В. В. Дубовицкий россия в Среднеазиатском регионе: три века в зеркале геополитики



Скачать 401.85 Kb.
страница1/2
Дата02.05.2016
Размер401.85 Kb.
  1   2


Связь времен


В. В. Дубовицкий



россия в Среднеазиатском регионе: три века в зеркале геополитики

Изменение вектора российской внешней политики с однозначно прозападного на евразийский, произошедшее в первые годы XXI в., с особой остротой ставит вопрос о месте во внешней политике стран Среднеазиатского региона. В ближнем зарубежье пять государств (Казахстан, Таджикистан, Узбекистан, Кыргызстан и Туркменистан) занимают очень своеобразное геополитическое положение, связанное во многом с историей взаимоотношений их народов с Россией (в наибольшей степени) за последние три века. Первой и главной его особенностью стал поступательный и разнохарактерный процесс вхождения региона в состав России, охвативший период без малого в двести лет (1700–1895 гг.). Начнем с того, что подавляющая часть региона вошла в состав российского государства по просьбе народов, его населяющих. Избегая обвинений как со стороны представителей возрожденческих этнических движений Средней Азии («русские нас завоевали»), так и российских западников-модернистов («собрали их на свою голову, столько средств потратили на неблагодарных»), приведем основные факты этого процесса, которые многое разъяснят.

Попутно следует условиться об изначальной исторической корректности оценки самих фактов добровольного присоединения тех или иных этносов, государственных образований, отдельных территорий или населенных пунктов. Ссылки на то, что азиатские владыки в те времена не спрашивали у народа его мнения, явно несостоятельны и ставят под сомнение любое историческое событие,
в том числе и новейшей истории, которая дает нам постоянные примеры несогласованности действий властвующих элит и мнения народа, ими управляемого. Для того, чтобы окончательно не запутаться в мотивах, настроениях и реальных действиях, придется признать, что решение власть предержащих той или иной страны было выражением воли народа (кроме тех случаев, когда такие решения вызывали исторически зафиксированные протестные действия: бунты, восстания, коллективные петиции на имя властей и т. д.).

Многое становится ясным, если вначале вспомнить о причинах присоединения региона к России. Основной целью внешней политики России петровского времени была борьба за выход к морям, на широкие торговые и морские пути. По нашему мнению, борьба за выход к утраченным еще в период Киевской Руси побережьям Балтийского и Черного морей, которая началась при Иване IV в ходе Ливонской войны 1558–1583 гг., была попыткой восстановления меридианального водного пути «из варяг в греки», являвшегося важнейшим элементом вступления Русского государства в мировую историю.

Главной причиной военных и дипломатических усилий Петра I на юго-восточном (каспийско-среднеазиатском) направлении, предпринятых уже в разгар Северной войны со Швецией, было сложное военно-политическое положение, создавшееся на Северном Кавказе и в Прикаспии. Россия в этот период в геополитическом плане была легкоуязвима с юго-востока вследствие ряда неблагоприятных условий, главными из которых были:

а) незащищенность границ ввиду отсутствия естественных преград и слабости искусственных оборонительных сооружений;

б) необеспеченность тыла ввиду наличия протурецких настроений среди известной части тюркско-мусульманской знати, состоящей в российском подданстве;

в) состояние непрекращающейся войны между Россией и порубежными ее соседями, в большинстве своем мусульманами тюркского происхождения, состоящими в персидском и турецком подданстве.

Еще одной причиной активизации российской политики в регионе стал стремительный рост промышленности, торговли и огромные военные расходы России в начале XVIII в., резко увеличившие потребности страны в серебряной и золотой монете. Поэтому начиная с 1714 г. правительство Петра стало принимать энергичные меры к изысканию и разработке золотых и серебряных месторождений в Сибири и на Урале. Одновременно царь поставил вопрос о развитии торговых отношений со странами-производителями и экспортерами драгоценных металлов – Испанией, Индией и среднеазиатскими ханствами – Хивой и Бухарой. В связи с этим главной целью активизации политики России в Средней Азии стало обеспечение водного (по Каспийскому морю и р. Амударье) пути в Индию в целях торговли. Последовательно продолжая геополитическую линию на восстановление меридионального пути «из варяг в греки», начатую еще Иваном IV, Петр I понимал, что южное его окончание продолжает контролироваться мощным врагом России – Османской империей: овладение Азовом (1699 г.) фактически ничего не давало стране. В этих условиях Петр I принимает решение о смещении южной оконечности меридианального пути восточнее – в бассейн Каспийского моря, что, по его мнению, в сочетании с восстановлением водного пути по Узбою сразу давало стране стратегический прорыв в выходе к «теплым морям» – непосредственную связь с Индией.

Последующие события показали, что путь в Среднюю Азию с побережья Каспия является чрезвычайно затруднительным, а водный – попросту тупиковым, фантастичным. В итоге сразу после неудачи посольства А. Бековича-Черкасского в 1717 г. на «каспийском» направлении контактов со Средней Азией, предпринятых Петром I в 1700–1717 гг., происходит стратегический откат, выразившийся в ликвидации крепостей и пунктов базирования флота на полуострове Мангышлак и в Балханском заливе («Красные воды»), основанных для обеспечения именно этого направления в 1714–1715 гг. Тем не менее, концепция водного пути в Индию еще долгие годы оставалась привлекательной в геополитических планах России в отношении Средней Азии и исчезла только в конце XIX в. после уточнения географической картины Памира, Афганистана


и Северной Индии.

В 1722 г. Петром I высказывается обоснование «северного» направления в геополитическом продвижении в Среднюю Азию – избирается вариант протектирования территории, лежащей на пути к государствам региона. Фактически политическая форма решения не отличалась от практиковавшегося в 1700–1703 гг. протектирования Хивинского ханства и намеченного в 1714 г. подобного же решения по Бухарскому ханству. Но планировалось оно уже в традиционных формах территориально непрерывной геополитической экспансии, характерной для Московского государства XV–XVII вв. Однако реализация данной концепции Петра I происходила после смерти императора (1725 г.) при его ближайших преемниках, в первой трети XVIII в., с территории Южного Урала. Признанным исторической наукой событием, открывающим процесс присоединения Среднеазиатского региона к Российскому государству, считается обращение хана Малой казахской орды (жуза) Абулхаира о подданстве возглавляемого им родового объединения, адресованное императрице Анне Иоанновне. Можно согласиться с таким мнением, если не считать свершившимся фактом уже упомянутое присоединение в 1700 г. к Российской империи Хивы.

Во второй половине XVIII в. следует отметить некоторое торможение в интенсивности отношений России со Средней Азией, что, на наш взгляд, происходило из-за общей европоцентристской ориентации русской внешней политики этого периода.

Геополитическая ситуация на Евразийском континенте во второй половине XVIII – начале XIX в. была отмечена фактором усиления русско-английских противоречий в Средней Азии и характеризуется активным проникновением Англии вглубь региона Среднего Востока, известным как реализация «стратегии анаконды».


С начала XIX в. Средняя Азия становится полем нарастающего геополитического соперничества между Англией и Россией, первая из которых рассматривает регион в качестве:

а) буферной зоны между Российской империей и Британской Индией;

б) рынка сбыта товаров английской промышленности.

В 1840-х гг. в государственной политике России на юго-востоке происходит переход к мероприятиям по «выдвижению границ» для контроля безопасности на степном пространстве Средней Азии. Таким образом, происходит процесс постепенной трансформации методов геополитического контроля над пространством региона: от протектирования казахских родов и родовых объединений (жузов) к постепенному внедрению центральной власти путем строительства на караванных трассах военизированных укреплений и массовому вовлечению казахов в орбиту экономических интересов России. Комплекс военно-политических мероприятий русского правительства, проведенных на протяжении 40–60-х гг. XIX в., привел к полному контролю над центральной и южной частью Киргизской степи (Казахстаном) и вплотную пододвинул границы страны к земледельческой зоне Средней Азии. Меры, предпринятые в названный период, привели к полному прекращению набегов кочевников на приграничные районы России и соответственно к прекращению работорговли российскими подданными. Благодаря перечисленным мероприятиям был достигнут еще один важный результат: внутреннее примирение казахских родов. Так, в начале 50-х гг. XIX в. заключили мир враждовавшие между собой многие поколения роды чиклинцев, каракесеков и джагалбаев, чем была достигнута стабилизация обстановки и безопасность караванных путей на пространстве между Оренбургской линией и северо-восточным побережьем Аральского моря.

1830–1860-е гг. XIX в. характеризуются мощной широтной экспансией Англии на Среднем Востоке и противодействием России уже на подступах к Средней Азии – в Афганистане и Иране, а также попытками формирования антироссийской военно-политичес-кой коалиции из среднеазиатских государств и племенных объединений. Проблема противодействия английской экспансии в Средней Азии еще более остро встала в 1857 г. в связи с подготовкой Англией вторжения в Персию.

Перед правительством России, и прежде всего ее военным руководством, встал вопрос об организации стратегической обороны на юго-восточном направлении с целью отсечения развития геополитической экспансии основного европейского противника на юге Евразии. Геополитическая целесообразность диктовала России необходимость создания барьера:

а) путем непосредственного присоединения конкурентной территории;

б) с помощью создания на пути английской экспансии буферных зон и государств.

В 50-х – начале 60-х гг. XIX в. основным направлением противодействия английской экспансии становится первый из перечисленных путей. По нашему мнению, происходит это прежде всего потому, что создание буферной зоны из племенных союзов туркмен, оказавшихся в наибольшей близости от территории, непосредственно контролируемой англичанами на Среднем Востоке, было неэффективно прежде всего из-за слабости и политической неустойчивости этих объединений. Кроме этого, постоянные конфликты с Кокандским ханством, возникавшие из-за набегов на кочевья находящихся в российском подданстве казахов, ускорили решение вопроса о соединении Оренбургской и Сибирской пограничных линий. По мнению правительственных кругов, в этом случае «Россия сократит протяженность своих границ и в случае европейской войны, владычествуя в Коканде, будет постоянно угрожать Ост-Индским владениям Англии. Только здесь мы и можем быть опасны для этого нашего врага» (Белявский 1904: 8).

Таким образом, необходимость воздействия на дальний, уязвимый фланг своего европейского противника в условиях, когда


Россия имела несомненные преимущества как континентальная держава, располагавшая мощной сухопутной армией, имевшей богатый опыт боевых действий в степной и пустынной местности, явилась главным геополитическим фактором дальнейшего продвижения в Среднюю Азию.

Необходимо отметить, что в продвижении России в Среднюю Азию огромную, а подчас и решающую, роль играл ландшафтно-географический фактор, но за редким исключением это не учитывается при анализе исторических событий. Геополитическая методология позволяет восполнить этот пробел. Необходимо помнить, что Россия с XVI в., с момента присоединения Астраханского ханства, а затем и разгрома Сибирского (Ногайского) царства, на своих юго-восточных рубежах выходит к полосе степей, с древности известных под персидским названием Дашти-Кипчак (Киргизская степь, Казахстан), протяженностью в 6,5 тыс. км, протянувшихся от дельты Волги до Алтая. Весь этот новый рубеж практически не имеет природных преград, способных служить эффективной защитой от постоянных набегов кочевников. Поскольку разбои на караванных путях и промысел рабов были практически «отраслью экономики» кочевников, речь шла не просто о фиксации пограничной линии для бесконфликтной хозяйственной деятельности и даже не об охране границы от контрабанды, а об обороне рубежей, к чему в основном и свелась большая часть пограничных взаимоотношений со Среднеазиатским регионом на протяжении более чем трехсот лет. Так, невозможность контролировать мир и безопасность границ и проходимость караванных путей в Среднюю Азию в XVIII – начале XIX в. привела в конце концов к переходу от политики опосредованного контроля над киргиз-кайсацкими жузами через систему выборных султанов и летучих отрядов к выдвижению в степь крепостей и опорных пунктов, соединению их в «линии», «дистанции» с целью выведения беспокойного политического элемента в тыл страны, равно как и для прекращения доступа к нему сил, Россией не контролируемых, – хивинцев, кокандцев, английской агентуры. Такая концепция в российской среднеазиатской политике становится преобладающей в 1842–1853 гг.

Ландшафтно-географический фактор также выступает в качестве приоритетного в декабре 1863 г., когда правящие круги России принимают решение о соединении Оренбургской (в ее Сырдарьинской части) и Сибирской пограничных линий, расположенных в безводной полупустынной местности. Вследствие такого расположения продовольственное, а подчас и фуражное, снабжение войск производилось по коммуникациям протяженностью до тысячи и более километров с Южного Урала, Сибири и Нижнего Поволжья.

Необходимость окончательного определения южной границы государства в Средней Азии в плодородных оазисах неоднократно доказывалась военными и гражданскими авторитетами России XIX в.


В частности, на это указывалось на совещании командования войск Оренбургской и Сибирской линий в форте Перовский 31 августа 1861 г. Здесь отмечалось, что занятие плодородных оазисов в районе Ташкента, Туркестана и других кокандских городов создаcт необходимые условия для продовольственного снабжения русских войск на Сырдарьинской части Оренбургской пограничной линии, расположенной в полупустынных районах (Серебренников 1908: 201). На влияние ландшафтно-географического фактора указывает и военный историк В. Водопьянов: «Прежде всего, завоевание городов Туркестана и Ташкента явилось очевидной необходимостью не только для прочного соединения Сибирской и Оренбургской линий, но и в экономическом отношении, ибо присоединение такого богатого края, как Туркестан и Ташкент, могло доставить России большие средства; оставаясь же на Сыр-Дарье, мы владели бы самой бесплодной, самой бедной местностью Азии, тогда как по соседству – богатый край, изобилующий дарами природы. К сожалению, политическое и финансовое положение России того времени не позволяло предпринять решительное наступление против Коканда, и мы на время затихли» (Водопьянов 1996: 17–18). Еще более определенно на данный геополитический фактор указывает другой военный историк прошлого века, генерал-лейтенант
М. А. Терентьев: «Ближайшее ознакомление с проектированной границей указывало, что Каратаусский хребет, служа естественной границей, нисколько, однако же, не облегчал дела, так как сообщения между отрядами и снабжение их запасами было бы крайне затруднительно, а северные склоны хребта, к тому же, весьма небогаты водой. Поэтому признано было необходимым утвердиться по реке Арысу (Арыси. – В. Д.) и занять крепость Чимкент, расположенную на соединении путей из Коканда к нашим границам и владеющую, таким образом, узлом важных торговых путей, ведущих от наших границ к Бухаре, Коканду и Кульдже» (Терентьев 1906: 278).

Таким образом, определение южной границы России в Средней Азии на протяжении 60-х гг. XIX в. в значительной степени было связано с ландшафтно-географическими факторами, что в сочетании с определенной политической ситуацией в Европе и событиями в приграничных с Кокандским и Хивинским ханствами зонах повлекло за собой наступление русских войск на территорию земледельческих оазисов Средней Азии. Ландшафтно-географический фактор явился, таким образом, не главной причиной, но пусковым механизмом военной кампании 1864–1865 гг.

Осуществление планов установления новой границы, принятых 20 декабря 1863 г., ярко демонстрирует переход к новому этапу построения геополитической системы России и является ключевым во всех дальнейших событиях в Средней Азии по изучаемому в данной работе вопросу.

Главным геополитическим итогом двух военных кампаний России в Средней Азии в 1864 и 1865 гг. стало проникновение в новое для нее геокультурное пространство древних земледельческих культур персоязычных народов. В зоне влияния России оказалась достаточно обширная земледельческая полоса в среднем течении


р. Сырдарьи с городами Туркестан, Чимкент и рядом мелких оазисов нынешнего южного Казахстана. В июне 1865 г. под контролем России оказался богатейший оазис Средней Азии – Ташкентский, что открыло возможность политического контроля над Ферганской долиной, а также создало предпосылки к выходу в Центральный и Южный Мавераннахр. Исходя из взглядов правительственных кругов России на территориальные приобретения в Средней Азии, можно предположить, что этот процесс прекратился бы уже летом 1864 г. после присоединения Чимкента, но русское правительство не учло, что имеет дело уже не с родами кочевников-казахов, а с устойчивыми феодальными государственными образованиями земледельческих народов, имевшими четко фиксированную территорию (во всяком случае, давнее «государственное ядро»), исторические традиции государственности, престиж в мусульманском мире. Окончить войну здесь, на том рубеже, где хотелось бы МИДу России, ее военные попросту не могли: ни Коканд, ни Бухара не желали считать навеки утраченными богатейшие оазисы Чимкента, Туркестана, Ташкента, и непосредственные воинские начальники, «ближайшему усмотрению которых был представлен способ исполнения предприятия», были вынуждены продолжать войну, занимая очередной центр коммуникаций, стратегически важный мост или перевал. То есть война в Средней Азии, начавшаяся как «степная» за контроль над полупустынным пространством, все более превращалась в войну до капитуляции, разгрома враждебного государства или основных сил его армии, как это обычно было в европейских кампаниях.

Подписание между Россией и Бухарским ханством мирного


договора от 18 июня (по другим источникам – 23 июня) 1868 г.
(так называемого «прелиминарного», то есть предварительного) сыграло важную роль в установлении мира в регионе и, что особенно важно, в становлении системы протекторатов. Вторым важнейшим документом в этой сфере стал «Договор о дружбе между Россией и Бухарским ханством», подписанный в Шааре 28 сентября 1873 г. Еще два документа: «Протокол дополнительных правил» от 23 июня 1888 г. и «Правила об управлении, хозяйстве и благоустройстве поселений близ железнодорожных станций Чарджуй и Бухара» (Национальная политика... 1997: 219–224) – касались включения территории ханства в транспортную инфраструктуру России. Всего с 1868 по 1896 гг., учитывая и «прелиминарный» договор, между Россией и Бухарским ханством было подписано восемь договоров и отдельных соглашений.

Огромное значение для включения протектората в военно-политическую и экономическую систему сюзерена сыграла прокладка через территорию Бухарского ханства Среднеазиатской железной дороги, строительство которой было начато на восточном побережье Каспийского моря в 1880 г. Названная дорога с самого начала была спланирована в качестве стратегического пути снабжения русских войск, направляемых для присоединения Ахалтекинского оазиса с целью выхода к зоне влияния Великобритании в Афганистане и противодействия ее дальнейшему продвижению в Среднюю Азию (Терентьев 1906: 4). К 1915 г., когда эта дорога была проложена с одной стороны – до Ферганской долины, с другой – до укрепления Термез, она превратилась в важнейший рокадный путь для вооруженных сил России в защите теллурократических интересов на юге Евразии.

В 1886 г. благодаря учреждению в ханстве Политического агентства взаимоотношения между Россией и Бухарой были подняты на новый уровень.

Несколько иной по сравнению с Бухарским ханством была судьба создания и функционирования двух других среднеазиатских протекторатов – в Хивинском и Кокандском ханствах. Однако и их протектирование сыграло положительную роль в структурировании новых геополитических отношений в регионе.

Таким образом, протекционистская политика России в Средней Азии, проводимая в период с 1868 по 1917 гг., была направлена на достижение вполне конкретного геополитического результата: обеспечение политического контроля и экономического использования ресурсов региона с минимальными затратами на административную деятельность и без создания конфликтных ситуаций с главным талассократическим противником – Великобританией. Необходимо признать, что за сорок девять лет существования этой системы она продемонстрировала свою эффективность прежде всего в плане политическом и в гораздо меньшей степени – в области экономики.

В ходе присоединения Средней Азии к России было достигнуто решение одного из самых острых и запутанных вопросов мировой геополитики XIX в., связанного с контролем над стратегически важным пунктом Среднего Востока – Памирским нагорьем. Геополитическое значение Памирского нагорья во многом связано с уникальным расположением этого горного узла, являющегося центром схождения ряда крупнейших горных систем Евразии. Горные хребты, пересекающиеся на Памире, тысячелетиями являлись не только естественными преградами для полноценных торгово-экономи-ческих связей или труднопреодолимыми рубежами защиты от вражеских вторжений, но гораздо большим – водоразделом между цивилизациями, в частности мусульманской и конфуцианской. Характерно, что сравнительно небольшой ареал первой из них, расположенной в Кашгарии и Джунгарии (Восточный Туркестан, Малая Бухара), то есть территории нынешнего Синьцзяна, выходит за пределы горных барьеров Памира и примыкающего к нему Тянь-шаня, ограничивающих с северо-востока распространение мусульманской цивилизации. Результатом этого стал перманентный геополитический конфликт в этом ареале, происходящий с момента исламизации Средней Азии (Абылхожин и др. 1998: 75). Особая роль Памира в геополитической системе Евразии подчеркивается и современными геополитиками, указывающими, что «сама Горно-Бадахшанская область имеет глубокий геополитический смысл… Поэтому религиозная специфика Бадахшана и его стратегическое положение дают возможность heаrtland’у активно участвовать в решении важнейших геополитических проблем, которые сходятся как раз в этой области» (Дугин 1997: 357–358).

Временем появления «памирского вопроса» можно считать 1876 г., то есть момент ликвидации Кокандского ханства, в состав которого и входила территория Восточного Памира. Понимая огромное стратегическое значение Памира, являющегося пересечением горных путей не только на территорию Сарыкола и в Ладакх,
но и в Кашгарию и «афганский» Бадахшан, Великобритания в начале 80-х гг. поддержала претензии Китая на территорию Памира в целях создания буферной зоны между Россией и Британской Индией. Во второй половине 1883 г. происходит и оккупация Горного Бадахшана афганскими войсками.

В сложившейся обстановке Россия была вынуждена реагировать вводом на Памир в 1891–1892 гг. своих войск и созданием в 1892–1895 гг. системы пограничной охраны с Китаем и Афганистаном по Сарыкольскому хребту и р. Пяндж.

Таким образом, можно сказать, что активное продвижение России в регион Средней Азии, начавшееся в конце 30-х гг. XIX в., было вызвано обеспечением безопасности границ и караванной торговли и касалось первоначально только степных пространств нынешнего Казахстана. Присоединение земледельческих оазисов Средней Азии в 60-х гг. XIX в. было связано в основном как со стремлением занять более выгодные в оперативно-тактическом плане пункты и природные рубежи в борьбе со среднеазиатскими акторами, так и со стратегическими целями создания угрозы уязвимому флангу (Британская Индия) основного геополитического противника России – Англии. Второй из перечисленных факторов постоянно возрастал в связи с активизацией британской политики на юге Евразии во второй половине XIX в.

В земледельческой зоне Средней Азии Россия стремилась к минимизации приобретения территорий, предпочитая установление политического контроля над государственными образованиями, для чего была избрана форма протектирования, показавшая в целом хороший результат в российско-среднеазиатском геополитическом взаимодействии.

Таким образом, в период 1864–1895 гг. во внешнеполитическом курсе Российской империи сформировался вполне определенный российско-среднеазиатский вектор, благодаря чему страна непосредственно соприкоснулась своими территориями (Туркестанское генерал-губернаторство) и территориями своего сателлита (Бухарское ханство) с зоной влияния своего главного талассократического противника на планете – Великобритании. С начала своего продвижения на юго-восток, начатого еще в XVI в., Россия впервые на этом направлении вышла на границы стран со стабильной государственной структурой, а не руководимых династиями кочевников. Это, наконец, принесло стабильность границам, а значит, и прекратило дальнейшее движение в этом направлении. Важнейшим фактором в завершении формирования российско-среднеазиатского вектора теллурократической геополитики было и то, что в своем продвижении Россия достигла историко-куль-турного ареала наиболее стабильного и родственного ей в культурном, историческом и мистическом плане элемента в регионе – иранского (как в лице таджикского населения Средней Азии, так и Ирана в Закаспийской области).

Геополитическая экспансия России в XIX в. и включение иранского элемента в ее геополитическую систему последующих 140 лет дало ему если не новый пассионарный толчок, то «пассионарную отдушину». Россия представляла собой для него родственный фактор, опирающийся на оседлую земледельческую традицию: для иранского элемента это было не разрушение ландшафта, а его поддержка. Для кочевого мира – наоборот.

В случае продолжения развития России по прежнему, имперскому, пути опора на тюркизированное (сарты) и таджикоязычное оседлое население в Средней Азии, по-видимому, привела бы к доминированию иранского этнического элемента. Если учесть при этом мнение МИДа России, высказанное в 1872 г., о том, что рубеж по рекам Пянджу – Амударье является временным и что в дальнейшем «неизбежно придется приискать другую, более рациональную границу, примкнуть ее к более прочному рубежу (а такой рубеж в рассматриваемой части Средней Азии есть только Гиндукуш, этот главный водораздел между речными системами Амударьи
и Инда)» (АВПР: Л. 65), то Россия была склонна принять наиболее правильное геополитическое решение. Со всей условностью исторических допущений можно лишь сожалеть о том, что политические реалии того времени не позволили включить в зону влияния России запланированную первоначально по русско-английскому соглашению 1869–1873 гг. территорию, то есть пространство нынешних северных провинций Афганистана. В этом случае в зону влияния России попадала бы подавляющая часть таджикского населения региона, что позволило бы при благоприятных исторических условиях создать гораздо более мощное, чем в настоящее время, таджикское национальное государство.

  1   2


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница