловер и нитка бижутерии… Что мы увидим? Мы увидим, что несколько движений ножницами – и здание, возводимое мужчинами несколько столетий, было разрушено, и ваша бывшая раба стала вашим товарищем и готова покорять мир.

Барон (ему весело, он упивается беседой): Признаю поражение и склоняю свою выю по ярмо победительницы, но интересуюсь другой стороной медали. Раньше вы восхищались нами, нашим могуществом, властью, силой… И это на самом деле достойно восхищения. Как женщине жить, не восхищаясь мужчиной? Надеюсь, что изменившийся костюм не изменит сути и все останется на своих местах.

Шанель: У вас есть примеры?

Барон: Личный, если позволите.

Шанель: Очень интересно!

Барон: В тринадцатом веке мой предок построил в горах Гарца весьма внушительный замок, уверенный, что там, на вершине горы, он ближе к небу и дальше от земли. Но через два века на солнце произошла очередная вспышка. Астрономы утверждают, что на земле это вызывает вспышку насилия. И вот толпа бросилась крушить наш замок и обезобразила его на столько же, насколько он был прекрасен. Разрушенное можно было восстановить, но мой предок не захотел жить в оскверненных стенах, где, как он говорил, бесновалось безумие. Он приказал разобрать его почти до подошвы, оставив над землей остаток стен. Теперь они так плотно затканы мхом, что почти сровнялись с землей, хотя с высокой горы по соседству еще можно различить планировку.

Шанель: Вы часто бываете там?

Барон: Нам позволено побывать там только раз в жизни. Наш предок отказался от этого места и за себя, и за нас.

Шанель: Если следовать правилам вашего предка, то на земле скоро не останется неоскверненных мест, где могут жить такие, как он.

Барон: Их уже давно не осталось, мадемуазель. Старые замки. Старые монастыри. Как они были непохожи и как неразделимы. Девочек из благородных семей с детства отдавали на воспитание в монастырь, где на стенах не было украшений, но где сама архитектура была верхом строгости и красоты. Она оставалась в памяти воспитанниц на всю жизнь, как вечная прививка от пошлости. Шанель: Я много путешествовала, Барон. Я помню эти белые монастырские коридоры, крашенные известью, но двери комнат и дортуаров были такого глубокого черного цвета, что раз увидев, не забыть никогда.

Барон: Да. Но их становится все меньше. И скоро не останется ни стен, ни учителей. И людей, похожих на моего предка, тоже скоро не останется. Со времен Французской Революции на нас объявлена бессрочная охота. Таким образом «монолит», как вы их называете, старается построить гармонию по новому образцу и сделать первыми последних. Но работа у этих ребят идет медленно, потому что мы, сняв рыцарские доспехи, потеряем свои замки, состояния, а часто и само имя, внутри, в душе, остаемся теми же, кем были сотни лет назад, и никакой костюм нас не изменит.

Шанель (неожиданно для себя ласково кладет руку на рука его мундира): Я знаю это, Барон. Но от времени не уйти. Двадцатый век решил истребить большую часть мужчин, и женщинам пришлось работать и заботиться о самих себе. Мне захотелось облегчить им жизнь и создать таки платья, чтобы на них уходило не пятнадцать, а два метра ткани, чтобы в них можно было стоять за прилавком и танцевать танго!

Барон: На вас как раз такое платье, Габриэль. Могу ли я пригласить вас? (Звучит танго. Барон и Габриэль танцуют, и вдруг Барон крепко обнимает ее и целует ее в волосы. Шанель останавливается и строго-вопросительно смотрит на Барона).

Барон: Танго, мадемуазель. Это всегда опасно. Танго сплетено из нежности, тревоги и пауз. А паузы – для поцелуев. Другого назначения у них нет. И, начиная танцевать танго, никогда не знаешь, чем оно закончится.

Шанель: Вы ухаживаете за мной, господин Отто фон Трабер?

Барон: И если бы я ответил «да»?

Шанель: Я сказала бы, берегитесь несчастных людей. Несчастьем можно заразиться, а в личной жизни я несчастлива.

Барон: За предупреждение надо поблагодарить, но я так давно живу на свете, что получил от жизни все прививки.

Шанель: Ваша долгая жизнь, Барон, как бы она не была долга, все-таки короче моей. Значительно короче.

Барон (продолжая танцевать): Вы хотите сказать, что старше меня? Какая мелочь, Габриэль! Биологический и астрономический возраст чаще всего не совпадают. Таким образом, Творец продлевает или сокращает нашу жизнь. Нам повезло – мы живем в одно время и наши дороги пересеклись. Вовсе не затем, чтобы я ухаживал за вами, а затем, чтобы любил. Я люблю вас, несравненная Шанель.

Шанель: Мы знакомы чуть больше суток, Отто фон Трабер.

Барон: Настоящую любовь Боги бросают с неба, как молнию. И поражают… Все остальное - суррогат, подделка, имитация. (Танцуют). Танго – самый лучший танец для влюбленных. Потому что ничего не скрыть.

Шанель: Не скрыть… чего?

Барон: Любовь, Шанель. Ведь наши Боги милосердны. Они бросили нам длинную молнию… Чтобы хватило на двоих.


(Целует ее одним из тех поцелуев, которые не забыть ни в жизни, ни в смерти. Звучат слова танго).
Каждый день - как подарок.

Поцелуй – как награда.

Если вы полюбили,

Что еще пожелать?

Не гонитесь за счастьем,

Не гонитесь за ветром.

Ведь ни ветер, ни счастье

На земле не догнать.


Барон: Слышите, это для нас с вами. Гнаться за счастьем – все равно, что гнаться за ветром. Или остановишься, или задохнешься. (Танцуют). Что вы думаете о счастье, Шанель?

Шанель: Счастье… Существует ли оно? Быть может, это одна из ловушек, расставленных на пути человека.

Барон: Что стало бы с мечтами, если бы люди были счастливы в реальности? Ведь мы не захотим остаться без мечты? А любовь, Габриэль? Что вы скажете о любви?

Шанель: Любовь – как и наша жизнь – работа. Результат зависит от труда.

Барон: Отлично сказано! В кабинете моего отца висит небольшой бронзовый щит – герб нашего рода, одна из немногих сохранившихся реликвий из этого замка. На нем короткий латинский девиз: «Жизнь ничего не дает без большого труда». Все Траберы с детства знают эти слова. Так давайте поработаем на счастье, Габриэль! Я изучил свою комнату и нашел дверь, ведущую в ваш номер. Она всего лишь задрапирована тканью. Откроем ее. Зажжем свечи. Поднимем крышку вашего рояля и сыграем «Прелюдию». Первую, которая придет на память: какова «Прелюдия», таким будет и счастье. И пусть весь мир рушиться, если ему угодно! Нас это не коснется в нашем «Ритце». Едем, Габриэль! Время ускорилось, а мы и так уже потеряли целые сутки.
(Берет ее за руку и уводит за собой. Танго продолжает звучать).

Действие второе
КАРТИНА ПЯТАЯ
Действующие лица:

Барон Отто фон Трабер

Его отец, фон Трабер старший
Ноябрь 1944 года. Знакомое парижское кафе. Тот же музыкант за роялем. Слова и музыка «Танго»:
Танки свежепокрашены

и цветами усыпаны.

Под вокзальными сводами

провожают солдат.


Люди грезят победами,

но гудят трубы медные,

Что некто не воротится,

не вернется назад.


Молодые влюбленные

у вагона зеленого

Провожают последние,

лучезарные дни,


Крепко держатся за руки,

длят мгновенья прощальные.

Это танго печальное

слышат только они.


Танк, цветами усыпанный,

станет грудой железною.

Этот мальчик воспитанный

сгинет в танке своем.


Станет степью безбрежною,

станет первыми подснежником,

Станет первым подснежником

да седым ковылем.


Этой девочке тоненькой

до седин будут помниться

Молчаливые мальчики,

танков новенький ряд.


Все гремело победами,

лишь одни трубы медные

Знали, что не воротятся,

не вернутся назад.


Барон-отец: Ну вот, офицер Германского Рейха сидит в парижском кафе и слушает слова и музыку, способные вызвать «пораженческие настроения». Кажется это запрещено?

Трабер-сын: Правильно запрещено. Если человек не управляет своим настроением, то настроение будет управлять человеком. А мрак уныния только того и ждет. В наши дни – поддаться ему - заманчиво, но он затягивает как трясина, и может поглотить целиком. Древние философы говорили, что уныние – самый сильный яд, и первая задача человека – найти от него противоядие. Для меня это противоядие – танго. Я полюбил слушать его, и танцевать.

Барон-отец: С мадемуазель Шанель?

Трабер-сын: Ты знаешь?!

Барон-отец: Твоя жена тоже знает о Коко Шанель. Не в смысле моды, разумеется.

Трабер-сын: Но каким образом?

Барон-отец: Некий аноним отправил ей бандеролью дамский журнальчик с последними светскими сплетнями. Целый разворот в нем был посвящен знаменитой французской модельерше, предпочитающей общество некоего сотрудника немецкого посольства всякому другому обществу. Пара приложенных фотографий не оставляла места для сомнений. Отто, ты больше не любишь свою жену?

Трабер-сын: Вопрос стоит не так. Умница и красавица, мать моего сына, с которой я прожил больше двадцати лет, стала частью меня. Но эта привязанность должна называться по-другому. А любовь… В любви должно быть ослепление. Если оно гаснет, любовь истощается. Она похожа на цветок, который живет только под ослепительным светом.

Барон-отец: Это ты сам придумал?

Трабер-сын: Это придумала Габриэль.

Барон-отец: Ну, ей можно поверить. Газеты пишут, что это не женщина, а Академия Любви. Говорят, она покорила тебя за несколько часов.

Трабер-сын: Потому что выбрала самый верный путь к моему сердцу.

Барон-отец: Какой же?

Трабер-сын: Мысль, отец. Мысль есть самый благородный и самый верный путь к сердцу человека. Не ужели ты забыл латынь?

Барон-отец: Ничего я не забыл. Ты хочешь сказать, что твоя портниха умна? Умней твоей жены?

Трабер-сын: Моя жена, разумеется, не глупа, но большая часть ее шарма состоит из воспоминания и образования. А воспитание и образование аристократок всегда имело общие основы. Габриэль Шанель делала сам себя. Она брала из моря интеллекта только то, что годилось для нее. Кроме того, дар речи дан всем образованным людям, душевная мудрость – очень немногим. Две эти составляющие сделали госпожу Шанель уникальной, единственной.

Барон-отец (с легкой иронией): И награда за ее труд – встреча такого же уникального и единственного.

Трабер-сын: Конечно, я уникален. Иначе, с чего бы все светские дамы искали моего общества? Я с молодости ничего так не боялся, как этих праздных женщин. Мне казалось, я представляюсь им, как экзотический торт на тарелке, способный занять их время, которое они решительно не знали, куда девать.

Барон-отец: И с госпожой Шанель этих проблем не существует…

Трабер-сын: С госпожой Шанель не существует вообще никаких проблем.

Барон-отец: Прости, что коснусь деликатной детали… Это отсутсвие проблем, ее мудрость. Может быть это от того, что она много старше тебя?

Трабер-сын: Оте-е-ц… Каких-то десять лет…

Барон-отец: Говорят, пятнадцать.

Трабер-сын: Тринадцать. Но астрономический возраст – самое не значительное составляющее человека. Главное – ему дан дар. Ты, например, врожденный дипломат и патриций. Тебя даже в Римском Сенате признали бы за своего. Кому-то дан дар живописца, кому-то – военный гений, Габриэль подарена молодость. Да ты увидишь это сам, ведь завтра мы втроем ужинаем в «Ритце». То есть, я хочу пригласить тебя на ужин втроем с надеждой получить согласие.

Барон-отец: Ты его уже получил. Но поговорим о главном. Итак, мы проиграли эту войну. Что скажет на это мой умный сын?

Трабер-сын: Умный сын, как всегда, скажет латинскую фразу: «У побежденных спасенье одно – мечтать о спасеньи».

Барон-отец: Но, милый, чтобы мы все, до подростка-солдата в холодном окопе поняли, что спасенья нет и никакого чуда не произойдет, для этого надо иметь силу духа римлян. У кого же она есть в наши дни? Ну посмотри на русских в Сорок Первом мы стояли у стен Москвы, а их агитаторы кричали только о спасеньи.

Трабер-сын: Одну минутку, отец. Уточним, кто были эти агитаторы, и о чьем спасеньи они говорили? Мы спасемся или погибнем всем народом. А они… Разве они заботились о народе в солдатских ватниках? Ему-то как раз предписывалось умирать миллионами. Их, безоружных, гнали на наши танки «заградительные отряды» - откормленные в полушубках, с нашими автоматами на перевес. Вот чего мы не знали, начиная войну! Мы не знали, что они (штыками в спину!) погонят умирать свой народ и что народ согласится на это! Воистину, права древняя мудрость – «Мы можем столько, сколько знаем». Вслушайся, вслушайся в эту фразу, господин дипломат, - «Мы можем столько, сколько знаем». А мы ничего не знали о России в Сорок Первом. Танки… Самолеты… Какие пустяки! Мы не знали об их главном изобретении – о миллионах парализованных страхом людей, покорно идущих умирать. Троцкий выдумал эту шутку еще в Восемнадцатом и как веселился: «Никакой тирании! Я просто даю им право выбора – или неизбежная смерть позади, или возможная – впереди. Выбирайте, ребята!» Такого цинизма человеческая история не знала. Вот на чем мы спотыкнулись! В России больше нет цивилизации. Нам противостоял человеческий материал, «масса», как называл Троцкий свое изобретение. И мир никогда не узнает, сколько миллионов русских утопили нас в своей крови под Курском и Сталинградом. (Кто считал кусочки этой «массы» и как их сосчитаешь, «масса» она и есть «масса».) Вот увидишь, когда будут брать Берлин, их маршалы начнут между собой соревнование (у них вся жизнь – соревнование) – кто первый дойдет до Рейхстага. О-о-о… Это будет их звездный час… И полетят в голодные русские деревни миллионы похоронок, а из Кремля – участникам соревнования – награды, награды, земельные наделы под Москвой. Это я к любимому изречению римлян – «Горе побежденным, но еще большее горе – победителям». Знаешь, последний год я Читаю только римских авторов. Они ведь пережили нашу трагедию, только много большего масштаба. Их время – не чета нашему. И время великое, и поэты под стать. Кто из наших современников поймет эту фразу: «Горе побежденным, но еще большее горе – победителям»? Конечно, нас ждет безмерное горе. Но когда «пыль осядет», нас оставят в относительном покое, уверенные, что Германия надолго сбита с ног. А вот русские могут вообще исчезнуть с лица земли!

Барон-отец (удивленное восклицание): Огромный народ, Отто! Я думаю, ты преувеличиваешь.

Трабер-сын: Нимало. По нашим данным, треть народа выклевана «соколами» Ленина – Троцкого. Половина оставшихся лежит по всей Европе от Москвы до Одера. А впереди еще соцсоревнование за Берлин, и я вот думаю, хватит ли у Германии земли, чтобы похоронить этих победителей. И передышки не будет. Сразу после победы их главный союзник – Америка снимет рождественскую маску, и русские увидят лицо настоящего врага… А впрочем, Бог с ними, с русскими. Каждый народ достоин своей участи. Представь себе, в их армии солдатам и офицерам запрещено писать записки и дневники под страхом немедленного расстрела. Запрещено даже это! И принято! Так пусть они идут навстречу своей судьбе. Поговорим о нашей.

Барон-отец: Я за этим и приехал, Отто, - поговорить о нашей судьбе.

Трабер-сын (задумчиво):

Скала отломилась от горной вершины

И, значит, обвал похоронит долину…

Барон-отец: Ты останешься романтиком до конца своих дней.

Трабер-сын: Я немец. Романтизм не отделим от нашей нации. Итак, скала, действительно, отвалилась и обвал не замедлит. Рождество Сорок Пятого вы еще можете встреть в Берлине, но в январе и никак не позже февраля, слышишь, отец, не позже февраля, что бы ни писали газеты и ни говорило радио, вам надлежит уехать в наш дом на побережье, поскольку ни одного русского к Атлантике не подпустят.

Барон-отец: А союзники? Как ты думаешь, что ждать от них?

Трабер-сын: На первых порах они будут нейтральны. Ты – потомственный дипломат, твоя невестка – русская эмигрантка, бежавшая от зверств большевиков, сын – дипломат, не выезжавший из Франции. Нет, на первых порах вопросов к нашей семье не будет.

Барон-отец: А потом?

Трабер-сын: На «потом» мой прогноз печален. Европа слишком долго сохраняла следы былого величия, и с нее дорого спросят за это. Ее надлежит сделать пошлой и провинциальной, а для этого «разборки» с элитой неизбежны. Как бы не повторился опыт истребления элиты в России. Но на это нужно время. Поживем-увидим.

Барон-отец: Ты приедешь к нам?

Трабер-сын: Нет. Я уеду в Швейцарию. Для начала.

Барон-отец: Один?

Трабер-сын: С Габриэль.

Барон-отец: Она оставит Париж?

Трабер-сын: Пока она думать об этом не хочет, но обстоятельства принудят.

Барон-отец: Что за обстоятельства?

Трабер-сын: На оставленных нами русских территориях с новой силой возобновился террор тайной полиции. Особенно это касается женщин.

Барон-отец: Не понимаю.

Трабер-сын: Женщинам, вступившим с нами хоть в какой-то контакт – роман, работа (неважно, в каком качестве, даже если уборщицей или санитаркой, чтобы прокормить детей), хозяйки домов, где мы стояли на постое, и прочее в том же духе, этим женщинам без суда и следствия выносят приговор за измену Родине и отправляют в концлагерь минимум на десять лет.

Барон-отец: Но ведь они сами бросили детей и женщин на произвол судьбы.

Трабер-сын: В России больше нет цивилизации, значит, нет логики. Там живут и выживают по законам диких племен. А мы объявлены выходцами из ада. И, самое печальное, по мере продвижения Красных Армий на Запад, Европа вынуждена принять их образ действий. А действия таковы: есть демоны, и есть женщины, вступившие с этими демонами в связь. В России за это отправляют в концлагеря, в Восточной Европе не только судят, но выставляют на потребу публике на площадях, наголо обритых, безобразно одетых. Как бы не дошло до костров…

Барон-отец: Отто, сегодня ты решительно в меланхолическом расположении духа. Может быть потому, что выпил больше обычного?

Трабер-сын: Я всего лишь реально смотрю на вещи. Ну да ладно. Мы вступаем во времена, когда надо жить одним днем. Как это любит говорить моя жена: «И не зхаботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам позаботится о себе».

Барон-отец: Это слова одного из православных святых. Кстати, твоя жена не перестает восхищаться тем, что ты оставил русским нашу Духовную Миссию. Как это тебе удалось?

Трабер-сын: Очень просто. Я объяснил, какими усилиями русские заполучили ее и какая удача, что двадцать лет там была Духовная Миссия, а не колбасный цех. И попросил подождать несколько недель – как только мы войдем в Москву, русские тот час последуют за нами и вопрос решиться сам собой. А потом уж было не до того.

Барон-отец: Ну что ж, мы решили все насущные вопросы. Завтра ужин втроем и мой отъезд. Будет ли у меня минута сказать тебе то, что я хочу сказать.

Трабер-сын: Скажи сейчас.

Барон-отец: Кто знает, сын, свидимся ли мы снова в эти роковые времена. Я хочу сказать, что всегда гордился тобой.

Трабер-сын: А я всегда любил тебя и знал, что ты – самый лучший из отцов. (Протягивают друг другу руки через стол).

Барон-отец: Давай же держать голову высоко, пока ее не покроют волны!
(Музыка)
КАРТИНА ШЕСТАЯ
Действующие лица:

Жанно, постаревший на четырнадцать лет

Хроникерша левой газеты. Возраст не понятен, между тридцатью и сорока, вызывающе небрежно одета, сумка-котомка весьма замызганного вида, фотоаппарат через плечо. С сигаретой в одной руке и с рюмкой аперитива – в другой, подсаживается за столик Жанно. Она в ярости.
То же кафе пятого февраля 1954 года. После показа первой после пятнадцатилетнего перерыва коллекции одежды Коко Шанель.
Жанно: Вы журналистка?

Хроникерша: Это видно так сразу?

Жанно: Я из того же племени, сударыня. А «рыбак рыбака…» Сами знаете.

Хроникерша: Что же вы не пришли посмотреть сегодня на это привидение, на эту смехотворную мумию семидесяти лет, у которой достало наглости после всего явиться в Париж и даже сварганить какую-то коллекцию убогой одежонки… Ее же давно похоронили! И лучше бы ей не воскресать!

Жанно: Простите мое невежество. По обстоятельствам жизни мне пришлось несколько последних лет провести в провинции. А это всегда «выбивает из ритма». Помогите коллеге обрести этот ритм, расскажите, что это так взволновало прессу.

Хроникерша: Европейскую прессу взволновало то, что женщина, непонятным образом избежавшая строгого наказания, явилась на публику как ни в чем не бывало.

Жанно: Вы говорите о Коко Шанель?

Хроникерша: О ком же еще. Вы ее знали?

Жанно: Кто же из моего поколения не знал и не слышал о Шанель… Сегодня был показ ее коллекции?

Хроникерша: Какие-то девицы пытались дефилировать по подиуму. Бедные. Кроме нашего смеха, свиста, и топота они ничего не услышали. У главной же героини хватило же ума «остаться за кадром». Представить не возможно, что бы с нею сделали.

Жанно: Простите, а что могли с нею сделать?

Хроникерша: Т же самое, что делали со всеми, кого заметили в шашнях с немцами. Прежде, чем явиться перед публикой, она должна быть публично наказана, а там посмотрим.

Жанно: Как наказана? Это спросят ваши читатели. Я – первый.

Хроникерша: Лично я бы дала ей лет пять тюрьмы, но можно поступить, как с ними поступали в Сорок Пятом.

Жанно: Боюсь показаться полным невежей, но меня не было в Париже с Сорок Третьего. Как же поступали с этими несчастными?

Хроникерша: Их выставляли на площади, на возвышении.

Жанно: …на эшафоте…

Хроникерша: Теперь почему-то избегают этого прекрасного слова. Напрасно. Да. На эшафоте. Обритых, завернутых в мешковину, с доской на груди «Она была любовницей немца». И пусть в нее бросают помидоры, яйца, комки грязи. Заслужила.

Жанно: И камни тоже?

Хроникерша: Разумеется. Ведь они сидели в клетках из сетки, так что убить нельзя, но брызги долетали. Представьте, на что они были похожи через несколько часов.

Жанно: Я думаю, время таких казней уже миновало.

Хроникерша: Пока миновало! Но печать – не слабей эшафота. Вопрос только в том как «раскрутить тему».

Жанно: «Раскрутить тему «Шанель» будет весьма не просто. Ее история известна многим. Насколько я знаю, речь шла о любви.

Хроникерша: Развеселили, папаша! Вы порядком заплесневели в этой вашей провинции. Любовь к немцу?! Вы когда-нибудь слышали такую чушь? Любовь к немцам! К скольким немцам! Когда Шелленберга выпустили из тюрьмы, он вышел оттуда гол, как сокол. Кто дал ему деньги на безбедную жизнь в Италии? Не ваша ли Шанель?

Жанно: Но, сударыня, Вальтера Шелленберга выпустили из тюрьмы потому, что он был оправдан в Нюрнберге. И Шанель дала денег смертельно больному человеку. Ведь через несколько месяцев он умер.

Хроникерша: Нет, вы какое-то ископаемое! Я ископаемыми не занимаюсь. Мне некогда… Почитайте завтра мою статью! Знаете, как я ее назову? – «У Шанель. У черта на рогах!»


(Сорвавшись с места, решительно уходит)
КАРТИНА СЕДЬМАЯ
Действующие лица:

Жанно


Габриэль Шанель, 75 лет

Пианист, заметно поседевший


Весна 1958 года. То же кафе. В легком изящном платье независимой женщины входит Шанель, отыскивая взглядом Жанно. Он поднимается ей навстречу за столиком и протягивает руку.
Шанель: Боже мой, Жанно! Боже мой! Сколько же мы не виделись?

Жанно: Пятнадцать лет, Габриэль. Ровно пятнадцать. Я женился в Сорок Третьем.

Шанель: И стал землевладельцем… Как дела в поместье? Твоя жена произвела на свадьбе приятное впечатление. Она на самом деле милый человек?

Жанно: Очень милый. Но на этом свете счастья без «но» не бывает.

Шанель: И какое же «но» омрачило твое счастье?

Жанно: Наследственная болезнь. О-о-… Это такая штука… Живет милая девушка, танцует, любит жизнь и знать не знает, что родовая отметина крадется по следу и ждет своего часа. Моя жена остается той же сильной и веселой женщиной, на которой я женился много лет назад, но ноги отказывают ей повиноваться и мы редко выезжаем из дома.

Шанель: Как грустно, Жано… Все друзья, которые украшали и возвышали мою жизнь, несчастны или умерли…

Жанно: Барон фон Трабер?..

Шанель: Барон жив.

Жанно: Но..?

Шанель: Но он уехал в Аргентину, доживать свой век среди друзей. Самый лучший его друг – отец умер, сын прекрасно женился, так что Барона больше ничего не удерживало в Европе.

Жанно: Кроме самой Европы.

Шанель: Европа мертва. Она умерла окончательно и бесповоротно. Все изменилось. Ничего не изменившегося не осталось. Состояния поменяли владельцев. Речи – ораторов. Власть отдали спекулянтам и проходимцам, и демонстрация боевых клыков стала стилем жизни. Так говорит Барон. Он считает, что тайные силы, устроившие две последних войны, безо всякой паузы начали третью, только в этой страшной войне, о которой многие даже не догадываются, большинство умирает не от пуль, а от осколков денег. Он не захотел больше смотреть на это и волей-неволей участвовать. Да пошли они… Вместе со своей павшей Европой… Чтоб ради жизни потерять смысл жизни? Ты знаешь, как он любил эти латинские штучки.

Жанно: Он прав, Отто фон Трабер. Общество нынче – это обширное бандитское предприятие, в котором можно преуспеть только с помощью многочисленных сообщников.

Шанель: И моря лжи, которой они залили весь мир. Островки в нем еще остаются, но время их, конечно, сочтено.

Жанно: На один из них и отправился наш друг?

Шанель: Он полагает, что да.

Жанно: А вы возвратились в Париж…

Шанель: Да. Мне снова захотелось повоевать.

Жанно: Повоевать с кем?

Шанель: С пошлостью. За настоящую красоту.

Жанно: Я знаю теперь, что соединяло вас с Бароном. Вы оба любили браться за безнадежные дела.

Шанель: Только я всегда побеждаю.

Жанно: Смелым помогает судьба.

Шанель: Не у Барона ли вы научились этим латинским штучкам, дорогой?

Жанно: У него. Тогда же, в Сороковых годах, я купил книжку латинских изречений и, знаешь, всегда нахожу в них утешение или, по крайней мере, объяснение происходящему. Так мы о смелости. Сударыня, я ведь который раз приехал из провинции ради встречи с вами. Первый раз это было четыре года назад, в день показа вашей первой коллекции. Я надеялся, что Вы придете в это кафе, и сидел в ожидании. Но дождался не вас, а разъяренной мегеры из левой газеты, которая подсела за мой столик и весьма эмоционально изложила происходившее.

Шанель: Да-а-а… Они попытались устроить мне персональный Нюрнберг и хорошо подготовились. Представь себе зал, забитый не столько ими, сколько их злобой. Они расположились, как в портовом кабаке – неряшливо одетые, с котомками и прочим тряпьем, брошенным на пол. Их жвачка, их топот, свист, непристойности, дым от сигарет, который они пускали в лицо моим манекенщицам… А заголовки их статей – «Мумия хочет сразиться с Великим Диором»…

Жанно: Я тогда не решился пойти в гостиницу и уехал, не повидавшись.

Шанель: Правильно. Каждый умирает в одиночку.

Жанно: И рождается тоже. В тот день Великая Шанель родилась еще раз. Который? Ваш биограф уже сбился со счета. Но скажите мне, спустя годы, как вы решились поднять меч на Великого и Несравненного, как тогда называли Кристиана Диора.

Шанель: Элементарно, Жанно. Мужчины ведь ничегошеньки не понимают в женской одежде. Т есть понимают, когда сидят в зрительном зале и аплодируют моделям, сделанным женщинами. И у меня нет причин обижаться на них – ведь мою славу сделали как раз мужчины. Но Кристиан Диор… Что он сделал? Во второй половине двадцатого века он нарядил юных дам в парчу. В самом начале я приняла это как милую шутку, антракт после тяжелой драмы под названием «Война». Почему бы и не пощеголять в сверкающей парче после лишений, бледности, обносков. Но антракт затянулся. Он решил сделать это стилем лет на тридцать! И я появилась как раз вовремя, чтобы помешать ему стать смешным. Представьте, дама в широкой юбке из парчи. Но когда она садится, то сразу становится похожа на бабушкино кресло из чулана. Разве не так? А роза у корсажа? Кто подаст ландо даме в этом наряде и в какой замок повезет? Красивая грудь, открытая для взоров – замечательно! Но кто будет бросать эти взоры? Поколение девочек выросло быстрей, чем растут мальчики, а те, кого для кого вырезал лиф Великий Диор лежат от Москвы до Одера и далее везде. Наш мэтр не чувствует времени. Сколько не поднимай юбки, мужчин не прибавится. Это поколение женщин должно научиться жить в мире без мужчин. Увы. Вы же видите – на выставках, в театрах – почти одни женщины. У них хватает мужества и сил принять свой жребий. Только не надо им роз и парчи. То и другое предполагает идущего рядом мужчину. И все это значит, что пришло время Шанель. И попомните мое слово, Жанно, мои модели будут носить все сословия – до королев.

Жанно: Судя по газетам, вся Америка уже носит платья «Шанель», и Европа, конечно, не замедлит ей последовать. Впрочем, говорят, Парижский ипподром тоже ваш? Я слышал, вы купили лучшую лошадь.

Шанель: И лучшего жокея.

Жанно: И эта парочка пока непобедима.

Шанель: Потому что лошадь называется Романтикой. И пока я живу, Романтика будет побеждать.
(Пауза. Музыка)
Жанно: Я проделал длинный путь до Парижа, потому что не мог лишить себя удовольствия снова увидеть вас. Но не забудем, что наша сказка про Золушку еще не дописана. Не приступить ли нам к Последней Главе. Ведь она закончена?

Шанель: Глава закончена. Остается Эпилог, который вы завершите уже после меня. Вы скажете в нем, что Габриэль Шанель в память своей большой любви поселилась в гостинице «Ритц» в том самом номере, где жила всю войну. На крышке рояля до конца ее дней будут лежать переплетенные в кожу «Прелюдии», которую в один прекрасный вечер Тысяча Девятьсот Сорокового года играл при свечах Барон Отто фон Трабер…


(Пауза. Музыка)
Жанно: Я давно привык думать, что вы никогда не расстанетесь. Простите вашего биографа за вопрос. Почему вы расстались?

Шанель: Потому что Барон на самом деле не мог более жить в Европе. Это во-первых. Во-вторых, мой биограф знает, что когда мы встретились, я была старше фон Трабера на тринадцать лет. О, я всегда верила в магию цифр. Именно эти тринадцать лет и были мне подарены Судьбой. Я больше не чувствую к ней ничего, кроме благодарности, к той, которая «несла мне лилий полными горстями…» Но… Ведь это ты сказал: «Счастья без «но» на земле не бывает». Ничто не вечно под луной. Даже любовь. И самые умные уходят, не дожидаясь конца. Я вспомнила старую мудрость, что ничто так не связывает людей, как преграда. Чем она неодолимей, тем прочнее связь. Теперь между мной и Отто фон Трабером – Атлантический океан… И я надеюсь, что старая мудрость права и что я успела уйти вовремя…


(Музыка)
Жанно: Все это значит, что наша сказка про Золушку завершится хорошим концом… Принц для нее все-таки отыскался и принес ей любовь, которая оказалась длинней ее жизни. Не в этом ли вечный смысл вечных сказок?..
(Жанно целует ей руку долгим и нежным поцелуем. Музыкант встает за своим инструментом и говорит с поклоном)
Музыкант: Уважаемые дамы и господа! Сейчас будет звучать музыка, которую любили слушать во время войны все постоянные посетители нашего кафе. Великая Мадемуазель Габриэль Шанель – в том числе. Сейчас мы дарим ей ее любимое танго – Танго для Шанель!
(Звучит танго)
Каждый день – как подарок.

Поцелуй – как наград.

Если вы полюбили,

Что еще пожелать?

Не гонитесь за счастьем,

Не гонитесь за ветром.

Ведь ни ветер, ни счастье

На земле не догнать.


Наши годы как птицы,

Как холодное лето.

Где листва шелестела

Спит заснеженный лес.

Но любовь в нашем сердце

Остается бессмертной,

Как на снежных вершинах

Кружевной эдельвейс.


Каждый день – как подарок.

Поцелуй – как наград.

Если вы полюбили,

Что еще пожелать?

Не гонитесь за счастьем,

Не гонитесь за ветром.

Ведь ни ветер, ни счастье

На земле не догнать.


(Сцена гаснет и некоторое время остается пустой. Затем появляются Шанель и Отто фон Трабер – такими, какими они были незабываемым вечером Тысяча Девятьсот Сорокового года. Танцуют, пока медленно не гаснет музыка и свет)
***
Послесловие (голос за кадром): Великая Шанель умерла в восемьдесят восемь лет 10 января 1971 года в том самом номере той самой гостиницы «Ритц». Около нее на ночном столике стояла русская праволсавная икона, подаренная ей в Тысяча Девятьсот Двадцатом
году, с которой Шанель никогда не расставалась. Она и проводила ее в последний путь.
Москва, 2003-2005



База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница