В воспоминаниях и документах



страница14/29
Дата22.04.2016
Размер3.05 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   29

Б.Г. Могильницкий




ВСПОМИНАЯ ПЕРЕЖИТОЕ



Не стану уверять, что с детства мечтал поступить на историко-филологический факультет, но по мере необходимости самоопределяться я все более связывал себя с историей, потому что увлекался историей, очень много читал еще до университета, меня интересовали исторические события, личности, так что когда окончил школу, колебаний в этом смысле не было.

Помню в какой-то газете на первой полосе большое фото – там девушка сидит перед большой книгой, на которой написано «История». Это был осознанный выбор. Меня интересовала либо история новейшего времени, либо современная история СССР.

Начнем с 1946 г., когда в конце августа я впервые появился в Томском университете. Тогда недавно был опубликован, говоря современным языком, рейтинг советских университетов, Томск там значился на 3-м месте после Московского и Ленинградского университетов. Это и повлияло на мой выбор, я приехал в Томск из Барнаула. Но в отношении к университету я испытал разочарование, потому что первые впечатления о Томском университете носили очень противоречивый характер. С одной стороны, это потрясающий главный корпус, роща университетская. Я помню первый раз, когда я увидел университет, уже осенью, когда осыпались листья, и он просматривался весь, я поразился красоте университета. А с другой стороны, та убогость преподавательского состава, которая была в это время. Я имею в виду тех преподавателей, которые нас обучали. В своем большинстве, это были люди, которые никак в моем восприятии не соединялись с именами университетских ученых. Это был период, когда ученые из Москвы, Ленинграда, Киева, которые были здесь в эвакуации, уже уехали, а остались люди, которые по нашим впечатлениям, очень мало соответствовали нашим представлениям о том, как должно было строиться университетское преподавание. Не хочется называть фамилии…

Единственным исключением был К.Э. Гриневич. Это был не просто единственный доктор наук, профессор, а ученый с европейским именем, который еще до революции вел раскопки в Крыму, принесшие ему известность, и мы с гордостью видели его имя в Малой советской энциклопедии. Он попал туда как один из крупнейших советских историков. Читал лекции он потрясающе, засыпал нас французскими, немецкими, английскими фамилиями. Он нам преподавал историю Древнего мира, прежде всего античности, и археологию. Самое яркое впечатление  это археология. Читал он в большой аудитории СФТИ (затемненная аудитория, экран), он казался нам почему-то похожим на В.И. Ленина. Была у него подвижность, экспрессия. И читал он, по сути дела, не археологию, в обычном понимании этого слова, а историю искусств, историю античного искусства, и многие мои знания в этой области восходят к его лекциям – колонны, стили в архитектуре античности… Кстати, когда началось послевоенное восстановление университета, Гриневич, выступая на университетском ученом совете, внес предложение проводить археологические экспедиции не на Басандайке, а в Крыму, но это предложение принято не было. Я, как и все, попал под обаяние Гриневича, но очень скоро с археологией у меня пути разошлись.

О первом годе университетской жизни: тяжелый год был в бытовом отношении. Трудно, тяжело жили. Карточная система. Вот штришок: идем мы из столовой на Никитина, 4, голодные, мечтаем. Один говорит: я бы сейчас съел булку хлеба, другой – две. А с нами идет наш старший друг, фронтовик, и говорит: «Эх вы, мечтать не умеете. А вот представляете, сковородка, на ней шкворчит сало, картошка с салом». И так он ярко нарисовал эту картинку, что она осталась для меня как какая-то несбыточная мечта. Рацион питания: главное, это хлеб, пайка, 500 г, – черный, довольно увесистый кусок, мягкий, который съедали сразу. И завтрак – этот хлеб, потом на обед ничего не оставалось! Но можно было покупать на рынке. Магазины были коммерческие, с коммерческими ценами. Я хорошо помню, что там продавались пряники. Запомнил, наверное, потому, что осенью 1946 г. у меня украли карточки. И вот сижу вечером, на следующий день должна быть какая-то контрольная. Сидеть невозможно, вышел, иду мимо Нижнего гастронома, увидел эти пряники, у меня денег на них хватило, и я купил килограмм и слопал их прямо на ходу, целый килограмм.

Вот так и жили. Поэтому очень скоро мы создали коммуну – ярчайшее выражение тогдашней повседневной студенческой жизни. Несколько нас человек было в этой коммуне-комнате – и стало легче жить. Нас в комнате жило по 4 человека.

Фронтовиков было если не больше чем нефронтовиков, то, во всяком случае, 50/50. Набор в 1946 г. был человек 50.

Фронтовики играли большую роль в нашей жизни. Во-первых, они были старше, опытнее, умнее нас и во многом определяли вектор нашей жизни. Во-вторых, за каким-то, может быть, единичным исключением, они стремились учиться, создавали соответствующую атмосферу, которая влияла на нас. Они ясно осознавали, чего хотели.

Из числа этих фронтовиков был наша гордость – Герой Советского Союза Володя Евсеенко, на нашем курсе учился. Славный парень. Он был механиком на танке. По его словам, это было где-то в горах, в конце войны, танк заблудился, а потом, когда выбрался на оперативный простор, увидел большую колонну немцев, и те сразу подняли руки, их и привели в плен. Славный парень, но был весь больной, учиться ему было очень трудно, потом он перевелся в пединститут, который окончил, но вскоре умер. У первого у него я услышал «вражеское радио» – контру, как мы называли. На весь этаж орал: «Голос Америки» или что-то еще – через обыкновенный приемник. Глушить стали позже. Но никаких последствий не было за это.

В-третьих, из песни слов не выкинешь, участь фронтовиков была тяжелой в том смысле, что их хватали. Каждый год. Мы приезжали осенью и кого-то недосчитывались. Причины разные были, но одна из распространенных, это восхваление образа жизни наших врагов. Они ездили, видели. Парень был, моряк, во время войны плавал в США. Рассказывал, что там видел. Разговоры велись тогда в массовом порядке, откровенные разговоры. Для кого-то сходило с рук, а для кого-то нет.

Знаю историю, которую не выдумаешь. Был на нашем курсе парень, которого звали Костя Ломов. Я помню, вся грудь у него была в орденах. Так особо мы с ним не общались. Вскоре он исчез. Потом я начал работать в университете, первый год работаю, в 1955 г. Помню, лекция была в 144-й аудитории, амфитеатром. Прихожу на лекцию, на первой скамье сидит Костя Ломов. Бросились в глаза его металлические зубы. Потом мы вышли, пошли в город, выпили немного, и он рассказал свою эпопею: выбили ему все зубы за то, что Ленина читал, там, в лагере, а били конвоиры: «Как ты, контра, можешь читать Ленина!?». А посадили его по наводке кого-то из своих. Это было.

Вот еще один яркий пример. Был уже довольно пожилой (по моим понятиям) студент, ему, наверное, за 30 было. Я даже фамилию запомнил – Кружков. Мы как-то даже общались, потому что я был старостой группы, в которой он учился. Тоже исчез, тоже посадили, тот пытался добиться правды где-то. Все это было.

Кого сажали: огромнейший диапазон – офицеров, фронтовиков, моряков. Был такой забитый паренек – одно время он в нашей комнате жил – Боря Окунев, еврейский такой паренек, мы голодали, а уж как он с сестрой голодал (она к нему приходила), так уж это вообще представить невозможно. Его посадили, а потом он сгинул.

Сажали всех по 58-й статье – за «антисоветскую агитацию и пропаганду».

Я помню события 1948 г. – деятельность «Лунного общества». Помню даже некоторых членов его, вроде Маринки Тарасовой. Это было литературное, я бы даже, выражаясь современным языком, сказал литературно-эротическое общество. Конечно, там никакой контры не было и в помине, но была такая попытка какой-то свободной, вольной жизни, которая выходила за рамки того регламента, того статуса, который был положен. Но, по-моему, не преследовали их.

А насчет борьбы с космополитизмом в томском исполнении, то самый, пожалуй, яркий пример, когда в 1949 или 1950 г. Ф.З. Канунову вызвали в ВАК – там никак не проходила ее диссертация, которую она еще в Ленинграде защитила. Из Томска за подписью руководства факультета в ВАК пошла подробная характеристика Кануновой как блестящего преподавателя, яркого борца против космополитизма. Она защищала диссертацию по «Московскому журналу», занимала, как тогда говорили, «объективистские позиции», не ругала, как следует кого тогда следовало бы ругать. А поскольку учителями ее были в большинстве случаев евреи, то это тоже усугубляло ее положение. И вот, к чести Томска, я должен сказать, что принципиальная позиция руководства историко-филологического факультета сыграла немаловажную роль в том, что ВАК, наконец, утвердил диссертацию Фаины Зиновьевны.

Еще один штрих на факультете. Я был тогда председателем научного студенческого общества и отчитывался на парткоме университета как раз о работе НСО в современных условиях. И вот член парткома (вдумайтесь – Абрам Михайлович Лейкин) задает мне вопрос: «А как вы боретесь с космополитизмом?» А я отвечаю, что нет у нас космополитизма. «Как нет? Везде есть, а у вас нет?» Вообще надо отдать должное нашим факультетским отцам-основателям – очень достойно они себя вели в этой непростой ситуации. В особенности показательным является следующий пример.

Осенью 1949 г. приезжает в Томск И.М. Разгон, причем приезжает с клеймом космополита. А у меня тогда уже сложились довольно неформальные отношения с А.И. Даниловым. Я иду с ним вдоль университетской рощи. Как раз буквально перед этим появилась в «Правде» огромная статья на два подвала, которая бичевала уже не просто космополитов, а именно Разгона. Мы, естественно, все прочитали это, тогда, в отличие от теперешних студентов, газеты читали. Я, так подпрыгивая, говорю: «А правда, Александр Иванович, к нам едет космополит Разгон?». И вот он остановился, и я навсегда запомню эту интонацию, так строго посмотрел на меня и погрозил пальцем: «Запомни, к нам едет лауреат Сталинской премии, профессор, коммунист Израиль Менделевич Разгон!». И я думаю, это было сказано не только для меня, но и для того, чтобы я сразу оповестил об этом всех, создал бы в общежитии соответствующую атмосферу. И действительно, его встретили здесь, я бы сказал, бережно, помогая пережить эту очень тяжелую травму. Другое дело – история с Р.Е. Кугелем.

Р.Е. Кугель, я думаю, пострадал прежде всего из-за своего, позволю себе сказать, тщеславия, из-за своего языка. Кугель был малоприятный человек, бундовец в свое время, правда, потом он быстро сориентировался, в 1930-х гг. очень активно работал по партийной линии. Потом оказался в Томске, где сразу повел борьбу за чистоту партийной линии, боролся с Гриневичем, все время разоблачал его. Формально, на том основании, что тот не марксист, что он читает лекции, далекие от марксизма и все такое прочее, а вот истинный марксист это и есть Р.Е. Кугель. Читал он лекции очень ярко, хотя что он там говорил, по сути, мало чего полезного было сказано. Например, такие перлы: у Маркса была красивая жена и он ее ревновал, и когда к ним в гости приходил Гейне, он не мог работать, все время заскакивал, смотрел, чем они там занимаются, ну, и подобные вещи. Хотя, у него иногда бывали прозрения: когда, например, победила революция в Китае, он предрекал, что еще не известно, по какому пути пойдет Мао. Вот такими вещами были украшены все его лекции, и все это постепенно создавало ту гремучую смесь, которая и привела к его аресту, что было, конечно, несправедливо, и доля вины факультета здесь имеется. Его осудили на традиционные 10 лет, но выпустили быстро, где-то в году 1955-м, по-моему, потому что стоял вопрос о его реабилитации. И позже Зоя Яковлевна, она была председателем ГЭК, в Уфе, в Башкирском университете, встретила его там, он ездил туда устраиваться на работу.

С Гриневичем была проблема, скорее и с так называемым «низкопоклонством», и с его «объективизмом». Ему срочно пришлось уехать. Ю.В. Куперт говорил, что большую роль в том, что Гриневич легко отделался, сыграл его отец (Куперта) – в то время он был председатель Томского облисполкома.

А.П. Дульзон тоже пострадал от космополитизма, но как немец, а не за какую-то деятельность, находился, как говорится, под гласным надзором. Он нам читал лекции – сядет на стол, начинает читать «Введение в языкознание», довольно скучно, признаться.

Факультет не проявил собственной инициативы в борьбе с космополитизмом, потому что во главе его стояли такие люди, как Данилов, Бородавкин. Я не знаю, можно ли их назвать либералами, но это были люди очень социально ответственными, социально разумными, и нас этому учили.

Я начну с перечисления тех людей, которые начали работать на факультете в 1940-е гг. Это были А.П. Бородавкин, А.И. Данилов, П.В. Копнин, Н.А. Гуляев, Н.Ф. Бабушкин, И.М. Разгон и самая молодая, и, к счастью, еще активно работающая – Ф.З. Канунова. Я назвал здесь историков, филологов, философов. Это были, на мой взгляд, используя известное гумилевское выражение, пассионарии, которые за короткое время, с конца 1940-х гг., радикально изменили жизнь факультета, превратив его в крупнейший центр гуманитарного образования не только Томска, но и всей Сибири, потому что очень многие преподаватели и Дальнего Востока, и Восточной Сибири так или иначе были связаны с факультетом, с его крупнейшими представителями, работали в русле тех новаций, которые были у нас.

Эти люди заложили основы гуманитарного образования и гуманитарной науки в Томске.

Вспоминая это время и этих людей, я бы хотел отметить, прежде всего, такие их качества, как доброжелательность, в сочетании с высокой требовательностью и друг к другу, и к студентам, высокие нравственные принципы, которыми они руководствовались, высокие этические нормы и в своих взаимоотношениях, и в создании той творческой атмосферы, которая существовала в это время в университете, на нашем факультете в частности.

На факультете были представители разных научных гуманитарных школ страны – москвичи и ленинградцы. Каждый привез из своих вузов частичку своей среды обитания. Но я не думаю, что это как-то значительно сказывалось, за исключением красавца-одессита А.П. Бородавкина, который не только занимался наукой, но и был волейболист, баскетболист, бильярдист прекрасный, сердцеед. А в смысле научных каких-то различий я не могу сказать о них. Были общие принципы, которые предполагали широту подхода, не замыкаясь на какой-то конкретной теме, будь это Даниловское «фогство», или у Бабушкина – он открыл новую редакцию лермонтовского «Маскарада», т.е. темы как будто частные, но они рассматривались в очень широкой научной перспективе.

Междисциплинарным был характер той атмосферы, которая создавалась на факультете. Мы ходили на лекции к филологам, они  к историкам. Учебная программа исторического отделения включала в себя некоторые филологические дисциплины. Немного, но включала: вся русская литература, была отдельно советская литература. Эти курсы были обязательными. А по желанию ходили на публичные лекции, которые читали филологи. Я помню, бегал на лекции Бабушкина. Филологи бегали на лекции Данилова.

(К вопросу о том, почему сейчас нет той связи между историческим и филологическим образованием): Я считаю это одним из отрицательных последствий той специализации, которая, будучи закономерным явлением в развитии каждой науки, объективно ведет к определенному обособлению этих наук. Вы посмотрите, ведь этот процесс обособления затрагивает даже кафедры одного и того же факультета. Одна из задач современного научного подхода, мне кажется, заключается в преодолении такой разобщенности, разъединения. Отсюда междисциплинарные исследования, но они ведутся часто на уровне сугубо научном. Мы пользуемся часто методами филологов, философов, социологов, а личные контакты очень недостаточно в этом плане развиты.

Сейчас должны быть какие-то моменты, сближающие эти две отрасли гуманитарного знания. Какие-то моменты, сближающие сначала кафедры, потом и факультеты, очевидно. Я вот думаю о восстановлении методсеминара, который на первом плане объединял хотя бы все исторические кафедры, а если дело пойдет, то можно привлекать и филологов. Может, с будущего года мы начнем.

Потом учтите такой факт: постарение факультета. Ведь когда приехал Разгон, ему было 45 лет, и он казался всем стариком. Но к этим годам он уже был лауреат Сталинской премии, одно это только чего стоит. А сегодня 45-летние едва ли не молодые сейчас.

У меня то время, прежде всего, запомнилось тем, что я встретил Александра Ивановича. Я, как сегодня, помню, навсегда это у меня осталось в памяти: начало сентября 1947 г., пересменка, мы бежим на лекцию, спускаемся с третьего этажа на второй. Вдруг нас перегоняет какой-то фронтовик, в гимнастерке офицерской, сапогах, очень симпатичный на вид. Девушки по ходу уже заглядываются на него. Думаем все, что новый студент-фронтовик. Но он вдруг вбегает на кафедру и начинает лекцию, которая меня, да и многих, покорила и определила мою специализацию. Не потому, что я любил Средние века, а потому что захватил меня Данилов. Тем более, что он у нас был куратором группы, по тогдашнему выражению, партприкрепленный. Одновременно был замдекана факультета, секретарем партбюро, кем он только не был. Сразу же открылись какие-то перспективы, не в карьерном росте (об этом тогда не помышляли и не думали), а в какой-то интересной работе, работе, которая представлялась с выходом на самостоятельное аналитическое исследование. Я до сих пор помню тему своей курсовой на 2-м курсе, которую он мне предложил: «Положение зависимых традентов Санбертинского монастыря по материалам аббата Ирменона как второй источник». А потом, со следующего года, когда прошло разделение по специализации, он начинает вести спецсеминар у нас. Спецсеминар, который он пытался вести по образу и подобию московского спецсеминара. Это латинские тексты, работа с ними. Какие-то самостоятельные изыскания, естественно, крохотные, но во всяком случае это создавало творческую обстановку. Мы понимали, что это действительно наука. В конечном счете как раз это послужило одной из причин того, что семинар в таком виде дальнейшего развития не получил, потому что это была не просто латынь, а так называемая «варварская латынь», со своими особенностями. Ну туго у нас шло с этим. Он помогал, но корифеями мы не были.

Курсовые работы мы писали, только начиная со специализации. На первом курсе я писал только какой-то доклад (по археологии), и все. У нас тогда кружки были научные. Они были на каждой кафедре, они были многочисленные, но, пожалуй, наиболее большими, активно работающими были кружки по археологии (это понятно), на втором месте, на первый взгляд странным покажется, – литературный кружок. Эти кружки собирали много людей, и жаркие споры были. Преподаватели как кураторы принимали участие в этих кружках, но вся работа была на студентах. Темы там поднимались чисто научные.

Я на старших курсах продолжал работать у А.И. Данилова, и он, видимо, в это время как-то экспериментировал и с собой, в смысле направления своей дальнейшей работы, и, соответственно, со мной. Я вспоминаю темы моих курсовых работ, они каждый год были другими. Это была и работа, посвященная немецкому историку П. Рооту, еще что-то, а на 5-м курсе была тема «Энгельс о генезисе феодализма», т.е. все это не было связано с моей дальнейшей работой, так как я после окончания университета получил тему кандидатской диссертации  это был уже русский историк Дмитрий Моисеевич Петрушевский. И сам Данилов, он ведь тоже в Томске проделал значительную эволюцию в этом смысле, поскольку отказался от работы в конкретно-историческом плане, в плане изучения на основании источников, очень богатых (в нашей библиотеке) по раннему средневековью, перешел к историографическим исследованиям. Проделав тоже весьма показательную эволюцию. Первоначально его тема звучала примерно так: «Разоблачение немецких фальсификаторов истории», а в конечном счете это вылилось в тему его докторской: «Проблемы аграрной истории раннего средневековья в немецкой историографии»  совершенно академическое название, – без этих «фальсификаторов» и прочее.

Наша библиотека вообще очень богата источниками и литературой по истории. Я с сожалением должен отметить, что некоторые из тех книг, которые были раньше и которыми я лично пользовался, не сохранились, утеряны.

Относительно моей аспирантуры. Тогда аспирантских мест было очень мало, аспирантуры были небольшие – брали единицами буквально, и не каждый год, места выделялись Министерством персонально каждому руководителю. Как раз в год моего окончания университета А.И. Данилову место не дали, поэтому расчеты на аспирантуру оказались неосуществленными. Получилось так, что сначала меня пригласили на кафедру истории партии (тогда она называлась, по-моему, кафедра марксизма-ленинизма), я без особого энтузиазма согласился, но очень скоро, буквально чуть ли не через несколько дней, А.И. Данилов сказал, что он нашел мне место, договорился с Копниным на кафедре философии, и я, естественно, переориентировался, но не получилось и тут. Не получилось потому, что тогда была система подготовки кадров общественных наук через факультет повышения квалификации в разных городах. У нас Свердловск был центром. И вот в этом году (1951) окончил этот факультет и был направлен в наш университет и именно на кафедру философии Геннадий Михайлович Иванов. Я оказался без места и устроился, не сразу даже, в томское музыкальное училище и там три года работал преподавателем истории.

Затем, по рекомендации опять же Александра Ивановича, меня пригласили в Томскую областную партийную школу, была такая на правах вуза. Она готовила партийные и советские кадры, что-то вроде повышения квалификации. Там учились люди со средним образованием – молодые, но и не только. Там вузовская система преподавания, кафедры, правда, небольшие были, на нашей всего три человека. Круг обязанностей был довольно большой. Я читал всеобщую историю от начала до конца. Но зато не было общественной работы. У меня остались самые светлые воспоминания об этом периоде. Мои слушатели, порой, были намного старше меня. Но как-то быстро у нас с ними возникало взаимопонимание, и когда она была закрыта, в 1955 г., я сожалел, конечно. Здесь я работал всего один год.

После этого несколько недель в мединституте работал на кафедре истории партии, но там я ни одного часа не преподавал, поскольку в сентябре со студентами отправился на с/х работы, а потом встретил тогдашнего декана историко-филологического факультета Зою Яковлевну, на рынке, кстати говоря. Она мне: «Что же Вы не заявляете о себе? Александр Иванович должен о Вас беспокоиться?»

А Данилов в то время был уже в Москве, в докторантуре (с 1954 г.), но связь поддерживал с университетом. Он рекомендовал меня, и я в 1955 г. возвращаюсь в университет. Я очень быстро написал диссертацию, она к этому времени у меня практически была готова, другое дело, что очень долго шел к ее защите – то в Москве были трудности (при всей его помощи). К тому же новое положение появилось, что необходимы публикации для защиты. И пока эти публикации появились, я защитил диссертацию только в 1958 г. Но в аспирантуре я не был. Я официально не был и соискателем, просто работал с Александром Ивановичем.

Пришел я на кафедру, тогда она называлась кафедрой всеобщей истории, которую возглавлял Иван Гаврилович Коломиец, там были и С.С. Григорцевич. Чуть позже появился Б.С. Жигалов, но он был лаборантом.

События 50-х гг. бурно отразились на студенческой, общественной, научной и преподавательской жизни факультета.

Начать надо, наверное, я тут боюсь нарушить последовательность, со смерти Сталина, потому что сразу появились какие-то новые веяния. Еще до этого появляется сообщение о том, что дело врачей было надуманное, провокационное и т.д., их реабилитировали – вот такой штришок, и такие факты, большие, вроде разоблачения Берии, и незначительные, но которые говорили о чем-то новом. Вот, например, прекращение раздельного обучения в школах. И это вызвало что-то новое, появилась какая-то новизна в ощущениях, и ведь не случайно Эренбург публикует свою книгу со знаменитым названием «Оттепель», уже в 1954 г. Так, шаг за шагом шло «размораживание» общества.

И все же ХХ съезд явился громом среди ясного неба. Он привел к резкой активизации общественной жизни, возникновению даже не преподавательского пока, а молодежного студенческого движения и молодых преподавателей, причем первоначальным центром такого движения был пединститут, как это ни странно покажется на первый взгляд. А там были очень интересные люди. Прежде всего, был молодой доцент Юдин, москвич, который имел очень хорошую философскую подготовку. Он был философом, читал лекции, которые производили огромное впечатление на молодежь, именно в силу своей незаурядности, смелости постановки вопросов, и обладал при этом большой общественной смелостью. Там же появилась целая когорта свободомыслящих молодых преподавателей, в числе которых был Ю.В. Куперт. По ним был нанесен удар очень быстро. Уже, по-моему, к середине 1956 г. Юдин был арестован, получил большой срок. Преподаватели эти молодые были изгнаны из института, исключены из партии, им был закрыт доступ в науку, Куперт работал где-то в школе. А.А Говорков пострадал тоже – он работал тогда в институте.

Это одна линия, вторая линия – университетская. У нас начинается сильное комсомольское движение, цель которого заключалась в том, чтобы развить и претворить в жизнь идеи ХХ съезда, чтобы вдохнуть живую струю в застаревшую жизнь. Это была инициатива снизу. Комсомольская организация университета фактически вышла из-под контроля. Там были такие деятели, как Н.С. Черкасов, – это был его звездный час.



Мне трудно изложить последовательность событий, но все же попытаюсь. Сначала была комсомольская конференция университетская, которая шла под знаменем обновления и на которой, вопреки фактическому запрету, который наложила на его выступление секретарь парткома Лилиана Сергеевна Филюлина, он выступил, заявив, что ему нравится все это. После этого прошло комсомольское собрание на нашем факультете под девизом «Эй, товарищ, больше жизни!». С точки зрения настоящего времени, там была крамола не ахти какая. Царило стремление – дайте нам высказаться, дайте нам выразить то, что мы думаем, дайте нам возможность самим за себя отвечать, в конце концов, за самостоятельность комсомола и т.д. В итоге совпали два течения – Черкасов и этот лозунг. И практически параллельно идет расправа над вот этими деятелями комсомола. Там был еще один активный деятель – геолог или географ Швейник. Начинается над ним расправа, Швейника арестовывают, на университетском собрании приняли решение об исключении Черкасова из кандидатов в члены партии и увольнении с работы. Происходят демонстративные обыски. Здесь, на факультете, днем, при всем стечении студентов, на кафедре на нашей, там, где сейчас кафедра новой и новейшей истории, идет обыск, ищут неизвестно что. Обыск у него в комнате в «пятихатке». Всеобщее ощущение, что вот-вот его должны арестовать. Студенты поднимаются в его защиту, стихийно, а любили они его исключительно. Я знаю, многие преподаватели пользовались и сейчас пользуются любовью, уважением студентов, но такого отношения к нему, такой преданной, горячей любви не было ни к кому другому. Стихийно оказывают знаки внимания, подарки ему собирают, и вот идет партбюро факультета, где обсуждается этот вопрос, я был тогда парторгом кафедры всеобщей истории, а парторгом кафедры истории СССР был Г.В. Трухин. Ну, цель этого партбюро – разоблачение Черкасова. Нас, парторгов, ругают, что мы ничего не делали в этом плане, и, соответственно, вменяют в обязанность идти в общежитие, «показывать истинное лицо Черкасова», выполнять, так сказать, линию партии. Доходит очередь до парторгов. Сначала я поднимаюсь и заявляю, что я этого делать не буду, потому что я считаю, что вся история с Черкасовым надумана, и разоблачать его, во всяком случае, не буду. Ну, понятное дело – шум. Секретарь партбюро предлагает строгий выговор – мне и заодно Трухину. Потому что он тоже ничего не делал в этом плане. А Георгий Васильевич (это год 1956 был – еще не прошло и 20 лет после 1937 г.), он чует чем пахнет, у него свежа память была о 37 г., начинает себя спасать, а заодно и меня. Тогда у каждого парторга были дневники (нас заставляли вести дневники парторга – я ничего не вел, а Трухин вел). «Вот смотрите, – говорит он и начинает зачитывать – я всегда был против всего этого, читает: такой-то день, собрание «Эй, товарищ..!», я сказал, что я против этого собрания, Плотникова назвала меня дураком». Тут, конечно, хохот, про наш выговор забыли, и нас с Богом отпустили. Но такая ситуация продолжалась достаточно долго, Черкасова не посадили, но из университета «вышибли» на завод, студентов некоторых исключили из университета и таким образом все-таки «зажали» их самодеятельность.

Оттепель закончилась заморозками. В определенном смысле, стало хуже, в смысле комсомольской работы, да и партийной, она заформализовалась. Обе организации (партийная и комсомольская) активно работали, но это была работа иного плана. Это была бурная деятельность, но строго в рамках существующего порядка вещей.

О своей научной работе. Когда я писал диссертацию, у меня была всего одна ссылка на Сталина, на «Краткий курс истории ВКП(б)», каким-то образом эта ссылка выпала, и я помню, в Москве, когда обсуждалась диссертация, А.И. Данилов берет ее в руки и говорит: «Вот, смотрите, писалась тогда, а сейчас 1958 г., и ни одной ссылки на Сталина».

Нет, собственно говоря, коренной разрыв с догматизмом тогда, конечно, не произошел. Я когда готовился к защите, читал разные диссертации. Чего только не читал. Например, по историографии средних веков один из авторефератов начинался с ссылки на речь Берии. Помню пять диссертаций, написанных на одну и ту же тему – начало революционной деятельности В.И. Ленина.

В 60-е гг. на факультете появляются и свои диссиденты, конечно, а как без них. Это где-то конец 60-х – начало 70-х гг. Было достаточно громкое дело на факультете, когда была раскрыта и арестована нашими доблестными органами группа Крамаренко. Это были студенты, которые занимались самиздатом и распространением его. Распространяли, в частности, письма Аллилуевой. Это была главная их вина. Вторая: критика строя. Критиковали в разговорах, в комнатах общежитий. Самиздат распространялся достаточно активно, потому что через моего друга Н.Н. Киселева, эти письма дошли до меня, и я их читал, а теперь в качестве декана должен был на них реагировать. Такая вот «загогулина» получилась, говоря словами Ельцина. Я знал, что это не подцензурная, так сказать, литература. Переворота в мыслях особого эти письма не вызывали, а вот интерес – да. Большой интерес, но скорее даже в таком профессиональном плане – расширение своих представлений – и о Сталине, и об окружении его, и обстоятельства его отношений с дочерью, и история ее любви. Делу был дан ход, нас вызвали на прочистку в обком, потом было собрание на факультете. Деканом я стал в 1967 г., ну вот как раз к моему деканству был этот подарочек – либо конец 1967, либо начало 1968. Собрание было бурное, потом «разбор полетов», я при этом пытался сохранить какие-то элементарные нравственные понятия, не давить особо, за что, понятно, сам поплатился, на долгие годы заслужив в партийных инстанциях славу «покровителя диссидентов».

Но перейдем к главному. В эти годы, по нарастающей, факультет обретал свой мощный научный и образовательный потенциал. И, конечно же, лидером здесь являлась кафедра истории СССР. Это чрезвычайно активная деятельность Разгона, который какое-то время, понятно, находился в трансе, потом с помощью своих коллег и прежде всего Данилова пришел в себя и затеял огромное дело – создание истории Сибири. Это была его идея, и здесь он сошелся с Окладниковым. Начинаются поездки, конференции, подготовка материалов, и, видимо, шло какое-то расширение и штатов. Его кафедра становится носителем этих инноваций в развитии исторической науки, вот тогда-то и проявляется роль Томского центра. Хотя в Новосибирске был Институт истории, академгородок, но практически гуманитарным центром во 2-й половине 1960-х – начале 1970-х гг. во многом являлся ИФФ ТГУ. Это все заканчивается выпуском 5-томника «Истории Сибири», затем сразу же новые издания – история рабочего класса, история крестьянства – тоже многотомники.

На ИФФ появляется весьма деятельно работавшая лаборатория истории, археологии и этнографии Сибири.

Другие кафедры, каждая по-своему, но все же пробивали свои пути, становились известными за пределами Томска. На нашей кафедре образовалось достаточно активное ядро: В.С. Гурьев – очень интересно работал тогда, хорошо работал и Каплюк, В.М. Мучник появляется, Г.И. Пелих очень захотела на кафедру к Александру Ивановичу, и тот ее взял со странным условием не преподавать то, что она преподавала, – первобытное общество и этнографию, а читать только древнюю историю, историю древнего мира. Древнюю историю она читала интересно, студенты с открытыми ртами сидели.

Мое деканство. Оно было с 1967 г., потом с перерывом – с 1974 г. (я стал первым деканом ИФ). Ну, что вам сказать, это была немилая работа, я очень не хотел быть деканом. Помню, сидим в партбюро, на меня все давят, соглашайся, я отказываюсь, наконец, Бородавкин мрачно сказал: «Чем скорее согласишься, тем скорее уйдешь». Все засмеялись, я махнул рукой и согласился.

Деканство было, в целом, достаточно спокойным. Я старался вести себя прилично, ответственно относился к своим обязанностям. Удалось сохранить факультет, а опасности были – сокращение штатов – сначала набора, а потом штатов. Это было связано с какими-то бюрократическими играми в Москве. В один не прекрасный день получаем план набора на очередной год, и на ИФ вместо 75  50 человек. Ну, я сразу оценил, что это значит. Меня поддержал тогдашний ректор А.П. Бычков. По моей просьбе мы сразу же вместе вылетели в Москву в Министерство высшего образования РСФСР. И вот ситуация: бродим по всем кабинетам власти, все нас поддерживают: «Ну как же! Да конечно же! Да Томск, мы же знаем, да вы все можете!» И ни на шаг дело не продвигается. Я тогда, от отчаяния уже, звоню А.И. Данилову – он был министр просвещения РСФСР. Я к нему обратился с просьбой о помощи. И он буквально в один день уладил все это дело. Договорился с министром высшего образования Столетовым, передал ему из своего министерства эти 25 человек, специально для Томского университета. И таким образом была решена проблема. Это я считаю одним большим делом, которое сделал, может быть и главным, поскольку был сохранен факультетский штат.

Важным направлением в моей работе было стремление развивать те школы и направления, которые уже сложились на факультете. За это время значительно улучшился качественный состав преподавательского корпуса – выросло количество докторов и кандидатов наук. Решали, опять-таки разумно, проблемы из практической жизни – нормальное функционирование факультета, учебного процесса. А при наличии обкома и исходившей из самых высоких партийных инстанций дурости это подчас было трудным делом. И, может быть, действительно, мой авторитет здесь помогал. Вот один пример: вышло очередное постановление ЦК «О непрерывном изучении общественных дисциплин», суть которого заключалась в том, что, начиная с 1-го и кончая 5-м курсом, должно быть непрерывное изучение всего цикла этих дисциплин в вузах и на всех факультетах. Но когда я стал смотреть на реальное положение, то оказалось, что такое постановление не только не улучшает, а, напротив, ухудшает дело: разрывалось изучение научного коммунизма. Оно начиналось на 4-м курсе, затем 2-месячный перерыв, даже не 2-месячный, а еще плюс практика 2 месяца, получается 4 месяца, а затем на 5-м курсе, в конце последнего семестра, – глупость совершеннейшая – диплом и госэкзамен, и студентам не до научного коммунизма. Заведующим кафедрой философии был К.П. Ярошевский – человек разумный. Я к нему с этой идеей пришел, чтобы с научным коммунизмом покончить уже на 4-м курсе, не переносить его на 5-й курс, никакого непрерывного изучения. Он меня поддержал, мы так и сделали. Все было хорошо, пока кто-то не наябедничал в обком партии. К этому времени я уже перестал быть деканом, деканом стал после меня Жигалов. На него накинулся Кириллов (секретарь по пропаганде), ругал его. Мне это сошло, а ему пришлось мучиться с этим, оправдываться. Такие вещи встречались и с организацией практики студенческой, но главной цели, я считаю, мне удалось добиться – это стабильность факультета. И рост факультетских школ на основании этой стабильности.

О разделении историко-филологического факультета. Теперь многие жалеют об этом разделении, потому что ИФФ был сильнее, сплоченнее, чем каждый из выделившихся факультетов. Однако я был одним из инициаторов такого разделения, это была объективная необходимость, заключавшаяся в том, что к этому времени не только в Томском университете, но и в других университетах страны историческое и филологическое образование очень усложнилось. Появилось множество различных субдисциплин, и в одних рамках существовать факультет просто объективно уже не мог, потому что иначе возникали бы сложности для дальнейшего развития исторических и филологических кафедр и всего процесса образования и научных исследований. Это естественные процессы роста нашей науки, усложнения ее, появления новых проблем, что неминуемо вело к специализации.

Особых сложностей в разделении я не припоминаю. Тогда деканами были избраны у филологов Н.Н. Киселев, у историков – я. Мы разделили наши кабинеты. Я остался в прежнем, а какое-то время деканаты еще были общими, потом и они тоже разделились, секретарь факультета ушла с нами – знаменитая тогда Елена Федоровна Матасова. Сложности, пожалуй, были больше у филологов, которым надо было доказывать право на существование. До этого они, как правило, были в тени у историков, теперь им было необходимо показать, на что они сами способны. И они действительно очень много сделали для становления факультета. Это и Н.Н. Киселев, и Ф.З. Канунова, и В.В. Палагина. Короче говоря, все те, кто тогда стоял у руля филологического образования, действительно, очень много сделали для становления факультета как жизнеспособного организма.

Ну, а нам свою жизнеспособность доказывать не надо было, у нас это прошло более или менее спокойно.

Инициатива разделения исходила от самого факультета, от его коллектива. Тем более, что это отвечало общей тенденции, которая тогда в стране существовала, – более детальная специализация высшего образования.

В период моего второго деканства (1974–1981) главной проблемой являлось развитие факультета в его новых рамках.

Это был период «развитого застоя», который, напротив, характеризовался бурным ростом факультета и всего университета. На всех кафедрах значительно возрастает число защищенных докторских диссертаций, возникают новые кафедры. Это было время развития новых исторических дисциплин, которые начинают внедряться в исторический процесс, появляются новые спецкурсы, новые спецсеминары. В это время на факультете появляется специализация по истории КПСС, во главе которой стоял Ю.В. Куперт. Кафедра КПСС была общеуниверситетской, но специализация осуществлялась на историческом факультете. И нам даже дали какое-то количество студентов – 25, по-моему, специализирующихся по истории партии в рамках исторического факультета.

Вместе с тем это было время роста диссидентских настроений. Они были у некоторых из молодых преподавателей нашей кафедры, таких как В.С. Гурьев и В.М. Мучник. На их жизни это отразилось довольно плачевным образом, в том смысле, что известная контора бдительно следила за ними. И того и другого туда вызывали не раз. У Мучников обыск был. И я должен сказать, что моя твердая позиция способствовала тому, чтобы они остались на факультете. Мучник, более того, появился на кафедре. Он окончил аспирантуру, затем оказался в проблемной лаборатории, там была у меня такая группа, где одно время вместе и он, и Николаева, и Светлана Ким работали. Довольно сильная группа. А затем я перевел Мучника на кафедру.

Сам я, естественно, в особой милости у властей не был, считался защитником диссидентов, совершенно незаслуженно, но так меня секретарь обкома именовал. Но санкций какого-то рода не было. С одной стороны, я достаточно твердо вел себя в отношении того же Гурьева или Мучника, но, видимо, у меня уже был некий авторитет, с которым должны были считаться власти, и поэтому все для наших диссидентов закончилось более-менее благополучно.

Но вернемся к делам научным. Одним из заметных фактов интенсификации научных исследований на факультете стало образование в ее структуре в 1968 г. ПНИЛ ИАЭС.

Она появилась на волне, которая была поднята еще А.И. Даниловым, когда он был ректором, до начала 1967 г., создаются новые научно-исследовательские институты, в рамках университета, при университете. Так возник институт прикладной механики и математики, а также институт биологии и биофизики. И вот, правда, уже не в качестве института, но проблемной лаборатории, по инициативе, прежде всего, крупнейших наших историков, таких как И.М. Разгон, А.П. Бородавкин, возникла и проблемная лаборатория истории, археологии, этнографии Сибири, первым руководителем и создателем которой был Александр Павлович. А вездесущий Савелий Владимирович Вольфсон, который в это время очень активно сотрудничал с центральными московскими молодежными органами, в том числе КМО, который возглавлял будущий глава ГКЧП Янаев, и обладал поэтому большими финансовыми возможностями, добился создания в рамках этой лаборатории отдела международных отношений. А поскольку и я стремился свою руку приложить, то в рамках этого отдела возникла группа по историографии и методологии истории. Вся проблемная лаборатория в этот период – конец 1960-х – 1970-е гг.  росла буквально как на дрожжах. Чуть ли не каждый год новые ставки, новые люди появляются, новая проблематика. При этом она существовала в значительной степени на деньги, которые добывал Вольфсон, хотя и бюджетное финансирование было достаточно хорошим. Там был свой штат – Зиновьев, Кулемзин, Черняк, Лукина. Те, кто оканчивал истфак, аспирантуру, туда уходили. Они преподавали на факультете мало. Конечно, для них это были трудности, уже позже, когда лаборатория стала затухать, в связи с уменьшением финансирования – в 1990-е гг. Она и сейчас существует, но в жалком виде. Ее кадры начинают переходить на факультет, на преподавательскую работу, и для многих из них это было очень сложно, потому что у них не было опыта преподавания.

Создание в вузах академических подразделений в какой-то мере объясняется тем, что шла конкуренция между академической и вузовской наукой. Они создавались как противовес первой. Ведь тогда стоял вопрос – что развивать – академическую или вузовскую науку. Тогда правительством был сделан совершенно ясный курс на академическую науку. А на местах очень серьезно боролись за выживание вузовской науки, ее развитие. И Томск был, собственно, одним из центров, где это во многом удалось. Не только сохранить вузовскую науку, но и усилить ее, благодаря созданным в конце 1960-х гг. научно-исследовательским центрам и лабораториям. Е.К. Лигачев, например, был за академическую науку, безусловно. Одна его поддержка Зуева чего стоит. Но я думаю, что он не мешал также и развитию вузовской науки, во всяком случае. Инициатива создания этих институтов шла от самих вузов, снизу. У властей была идея  развивая академическую науку, оставить вузы скорее всего преимущественно как образовательные центры. А вузы боролись за то, чтобы быть и научными, и образовательными заведениями. И если говорить о Томском университете, то он справился с этой задачей. Конечно, сейчас эти научно-исследовательские учреждения, о которых идет речь, переживают не самое лучшее время, но было время, когда тот же НИИ ПММ гремел по стране, это был один из самых основных центров космических исследований, недаром сюда несколько раз приезжал Рукавишников и другие космонавты.

Исторический факультет, безусловно, выходил на всесоюзный уровень, был признанным центром по изучению истории. Один Разгон чего стоит! На международном уровне отметилась наша кафедра, хотя я бы не стал это преувеличивать. Правда, уже тогда завязывались международные связи, причем по инициативе зарубежных коллег. Они находили нас, наши работы. Более того, впервые само понятие «томская историографическая школа», насколько я знаю, было введено в оборот не у нас, а за рубежом крупным польским историком Анджеем Грабски, который опубликовал в 1972 г. большую рецензию на наши сборники, которые начиная с 1964 г. стали выходить регулярно, – «Методологические и историографические вопросы исторической науки». С развернутой характеристикой этих сборников, их высоким научным уровнем, ролью Данилова. И вот здесь он и сформулировал понятие томской историографической школы. Эта рецензия начиналась с признания того, что как это ни удивительно, в далекой Сибири, в Томске, создан такой центр и выпускает такие сборники, которые не под силу и многим европейским университетам. Потом он внимательно следил за нашими изданиями, откликался на них сочувственными рецензиями. Завязались прочные научные связи также с восточными немцами (ГДР), болгарами. Связи наши проходили на московском уровне (Томск ведь был закрытым городом), на конференциях всесоюзных и международных, на которых участвовали сотрудники кафедры. Кроме того – взаимный обмен книгами, рецензии и отзывы, оживленная переписка.

Ведущим академическим и научным центром в области истории был все же Новосибирский академгородок, там был Институт истории СО РАН, но там была сильна только наука. А преподавать они, между прочим, нас звали. Вот меня несколько раз приглашали в Новосибирский университет читать лекции. И я помню, в один из этих приездов проходил чемпионат мира по хоккею. Как раз в эти дни, в эти часы, и это не срывало моих лекций. Безусловно, в учебном плане Томск был самым сильным тогда за Уралом.

Перестройка в 1985 г. была провозглашена, но реальные процессы пошли несколько позже. Что изменилось..? Во-первых, это относится, конечно, особенно ко всеобщникам, к нашей кафедре, – доступ к зарубежной литературе стал более широкий. Стали появляться многочисленные книги, переводы, исчез спецхран, распространяются новые идеи, новые взгляды по существенным проблемам и всеобщей истории и методологии истории. Это уже в конце 1980-х – начале 1990-х гг. отчетливо проявляется. Главное же, оборотной стороной краха марксизма как официальной идеологии стала «методологическая анархия». Каждому необходимо было вырабатывать собственную методологическую позицию. Резко возросло значение этической составляющей научной и педагогической деятельности. Добавлю, что в своей работе со студентами, я потерял положение, которое у меня было раньше, а именно – поскольку я знал более-менее языки и работал не только в томском спецфонде, но и в московских всяких, то у меня практически была монополия на эту литературу, а теперь она по понятным причинам закончилась. Это одна сторона дела, с другой стороны, не надо забывать, что с начала 1990-х гг. резко ухудшилось материальное положение и факультета, и его сотрудников. Борьба за выживание стала проблемой № 1 и в жизни факультета, и в жизни отдельных сотрудников. Борьба, которая в некотором смысле не окончилась сейчас: многие работают в разных местах, на многих работах, что, конечно, сказывается на качестве преподавания и научных исследований.

В советское время материальный уровень преподавателя был высоким. Я уже не говорю о профессоре, но даже доцент получал 320 руб. – зарплата была значительно выше средней, а у меня было 650 руб., ректор какое-то время получал меньше, чем я, потому что я получал как профессор, как заведующий кафедрой, как декан факультета. Я помню выражение А.П. Бородавкина, нашего известного острослова, о защите кандидатской диссертации: «Два часа позора  и благополучие на всю жизнь». Сейчас, увы, так не скажешь не только о кандидате, но и о докторе наук.

По-настоящему в этот период за изучение белых пятен в истории СССР XX в. и изучение истории России с новых позиций взялась кафедра истории СССР советского периода. В какой-то мере М.Е. Плотникова начала этим заниматься, а затем С.Ф. Фоминых, я имею в виду его обращение к специальному изучению белого движения и белых правительств на территории Сибири. И.М. Разгон, слава Богу, не дожил до этих времен. Для него это было бы большим ударом. Он всю жизнь положил на изучение и служение революционной идее.

О реакции на факультете на события конца 1980-х – начала 1990-х гг. Разные преподаватели по-разному отреагировали на эти события в общественном и политическом плане. Наиболее ярко и эмоционально выразила свое отношение Л.Г. Сухотина. Конец 1980-х – начало 1990-х гг.  ее звездный час. Она была попечительницей какого-то, ну, мы тогда смеялись, дворянского собрания. Ну, не дворянского, но какой-то организации в городе, которая утверждала новые формы, вела борьбу против старых коммунистических устоев. Эта организация была демократической направленности, выразителем которой был С. Сулакшин. Тогда у них были очень тесные отношения с Сулакшиным, в плане взаимной поддержки. Когда развернулась борьба в начале 1990-х гг. за то, кого президент назначит своим представителем в Томской области, то она попала в число самых ярых сторонников Сулакшина, ездила в составе группы его поддержки в Москву, доказывала его богоизбранность в этом плане.

А противоположная позиция  это Николай Сергеевич Черкасов, который вступил, тогда была какая-то некая неокоммунистическая партия, не помню, как она точно называлась, кажется, «Социалистическая партия трудящихся» (компартия же была запрещена Ельциным), в эту новую партию, стал одним из ее руководителей, защищал социалистическую идею. То есть в этом смысле жизнь на факультете была очень напряженной. Хотя это два крайних полюса, но остальные были где-то между. Были и массовые выходы из КПСС – та же Сухотина, Жеравина, несколько позже – Тренин и другие.

Преподаватели вынуждены были перестраивать свои курсы, особенно те, кто читал историю советского периода или новейшую историю, это совершенно понятно, они должны были делать это. Что касается преподавателей других дисциплин, то на нашей кафедре было существенно переосмыслено преподавание, например, того же курса истории средних веков, что делала Николаева. Например, сама проблема перехода, особенно остро – проблема перехода к средним векам. В марксизме это было довольно просто – от рабовладельческой формации к феодальной. А вот Ирина Юрьевна над этим задумывалась в 80-е гг., когда начинала преподавание, так просто у нее не получалось. Там имелись какие-то другие факторы, военная организация общества, система личных отношений, которые не вполне подчинялись классовому принципу. Такая серьезная работа проводилась преподавателями всех курсов по кафедре.

Самая болезненная тема для разговора – это современность. А болезненная знаете, почему? Потому что еще непонятно не то что произошло, а какие последствия будут у того, что произошло. Потому что, с одной стороны, безусловно, это время было временем продолжающегося развития факультета. Во всяком случае, со второй половины 1990-х гг., совершенно точно, это развитие пошло. Мы получили грант ведущей научной школы, С.Ф. Фоминых начинает свою эпопею с изданием словаря профессоров ТГУ, совершенно новый факт в истории университета, который тоже пока не вполне оценен. У нас начинается, по нашей кафедре, серьезная работа по пересмотру основ курсов, ведущихся на кафедре, затем возникает проблема методологического синтеза, чем занимается И.Ю. Николаева. Проходят конференции, почти ежегодные, мы выиграли грант Сороса, это дало нам возможность проводить часто конференции, приглашать многих видных московских историков, так что это был, несомненно, значительный рост.

В той или иной мере это было на других факультетах, на других кафедрах, боюсь, кроме кафедры новой и новейшей истории. Там тот алгоритм, который был задан С.С. Григорцевичем, сохранялся, но, конечно, с изменением знака. То, что раньше ругали, стали хвалить, а суть от этого не менялась.

Кто хотел работать, тот этим и занимался. В этом смысле, конечно же, были созданы более благоприятные условия, чем в советские годы, в смысле возможности для духовно-интеллектуаль-ного развития. Но материально стало намного хуже. Материальные проблемы не могли, в какой-то мере, не отразиться, в особенности, на подготовке научной молодежи. В аспирантуру тогда шли. Иногда можно прочитать, что народ перестал в аспирантуру идти, но у нас, во всяком случае, шли. Но, с другой стороны, они не могли отдаваться только работе в аспирантуре. Они должны были заботиться о хлебе насущном, особенно если семьи есть. Замедлился кадровый рост факультета, идет его постарение.

Сейчас ситуация в какой-то мере переломилась. Потому что стабилизационные процессы, которые пошли в стране, отразились и на жизни факультета, нашли свое выражение в том, что жизненный уровень как в стране, так и на факультете повысился. Но возникли новые проблемы. Самая острая – проблема жилья, теперь уже не будешь надеяться на государство, теперь квартиру надо иным способом добывать. Так что о последствиях будем говорить позже.

Вопрос о реформировании высшего образования и перехода вузов на двухуровневую систему образования. Тоже, сейчас очевидно, нельзя однозначно сказать, что ждет высшую школу. Свое отношение к этому я бы выразил понятием «настороженно-тревожное отношение». Почему? Потому что ломается та система образования, которая складывалась десятилетиями, я имею в виду даже не только советское, но и досоветское время, которая складывалась столетиями, в течение ХІХ в., во всяком случае начиная со второй половины ХІХ в., которая центрировалась вокруг фигуры профессора, преподавателя, его лекций, его взаимоотношений со студентами и тех не только профессиональных, но и нравственных устоев, которые были с этим связаны. Все это может рухнуть. Рухнуть потому, что Болонская система предполагает не систематические занятия, а набор каких-то кредитов, которые ты можешь где угодно набирать, каким угодно пунктом. Слушать какие угодно лекции, которые тебе нравятся, и не обязательно из истории, но и из любой другой науки. Вот я не верил, давно это еще было, но слышал от москвичей о жалобах западно-германских профессоров, что теперешний студент не знает, кто такой Бисмарк. И это в Германии! Почему? А потому, что он выбирает, скажем, историю искусств, или историю раннего Средневековья. Он получает углубленные знания по этим конкретным вопросам, но общей картины развития Германии и тем более всего человечества у него не создается. Наши историки, я боюсь, сейчас будут иметь узкоспециальные знания. У них могут быть прекрасные знания по какой-то сложной узкой проблеме, без широкого охвата всего исторического процесса. А с другой стороны, будет ослабевать воздействие на студента преподавателя, дающего концептуальные основы не только профессионального знания, но и общего, мировоззренческого плана. Это первая и главная проблема и главная опасность. Сами посудите, как система строится: какая-то группа студентов встречается с преподавателем, получает от него задание, затем это задание проверяется им. Вот на таком уровне это общение и ведется. С другой стороны, ведь еще и условия должны для этого быть. Положим, у нас будет достаточное число компьютеров, но условия жизни в общежитиях едва ли скоро значительно улучшатся. Это приведет к значительному сокращению и преподавательского состава, и студенческого, потому что, в конечном счете, магистратура будет платной, если не целиком, то в очень значительной части, и не каждый в нее пойдет. А бакалавриат: на месте директора школы вы бы кого взяли – бакалавра или настоящего специалиста? Бакалавр – это недоучка, он даже диплом не пишет, не должен писать. Он не занимается наукой. Историческое образование дает не узкую профессию, а именно образование, которое дает возможность найти место приложения своих сил и знаний в самых разных областях – ведь где только историков нет!

Классическое образование, а тем более гуманитарное, нельзя так кардинально реформировать. Надо реформировать конечно, но отнюдь не таким образом. На протяжении времени, начиная с конца войны, радикальным образом его никогда не трогали – вводили что-то одно, заменяли что-то, но суть образования оставалась та же. По существу тот же набор дисциплин.

Позитивный момент, на чем особенно настаивается,  это возможность работы в западных, зарубежных вузах, поскольку дипломы будут конвертироваться, и таким образом это открывает возможность работать там. Однако на Западе в гуманитарной сфере очень высокая конкуренция – очень много желающих занять ту или иную преподавательскую должность. И еще не факт, что российский выпускник даже с магистерским дипломом может ее выдержать.
Архив Музея истории ТГУ. Машинопись.

1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   29


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница