В. Ю. Малягин Преосвященный Зосима, епископ Якутский и Ленский. Книга памяти



страница2/17
Дата04.05.2016
Размер3.48 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

У ТРОИЦЫ

1988 1992





Инокиня Евфросиния (Миронова):

1988 год – год тысячелетия Крещения Руси – принес много перемен в жизнь Церкви, дышать стало свободнее. Владыка и несколько наших друзей подали прошения в семинарию, а меня подвигли попытаться поступить в регентский класс. Я тогда только окончила институт, защитила диплом и должна была отрабатывать по распределению в одной из московских школ. Официального открепления от министерства просвещения получить не удалось, и меня не приняли. Владыка же и его друзья поступили и стали семинаристами. Он был почти уверен, что его не примут из за папы (бывший военный, комсомольский работник). Когда же друзья прибежали и сказали, что Игорь Давыдов есть в списках, был очень рад и сначала даже не поверил.

В тот период мы много общались, ходили на православные выставки, концерты, путешествовали по монастырям и святым местам и просто много гуляли по Москве – хотели посетить все (немногочисленные в то время) московские храмы с их святынями. Я тогда была малоцерковным человеком, а владыка – уже зрелым христианином. Он многое мне объяснял, помог воцерковиться и сыграл большую роль в дальнейшем выборе жизненного пути. Уже тогда, будучи еще мирянином, он обладал свойствами пастыря и духовника, утешителя. Ему легко можно было все рассказать, поделиться сомнениями, скорбями. И я твердо знала – если завтра его рукоположат и он наденет епитрахиль, я смогу сразу идти к нему на исповедь, хотя мы были почти ровесниками.

Преподобный Сергий Радонежский. Икона XVII в.


Уже во время учебы в семинарии его друзья семинаристы стали жениться, венчались, мы часто бывали на этих православных свадьбах, но владыка тяготел к монашеству, любил его, желал более всего. Но желание это смог осуществить не сразу.
Владыка Зосима:

При поступлении в семинарию сейчас проверяют больше на знания, тогда больше проверяли на церковность: желание послужить Церкви Божией было гораздо важнее начитанности. Две недели поступающие жили в Троице Сергиевой Лавре, трудились. Экзамены скорее были похожи на собеседование. Конечно, тянули билеты с вопросами. Но я помню, когда мы спросили преподавателя, какие мы получили оценки, он ответил: «А что вы переживаете? Оценки – это для нас. Главное – молитесь...»
Иеромонах Михей (Гулевский):

С владыкой Зосимой мы познакомились в 1988 году когда поступали в семинарию, это был год тысячелетия Крещения Руси. Мы с ним одноклассники. Его тогда Игорем звали, а меня Александром. Жили в одной комнате, коечки рядом. Сдружились.



Еще в семинарии владыку Зосиму называли «старцем», потому что он имел дар любви к людям, всегда мог найти слово утешения, укрепить, незаметно направить на правую стезю. Его уже тогда все любили за кротость, любовь к ближним своим, мудрость. Игорь и мне помог укрепиться в намерении идти в монашество, определиться с духовником. А сам он в своем монашеском призвании не сомневался.

В семинарии мой друг понуждал меня к подвигам: «Давай целую ночь помолимся Господу!» – и мы до утра поклоны клали, молились. И забавные истории вспоминаются. На втором курсе готовились к Великому посту. А мне мама как раз прислала подарок (она рядом с фабрикой конфетной работала) – заготовку настоящего шоколада, из которой потом плитки льют. Он же постный! И мы, как великие «подвижники», первую седмицу ели только шоколад и запивали водой. Кусок съешь, и сыт весь день. Конечно, и с братией делились. Но шоколадный круг оказался здоровым, всем хватало.

Владыка всегда добродушный был, с шуткой говорил, а семинарская жизнь вообще веселая. Хоть и трудов много, но ведь молодые... Вечером один читает, другой поклоны кладет, третий поет, четвертый гири кидает (все же после армии – здоровые!). Кто то свет выключит на минуту, и гиря – об пол! Грохот! Мы жили под царскими чертогами, паркет старый частично повылетал от наших шуток. Подушками кидались. Однажды вечером перед обходом после отбоя (в семинарии порядок строгий – полумонастырский, дежурный проверяет) один семинарист выскочил за дверь, а в этот момент вошел проверяющий, и вдруг в темноте его начинают лупить подушками... Он кричит: «Ребята, вы чего!», свет включил, а все «спят»...

Игорь был по профессии краснодеревщик, очень хорошо резал по дереву делал кресты, панагии, иконочки вырезал в свободное время, он ведь тогда еще служил иподиаконом у епископа Антиохийского Нифонта.

В семинарии рядом с нами сам Преподобный Сергий Радонежский находился, и братия Лавры благой пример являла – видели мы монашескую жизнь, общались с монахами. Все, кто близко сошлись (в том числе будущие епископ Зосима и архиепископ Вятский Марк), в монашество пошли.
Марк, архиепископ Вятский и Слободской1:

С владыкой Зосимой мы вместе поступали в Московские духовные школы. Учились мы в разных классах, но общение было тесным: в те годы, первые годы церковного потепления, каждый поступавший в семинарию проходил очень непростой путь духовного выбора, и это сближало всех нас.

У каждого из нас на пути к служению у Престола Божия было немало препятствий. У меня, например, отец был военным, и я точно знал, что многие искушения были связаны с интересами и деятельностью различных неугомонных служб...

Если говорить о первых впечатлениях от нашего общения, то будущий владыка был открытым, простым, веселым и одновременно отличался особым благоговением к святыне. Господь одарил его любящим сердцем, у него был развитый художественный вкус, – и все эти замечательные качества воплотились в чувстве благоговения к Матери Церкви, к святыне, ко всему церковному Эти качества он проявил на священническом служении, а в полной мере они раскрылись в Якутии, на епископской кафедре.


Актовый зал МДАиС


В Священном Писании сказано, что Бог есть Любовь, что Он сотворил человека по Своему образу и подобию. К этому подобию владыка Зосима стремился всю свою жизнь. Сострадание к людям, соучастие в их жизни было для него естественным и необходимым.
Евгений, архиепископ Верейский, ректор МДАиС:

К тому времени как будущий владыка Зосима, а тогда – Игорь Давыдов, поступил в семинарию, я закончил академию и год или два преподавал в семинарии. Надо сказать, что он запомнился мне буквально с первых шагов. И связано это было вот с чем.

Мы в то время как раз решили, что для семинарского храма надо изготовить несколько скамей, чтобы пожилые люди могли отдохнуть, когда утомились. Решено было эти скамьи сделать прочными и красивыми. И вдруг в первом классе семинарии появляется учащийся, который закончил специальное художественное училище, владеет резьбой по дереву и чеканкой по металлу. Естественно, ему и поручается эта ответственная работа. И надо сказать, Игорь (с помощью других семинаристов) справился с этой работой отлично: резные дубовые скамьи до сих пор радуют глаз в нашем храме...

Монах Зосима после пострига с одноклассником по семинарии Владимиром Копенкиным. ТСЛ. 1991 г.


Игумен Иов (Талац):

В семинарию я поступил в 1988 году. Духовником моим был отец Алексий (Поликарпов), теперешний наместник Данилова монастыря. Как то раз он позвал меня к себе, в храм, где обычно исповедовал, и познакомил с Игорем Давыдовым – будущим владыкой Зосимой. Он нам сказал, что, во первых, благословляет нас дружить, а во вторых – ездить на могилы монахинь Магдалины и Михаилы, духовных чад старца епископа Варнавы (Беляева), и ухаживать за этими могилами. Вот так, на исповеди в храме Иоанна Предтечи, по благословению духовника, и началась наша дружба.

Вскоре, взяв краску, олифу, кисти, мы поехали на кладбище в первый раз. А очень скоро эти поездки стали постоянными. Мы уже бывали не только на могилах матушек монахинь, но и старца Варнавы Гефсиманского (он тогда еще не был прославлен), и отца Алексия Зосимовского. Всего же на кладбище было похоронено тридцать сорок православных подвижников. И на всех могилах в каждый наш приезд мы старались зажечь лампадки.

Бывали такие дни, когда мы сразу после занятий, часа в два три, уезжали на кладбище – и часов до девяти вечера ходили по могилам, зажигали лампады, пели «Вечную память». И такая радость была на душе, такой мир и покой, что в темные осенние вечера совсем не было страшно.

Старца Варнаву Гефсиманского мы особенно просили, чтобы он помог нам стать монахами, чтобы упросил за нас Преподобного Сергия, чтобы утешил нас. Ведь у него и на могилке было написано: «Утешитель»...

И вот в ноябре, в день памяти Иоанна Златоуста, меня вызвали на Собор в монастырь. Прихожу – а там уже сидят будущий владыка Зосима и будущий отец Антоний. В тот же день нас троих взяли в монастырь и мы переехали с вещами. Мы ходили на службы, радовались, но получилось так, что нам почему то долго не давали подрясников. Обычно приходящим подрясники благословляют уже через месяц, а у нас этот срок растянулся месяца на три. Мы уже было начали унывать, но скоро пришло и утешение: нам вручили подрясники, и не просто вручили – а у мощей Преподобного Сергия.

С владыкой мы жили в одной комнате. Был у нас один обычай, с которым связано некое искушение, сейчас уже немножко смешное. Каждую ночь, примерно за четверть часа до полуночи, мы вдвоем вставали перед иконами, делали поклоны и пели «Се Жених грядет в полунощи».

Так благочестиво все продолжалось недели две три, а потом мы взяли и... поссорились. Приходим к батюшке Алексию, жалуемся друг на друга. А он отвечает: «Если не умеете жить мирно, значит, не готовы вы еще петь то, что поете». Пришлось нам смиряться, просить друг у друга прощенья, так как обычая своего мы оставлять не хотели.



Вместе мы прожили месяца три или четыре, потом нас расселили по разным кельям, но дружба все равно осталась. Хотя по характеру мы были совсем разные: он – спокойный, выдержанный, я – более импульсивный. Тем не менее, это внутреннее единение было очень сильным. Отец Кирилл (Павлов), когда видел нас вместе, всегда вспоминал песню «Мы с Тамарой ходим парой». Бывали мы друг у друга дома, общались с родителями, вместе ездили в паломничества по России.

Однажды, это было в 1990 году, он спросил, бывал ли я в Дивееве. И узнав, что я не был ни разу, предложил поехать. Надо сказать, что в это время, советское время, в Дивееве еще не было монастыря. Но жила там старица, матушка Маргарита (Лактионова), в свое время отсидевшая немалый срок в тюрьме и хранившая все вещи преподобного Серафима, которые мы сейчас знаем. И владыка Зосима был с ней знаком.


Архимандрит Кирилл (Павлов)


Матушка жила неподалеку от монастыря, километрах в трех, в маленьком домике в Дивееве. Мы нашли этот домик, стучимся, открывает келейница Людмила и впускает нас. А надо сказать, что в дорогу мы с собой взяли продуктов – консервы, шоколад – и по дороге рассуждали между собой о том, как поделим всю эту снедь: одну банку консервов матушке, другую – себе; одну шоколадку матушке, другую – себе...

И вот нас впустили, матушка накрыла на стол, стала нас угощать, стала рассказывать о преподобном Серафиме, надевала нам на головы чугунок Преподобного, который у нее хранился... А потом сказала келейнице: «Закрой дверь, сегодня у меня дорогие гости, я больше никого принимать не буду». И мы просидели у нее не меньше шести часов. Сейчас я думаю, что такой прием был во многом из за владыки, из за его чистой и праведной жизни. Наверное, она уже тогда в одном из молодых послушников прозревала Духом Святым будущего епископа.

За столом зашел разговор и о святости и прозорливости. И матушка очень своеобразно и ненавязчиво показала нам, что такое прозорливость. Она сказала: «Ох, да про меня тоже говорят, что прозорливая. А какая я прозорливая? Ну идут ко мне двое, да говорят меж собой, мол, одну консерву матушке, а другую – нам, одну шоколадку матушке, другую – нам...»

Потом мы пошли с ним по канавке, читали 150 раз «Богородице Дево, радуйся». На соборах тогда березы росли, все было разрушено. А в середине канавки – дискотека: пляски, вой, дикие крики. А мы шли и молились...



Когда мы к матушке приехали в подрясниках, она на это обратила внимание. А ехать в подрясниках нас благословил батюшка Кирилл, и мы ей об этом сказали. Она говорит: «Это хорошо, это свидетельство, что монахи еще живы. Так и ходите всегда. Только надо будет пострадать за это...»

Я про себя подумал – а что страдать то?.. В общем, усомнился. А через несколько дней уехал на Кавказ, помогать строить келью отцу Рафаилу. И там меня побили – именно за мою монашескую одежду. За бороду таскали, оскорбляли, – тут то я и вспомнил матушкины слова...



Эмма Михайловна, мама владыки:

Он позвонил нам и сообщил о своем желании стать монахом. Я спрашиваю: «А ты подумал? Ведь это тяжелый крест», и он ответил: «Уже поздно. Я принял решение». Мы понимали и поддерживали сына. Часто ездили к нему в Загорск, в Троице Сергиеву Лавру.


Семинарист Игорь Давыдов с сестрой и отцом


Протоиерей Димитрий Иванов:

Мы вновь встретились с Игорем лет пять спустя, в самом конце восьмидесятых. Приехав к Преподобному Сергию, приложившись к святыням, я решил зайти и в Академический храм. А он в это время пел на клиросе. Так я снова его увидел. После службы тепло поговорили и таким образом вновь восстановили общение. Теперь, всякий раз бывая в Лавре, я старался заглянуть к нему и побеседовать.

Вскоре он был пострижен в монашество. Встречи наши опять стали реже. Лишь изредка я встречал его, идущего со службы или с послушаний. Все такой же светлый и радостный, хотя уже тогда его начали посещать немощи. Но он говорил, что так и должно быть: «Мы, современные христиане, несовершенны. И если уж кто то встал на путь отречения от мира ради Христа, он должен потерпеть какие то болезни и хотя бы таким образом восполнять свои недостатки»...

С сестрой Ириной и братом Андреем. 1990 е гг.


Андрей Давыдов, родной брат владыки:

Когда мы жили в Москве, а он учился в Семинарии, мы несколько раз ездили к нему в Лавру – с родителями, с друзьями. И он устраивал для нас экскурсии в их знаменитый ЦАК (Церковно археологический кабинет), и сам был нашим экскурсоводом. Экскурсии эти производили на нас большое впечатление.

Потом, когда его перевели насельником в Данилов, мы старались бывать у него несколько раз в месяц. Не знаю, возможно, наше семейное общение с его стороны и было в какой то степени миссионерством, катехизацией, но... Для меня главная его черта как священника была мягкость. Деликатность. Не было насилия с его стороны, которое, чего греха таить, иногда встречается в батюшках, особенно – молодых. Он не толкал нас к вере, он к ней привлекал собственным примером.

И привлек. В 1989 году, когда я закончил 10 й класс, мы пошли креститься – я, сестра Ирина, несколько наших друзей. И пошли не потому что все идут, не потому что это модно, а потому что осознали: это нужно, это необходимо для души. А крестились мы (по совету отца Зосимы) в храме Воскресения Словущего у отца Геннадия Огрызкова. А потом родители повенчались...


Венчание. 4 октября 1992 г.


Эмма Михайловна:

Мы венчались в 1992 году после тридцати лет семейной жизни. Сын позвонил: «Мама, вам надо обвенчаться, я уже кольца заказал».


Василий Семенович, отец владыки:

Обвенчать нас была его идея. Эмма говорит: «Я то согласна, но как отец?» А мне незадолго до того рассказали, что это за Таинство, в чем его смысл. И я отвечаю: «Сейчас я с удовольствием». Единственное, просил, чтоб народу было поменьше – я в этом смысле стеснительный. Но все прошло отлично. Венчали нас на Юго Западной, в храме Архистратига Михаила. Отец Виктор Клиндухов венчал, отец Зосима ему помогал. Я говорю: «Надо же, дети своих родителей венчают...»



Александр Сперкач:

Семинарист Игорь Давыдов стал моим крестным. Я тогда уже сам пришел к мысли, что нужно креститься, но как то не мог сообразить, к кому обратиться по данному ответственному делу. Только подобная мысль утвердилась в моей голове, Игорь при первой же встрече спросил, крещеный ли я? И тут же предложил себя в крестные.


Тихон, епископ Подольский:

Господь меня привел в духовную школу в 1987 году, а через год я имел радость познакомиться с Игорем Давыдовым. Студентами семинаристами мы жили очень дружно. В нашей среде очень быстро проявились люди с устремлением к монашескому деланию. И Игорь, и я, и многие другие ходили на братский молебен, на братскую трапезу как бы примеряясь к будущей монашеской жизни.

Он отличался необычайным добросердечием, скромностью, кротостью, то есть таким добротолюбием, которое никогда не встретишь в среде мирской, да которое нечасто бывает и в среде семинарской. Он был не лишен и чувства юмора, но даже и юмор его был кротким. И несмотря на то, что учились мы с ним в разных классах, мы были очень дружны.

К нему всегда тянулись люди, которые находили в нем то, чего не могли найти у других. Именно духовное устроение привлекало к нему.

Монашеский постриг он принял раньше меня. Спустя некоторое время и я смог осуществить ту мечту, которую имел с детства – стать монахом. И как бы дальше ни разбрасывала нас жизнь, те первые годы, семинарские годы, стали основой наших будущих отношений и фундаментом, на котором каждый из нас с помощью Божией старался строить свою судьбу...
Игумен Иов (Талац):

В монастыре мы с владыкой, конечно, общались много. Очень любили говорить об Иисусовой молитве, советовались, делились прочитанным, говорили о том, как бороться со страстями, которые молитве мешают. И хотя у нас было полное равенство в отношениях, я считал, что он больше меня знает и любил с ним советоваться, задавать вопросы. Я помню, он говорил, что Иисусова молитва – это труд, упорный труд, но успех ее зависит только от милости Божией. И благодать Свою Господь дает только при условии, если ты ни словом, ни делом не обидишь своего ближнего.

Он мне рассказывал, что однажды Господь даровал ему благодатную молитву и она шла долгое время, но... но в конце концов потерялась именно потому что он проявил какое то невнимание к брату. Причем, поскольку молитва есть дело внутреннее, то и проявление этого невнимания тоже было не внешним. Внешне владыка никогда и никого не мог обидеть. Но иногда достаточно даже подумать о ближнем с неудовольствием, чтобы благодать Божия отступила от тебя, а молитва потеряла свои крылья...

На беседы к батюшке Алексию мы ходили два три раза в неделю, и он принимал нас для подробного разговора. Проблемы мы обсуждали вместе, сразу вдвоем. Батюшка сидел посередине, мы по бокам, и мы задавали ему свои вопросы. Батюшка или сразу давал нам ответ, или советовал, какую книгу надо прочесть, кто из святых отцов говорит на эту тему.

В монашество нас постригали вместе, под великомученицу Варвару. Первым полз владыка Зосима, вторым я, третьим – отец Антоний. Но постригали нас в обратном порядке и получилось, что старшим стал отец Антоний, вторым я, а третьим – владыка Зосима. Таким образом, монашеский день рождения у нас троих общий. А потом по лаврской традиции мы три дня находились в алтаре храма. В это время мы старались не спать, читали Евангелие и Псалтирь всю ночь напролет, по очереди. И помню, в какой то момент я очень устал и уже не мог читать. И тогда владыка взял на себя мою очередь и читал Псалтирь за меня...

* * *

Очень он любил собирать мощи святых. И это было не коллекционирование, а проявление любви к святому. Он сам делал мощевики для этих мощей – и для Данилова монастыря, где он тогда был насельником, и для своих друзей, и для себя. Как то раз он заказал для меня серебряный мощевик и практически сам оплатил его изготовление. А это было очень недешево, да и денег то у нас, как у монахов, никогда не было.

Весной 1992 года нас рукополагали в иеродиаконы. Меня на неделю раньше, его позже, но сорокоуст мы служили практически вместе. И во время этого сорокоуста был случай, которым владыка Зосима поделился со мной, но запретил кому то еще открывать. И делаю я это только теперь, после того, как он ушел. Вот что было.

Однажды, когда мы служили Литургию, он видел как во время Евхаристического канона внезапно разошелся потолок, с неба упал луч (если не ошибаюсь, розового цвета), и луч этот осветил престол, Дары, всех стоящих в алтаре, а потом разлетелся по всему храму, по всем, кто в нем был...

Похожий случай с ним произошел и когда его рукополагали во священника. Когда Святейший Патриарх читал над ним молитву, сильный луч пронизал все его тело – и слезы потекли градом. Слезы какого то великого покаяния, осознания своей худости и величайшей милости Божией к тебе, грешному...
Владыка Зосима:

Наступило время, принесшее немалые смущения. Когда я подал прошение в Лавру, оно больше года лежало без движения. Из академии и семинарии никого не брали в число монахов, был такой сложный период. А в то же самое время меня настоятельно звали в Данилов монастырь. Я написал батюшке Иоанну (Крестьянкину) письмо о своих душевных сомнениях. И получил ответ: «Не волнуйся, молись, Господь, Матерь Божия и Преподобный Сергий сами все устроят». После этого письма прошло недели две – меня вызвали на собор и определили в число послушников Троице Сергиевой Лавры...

Инокиня Евфросиния (Миронова):

Владыка любил общение с пожилыми монахами и священнослужителями. Он впитывал, вбирал от них церковные традиции.

Когда Игоря приняли послушником в Лавру ему дали послушание келейника у схиигумена Селафиила. До схимы отец Селафиил был Зосимой. И владыка впоследствии говорил, что свое монашеское имя он получил за молитвы схимника. Батюшка очень радовался, когда постригли его келейника и говорил: «Мы с тобой теперь два Зосимы».
Игумен Иов (Талац):

Вспоминается один случай, который сейчас уже можно рассказать, называя имена действующих лиц. Случился он с владыкой Зосимой, когда он еще был послушником Игорем. Как то его послали с поручением к отцу Крониду, позже ставшему епископом на Украине (он скончался через два года служения на епископской кафедре). А батюшка Кирилл очень строго учил нас, как нужно входить в монашескую келью. Постучать один раз, два, три – и если брат не открывает и не отзывается – смиренно уйти. Ведь мы не знаем, что в это время происходит за дверью кельи.


Схиигумен Селафиил. ТСЛ. 1988 г.


Епископ Кронид (Мищенко)


Послушник Игорь так и сделал: постучал раз, другой, третий. Никто не отозвался, но оказалось, что дверь открыта, и Игорь ее чуть чуть приоткрыл. И увидел, как архимандрит Кронид молится перед иконами, но молится, стоя не на полу, а оторвавшись от земли...

Игорь тут же ушел, а чуть позже пришел к отцу Кириллу и все ему рассказал. И батюшка велел ему молчать до поры до времени. И об этом знали только владыка Зосима, батюшка Кирилл и я – и все молчали, пока были живы участники этого события. Но сейчас, я думаю, уже можно об этом сказать. Ведь это хоть немного, но приоткрывает смысл монашеской жизни. Кто то из преподобных говорил, что в последние времена явных чудес не будет, но в сердцах людей до конца мира будут совершаться великие чудеса...


Александр Сперкач:

В первой половине 90 х у меня с ним, по одному случаю, был разговор о левитации. Зосима сказал, что его данное явление нисколько не удивляет, – он сам его видел у одного монаха во время молитвы. В подробности не входил.


Игумен Евграф (Меметов):

Мы познакомились в 1988 году. После пожара в Академии (в сентябре 1986 года) прошло около двух лет. Мы, молодые монахи, студенты Академии, ходили молиться в Смоленский храм. Обстановка самого храма и его алтаря была довольно скудной и случайной. И потому назрела проблема: для этого маленького и тесного храма надо было изготовить своими силами удобную и практичную мебель. А начать надо было с профессионального эскиза.

И вот нам прислали в помощь семинариста Игоря Давыдова. По профессии он был краснодеревщиком. Начал он, действительно, с эскиза – и сразу было видно, что человек понимает проблему и видит пути ее решения. Он сделал очень интересный проект и с помощью своих товарищей воплотил его в жизнь.

Уже в этом деле проявилось качество, которое было присуще ему всю жизнь – творческий подход к любому делу. И хотя это, конечно, был коллективный труд – во многом благодаря именно его вкладу все закончилось успешно и мебель до сих пор сохранилась и исправно служит всем нам.

Если же говорить об особенностях того времени – то было много энтузиазма, много христианской ревности, много любви к Божьему храму и бескорыстия. Не во имя наград мы работали, а во славу Божию. В 80 е годы был очевиден в обществе духовный подъем, поэтому и в семинарию приходили люди горячие, люди одухотворенные, которые ощутили призвание и прекрасно понимали, куда и зачем идут. Да и преподаватели у нас в то время были еще старой школы, старого благочестия, поэтому общаться всем нам было легко и естественно.

Когда мы заканчивали академию, на нашем курсе было 22 монаха! И большинство из них – священники. Сейчас на выпускных курсах – 2 3 монашествующих. Я говорю это не в обиду – я вспоминаю, какое было время. Время духовного подъема. Сама атмосфера подталкивала людей к подвигу. И в такой атмосфере духовно формировался будущий владыка Зосима.


Игумен Иов (Талац):

И еще один случай, который с ним произошел. Однажды он приехал домой, а у папы собрались гости, и один человек был офицером КГБ. Когда он узнал, что отец Зосима – монах из Лавры, то очень заинтересовался. И говорит: «Что вы там ерундой занимаетесь, что вы можете? Вот мы можем. Хочешь, я на тебя посмотрю и заставлю делать, что я хочу?»

Он посадил его напротив себя и начал гипнотизировать. Это была действительно какая то сила влияния, давление, смущение помыслов. И тогда отец Зосима начал читать Иисусову молитву. Вначале она шла с трудом, но постепенно он собрался, начал молиться сердечно – и не только за себя, но и за этого бедного раба Божия. А офицер напрягался, краснел, а потом опустил руки и сказал, что сегодня у него что то не получается...
Инокиня Евфросиния (Миронова):

Однажды в Лавре Игорь очень сильно заболел воспалением легких и несколько дней лежал один – ни еды, ни питья некому было подать. Только дня через два или три спохватились, что его нигде нет и зашли к нему. А он уже готовился к смерти.

Владыка часто говорил, что тяжело болеть он начал именно в Лавре после пострига и что монахи, особенно молодые, всегда болеют, и болезни эти служат умерщвлению плоти. Надо заметить, что из за сильного бронхита его даже не сразу смогли рукоположить в диакона.
Протоиерей Сергий Николаев:

Мы познакомились в Троице Сергиевой Лавре, когда Игорь Давыдов еще был послушником. Этот светлый, улыбающийся человек сразу запоминался и располагал к себе. Он никогда не пытался выпятить напоказ себя, свое «Я», зато всегда был настроен на собеседника, всегда внимание свое искренне отдавал другому человеку. На первом месте у него всегда был ближний, а он сам – всегда на втором, даже на последнем...

Кажется, все это такие простые истины, что тут сложного? Но кто хоть изредка пробовал «возлюбить ближнего как самого себя» – тот прекрасно знает, что эти «простые истины» даются очень часто неимоверным духовным трудом и кровью сердца. Вот и у него за этой светлой улыбкой стояла огромная внутренняя работа и высокая человеческая культура...
Инокиня Елисавета (Соломахо):

Мы встретились в 1991 году в Троице Сергиевой Лавре, куда группой в восемь человек приехали на какие то курсы по христианской психологии. На курсы не попали, потому что в храме за стоечкой познакомились с послушником Игорем. И своим деликатным разговором, улыбкой, доброжелательностью он так расположил нас к себе (не всю группу а меня и мою близкую подругу), что, оставив эти курсы, мы приехали в Лавру «набраться ума разума».



А немного позже, вернувшись домой, я написала ему первое письмо. И что меня

подкупило – он ответил мне сразу. Я была вообще требовательна – к себе, к людям, всю жизнь искала Истину, но искала ее в людях, а потому чаще всего натыкалась на «нарисованный очаг». И потому его искренность, открытость, готовность помочь так сразу меня привлекли.

Так началась наша переписка...2

Время первоначального воцерковления – прекрасное, но по своему очень сложное. Мучают такие проблемы, которые потом выглядят смешными. Например – как обращаться к собеседнику. И самое удивительное: по его письмам я чувствовала, что он ощущает и понимает даже эти проблемы. И это было для меня удивительно, походило на чудо Божие.

Вскоре мне удалось снова вырваться в Лавру. На этот раз я привезла с собой двух своих сыновей, рассчитывая, что и они обратятся к Богу также быстро, как это получилось у меня. Мой расчет не оправдался, у сыновей был свой путь...

Поездка состоялась осенью, а вскоре послушник Игорь был пострижен в иноческий образ. Но еще до пострига я получила его письмо, в котором он утешал меня в ответ на мои жалобы: «Если с ребятами твоими сразу не получилось – это ничего, не все получается, как нам хочется. Ведь и для взлета нужен разбег, а в духовной жизни все еще сложнее. И здесь молитва матери может очень многое. Проси Господа и Пречистую Его Матерь – Она наша Заступница, может Сама "взыскать и спасти погибшее"».

После его пострига на Рождество я приехала в Лавру, к своему духовному отцу, но увидеться с монахом Зосимой не смогла – он был в затворе, они это называли «перебаливает после пострига»...

Тогда у меня по мирским меркам было все: родители, семья и дети, замечательная работа (я преподавала в техникуме, меня очень любили мои студенты). Но после первых поездок в Лавру и его писем я вдруг ощутила, что здесь, в Лавре, я наконец нашла свой настоящий дом и настоящих родных...

И у меня было желание бросить все и улететь в этот новый духовный дом. Человеком я всегда была целеустремленным, послевоенное поколение (мы все готовили себя к подвигу!), а потому я даже не умела плакать. Но когда он меня провожал – вынес большую сумку с продуктами, а потом долго смотрел вслед – у меня непрерывно текли слезы. Но эти слезы были не слезами скорби, а слезами радости и внутреннего очищения.

Поэтому я могу сказать, что именно он научил меня плакать обычными человеческими слезами...


Ирина Клиндухова:

Мы познакомились в 1988 м, когда они поступали в семинарию. Тогда я еще не думала, что выйду замуж за Виктора Клиндухова, относилась в суженому просто как к одному из знакомых. Друзья его относились ко мне так же, не без любопытства, конечно. Игорь же со мной разговаривал очень серьезно и уважительно, как с будущей женой своего друга, чем меня сильно смущал. Но вскоре все встало на свои места.


В гостях у семьи Клиндуховых


Мы поженились, и близкие мужу люди стали друзьями и мне. Прежде всего это были будущие владыка

Зосима и иеромонах Никон, тогда еще Костя Пашков. Была интересная закономерность: у всех троих дни рождения следовали друг за другом с интервалом в две недели.

Ребята учились в семинарии, у нас рождались дети. Общения были частые, радостные и содержательные. Беседовали, рассуждали, делились мыслями.

Потом друзья стали послушниками, монахами, ушли с батюшкой Алексием в Данилов монастырь. Видеться стали редко, но внутренне остались рядом, как и сейчас, когда они оба уже отошли ко Господу.

Отец Зосима уже тогда выделялся своей цельностью и масштабностью, надмирностью какой то – даже в частностях, в мелочах. Никаких обид, претензий, тени высокомерия не было.

Но знала я его грозным и непримиримым, когда речь шла о людях, предавших Бога ради своей выгоды, относящихся пренебрежительно к святыням. Наше же общение с ним было спокойным, теплым, поднимающим...


У схимонахини Анны (Тепляковой). 1995 г.


Игумен Евграф (Меметов):

Люди того времени отличались цельностью. Они понимали, что делают и зачем. У нас говорят, что даже стены лаврские исправляют и направляют человека. Сама среда, сама близость к Преподобному Сергию «переплавляет» личность, и из сердца уходит постепенно мирская шелуха.

У Игоря Давыдова этот процесс очищения (для многих весьма болезненный) проходил легко еще и потому, что сам он был человеком мягким и искренним.

Его влекли святыни, он перед ними благоговел. Интересовался старчеством, много читал об этом и часто говорил. Он легко впитывал знания и, в то же время, усваивал их творчески.

Почему я говорю о творчестве? Да потому, что и вся христианская жизнь по сути своей есть творчество. Нельзя ведь воспринимать христианство только как учение, набор правил. То есть, можно, конечно – но ничего хорошего из этого не получается. Чтобы христианство стало твоей жизнью, именно твоей – ты должен творчески пережить, переварить все полученные знания. И тогда у тебя появляется возможность войти в иную жизнь...

Даже сама молитва является творчеством. У епископа Феофана Затворника есть удивительное замечание о том, что к молитве надо подходить творчески. Что это значит? А это значит, что любая, самая простая наша мысль о Боге – уже является молитвой...

Духовное творчество – это не просто писать иконы или духовные стихи. Духовное творчество – это особое видение мира. И такое редкое видение было у владыки Зосимы.
Владыка Зосима:

Я приезжал в Псково Печерский монастырь, когда уже стал насельником Троице Сергиевой Лавры. Отец Иоанн, конечно, был уже старенький, но еще бодрый. И никогда не забыть ту любовь, которая из него сквозила.

Я был тогда молодым человеком, совсем недавно прочитал житие преподобного батюшки Серафима, а тут – вот он, живой старец перед тобой. И постепенно в моем сознании образ отца Иоанна как то слился, переплелся с образом преподобного Серафима Саровского. Та же теплота, та же сердечность, та же любовь. И я понял, что именно таким должен быть настоящий монах...

Есть такое выражение: человек никогда не станет верующим, пока не увидит отблеск веры в глазах другого человека. Для меня этот «отблеск веры» в глазах батюшки Иоанна значил очень много. Именно наши встречи с батюшкой побудили меня в выборе жизненного пути, укрепили меня на этом пути, привели по настоящему в Церковь. Ведь желаний то у нас в головеи в сердцах бывает немало, особенно когда мы молоды. Но для того чтобы доброе желание стало жизнью, нужна поддержка. И такой поддержкой стало для меня общение с батюшкой Иоанном.

Успенская площадь Псково Печерского монастыря


Даже внешний образ Батюшки привлекал к нему – образ мудрого и доброго старца, убеленного сединами, его внимательный и любящий взгляд через очки, его мягкая улыбка. Приходя к нему, ты знал, что этот человек может утешить тебя, может поддержать, может принять на себя твою душевную боль...

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница