В. Н. Танасийчук. «Где живёт единорог, или Зоологические истории»



страница3/4
Дата01.11.2016
Размер0.97 Mb.
1   2   3   4
асу было всего двадцать шесть лет. Невысокий, худой, подвижный, он всегда спешил, торопясь как можно больше увидеть и узнать. В своих путевых дневниках он описывал одежду народов, по землям которых проезжал, перечислял товары, которые привозят купцы, рассказывал о встреченных древних развалинах. Он удивлялся тому, что рыбаки на Волге вместо стёкол затягивают окна кожей сома, а самого сома не едят, думают — несъедобен. Не ели они и сельдь, которую стали там солить только много лет спустя.

Паллас интересовался всем, но больше всего — животными. Он расспрашивал у рыбаков и охотников, какие обитают здесь птицы, рыбы и звери, как их называют, какие у них повадки.

Ехал Паллас не один, а с целой научной экспедицией. С ним были несколько студентов, рисовальщик, то есть художник, егерь и, наконец, опытный чучельщик, который должен был снимать шкурки с убитых птиц и зверей и надёжно сохранять их.

Целых пять таких экспедиций отправились из Петербурга изучать природу России и её богатства. В них работали десятки людей, а руководили ими молодые, но уже известные учёные Самуил Гмелин, Иван Лепёхин и другие академики и профессора. Но самое дальнее и самое удачное путешествие совершил Паллас.

В его экспедиции работа шла от зари до зари и в будни, и в воскресенья. Паллас не давал покоя своим спутникам, посылая их собирать растения, искать редкие камни, стрелять птиц, ловить насекомых. Они уставали, не высыпались, но не были в обиде на академика, потому что сам он работал больше всех.

Путь был неблизкий — на Волгу, через степи к Уралу и дальше в Сибирь, за огромное, как море, озеро Байкал, к китайской границе. Лишь на два-три месяца останавливалась экспедиция на зимовку, но и тут Паллас не знал отдыха — он писал книгу о своём путешествии.

Эту книгу и сейчас интересно читать — так много в ней рассказов об удивительных находках Палласа. Он первым из учёных подробно и точно описал сайгака — антилопу со вздутой, как будто горбатой мордой и похожим на небольшой хобот носом. Только недавно учёные узнали, зачем сайгаку такой нос. Когда огромное стадо сайгаков мчится по степи, оно поднимает столько пыли, что впору задохнуться, а сайгаку хоть бы что. Ведь почти половина его морды — это огромная носовая полость, устроенная так, что при дыхании вся попавшая туда пыль выдувается.

А в степях за Байкалом Паллас увидел около чьих-то норок множество стожков сена, по колено человеку, порой аккуратно придавленных камешком. Интересно, кто их собрал, кто поставил? И вот, неподвижно сидя около нор, он увидел, как из них выходят небольшие жёлто-коричневые зверьки с круглыми ушами. Посвистывая, как будто щебеча, они разбегаются по лугу, своими острыми зубами срезают самые нежные и сочные травинки и сносят их в стожки — заготовляют себе корм на зиму. Местные жители, буряты, называют их «оготона», и научное название им дали такое же — «охотона». По-русски этих зверьков зовут пищухами или сеноставками, и есть среди них сеноставка Палласа, названная в честь неутомимого исследователя.

Очень занятно он пишет о хомячках, которые роют под степными травами свои норы-коридоры с каморками, в которые собирают съедобные коренья на зиму. А осенью, когда хомячки наполнят свои амбары, люди ходят по степи и отыскивают эти кладовые с лакомыми корнями. Но они, по крайней мере, не трогают хомячков. А вот кабаны, отыскав такой склад, съедают его вместе с хозяином.

На Байкале Паллас первым из учёных увидел странную рыбу голомянку — бледно-розовую, почти прозрачную и удивительно жирную. Жаришь, а на сковородке одни кости да жир, причём не простой, а целебный.

В Иркутске ему принесли голову и две ноги какого-то огромного животного, найденного в вечной мерзлоте далеко на Севере. Паллас не мог поверить своим глазам — голова была носорожья! Правда, рога не было, но было заметно место, где он находился. Так был открыт ископаемый носорог, некогда обитавший и в Европе и в Азии. Он покрыт густой шерстью, поэтому его называют шерстистым, После Палласа учёные не раз находили кости этого животного и даже целые скелеты. Отыскались и огромные, больше метра в длину, рога.

Всё собранное в пути Паллас отправлял в Петербург. В аккуратно завязанных тюках и ящиках на санях везли шкуры, скелеты животных, папки с образцами растений, редкие камни и даже живых зверей. Так в первый раз в столичный зверинец попало несколько сайгаков.

Он умудрился переслать даже найденную у Красноярска огромную, весившую сорок пудов — больше шестисот килограммов! — глыбу железа. Странная находка оказалась метеоритом, в незапамятные времена упавшим на землю. Учёные назвали его «Палласово железо».

Паллас казался своим спутникам неутомимым, и только он один знал, как ему было трудно. От ветра и пыли постоянно воспалялись глаза, от плохого питания заболел желудок. Болели и его спутники, бывшие моложе и крепче его. Чучельщик Шумский заболел цингой и умер.

Но упорный академик продолжал свой путь. Из Сибири он направился обратно к Уралу и Волге, в Заволжские степи, обследовал их — и лишь тогда повернул назад. Шесть лет длилось путешествие, полное неустанного труда.

А когда Паллас наконец вернулся в Петербург, друзья не узнали его. В тридцать три года он стал седым, как старик.

Возвращались из странствий и другие экспедиции. С богатыми коллекциями вернулся Иван Иванович Лепёхин. А Гмелину не повезло: на Кавказе он был захвачен в плен местным князьком, который потребовал за него громадный выкуп — тридцать тысяч рублей. Дождаться освобождения учёному не пришлось. Он заболел и умер. Было ему всего двадцать девять лет. Но умирал он со спокойной совестью — его коллекции удалось спасти, уцелели и рукописи.

Привезённые экспедициями материалы были огромны, их описания выходили несколько десятилетий. Сотни животных открыл для науки Паллас. По рождению немец, он прославился как первый великий русский зоолог. Немало сделал для науки и его друг Лепёхин. Богатейшая коллекция растений, собранная Гмелиным, как драгоценность хранится в гербарии Ботанического института в Петербурге.

Имена этих трёх учёных часто вспоминают вместе, когда говорят о первых исследователях природы России. Рядом стоят они и на географических картах. Когда едешь поездом из Астрахани в Саратов, среди жёлтой пустынной степи вдруг появляется зелень деревьев, белые стены домов. Поезд останавливается, и на здании станции ты читаешь надпись — «Палласовка». Следующая станция будет Гмелинка, потом Лепёхинка, а там и Волга недалеко...
XII. ЛЯГУШКА С КАРМАНОМ НА БРЮХЕ
В маленьком кабачке, в гавани голландского города Амстердама, каждый вечер собирались моряки. Они шумели и пели песни, радуясь, что благополучно вернулись домой из далёких и опасных странствий. Но сегодня здесь было непривычно тихо — все слушали бородатого боцмана с корабля, который недавно приплыл с самого конца света.


  • Мы нашли огромную землю, которую капитан назвал Новой Голландией, но она совсем не похожа на нашу зелёную и уютную страну. Она красная, выгоревшая на солнце. Там нет ни единого дерева, и живут в ней чёрные голые люди. Мы хотели поймать одного из них, но он бросил какую-то кривую палку, крутившуюся на лету, и она убила моего приятеля. А ещё мы видели зверей ростом с человека, с головой лани и длинным толстым хвостом. Они могут ходить на задних ногах, как птицы, и прыгать, как лягушки. Но самое удивительное вот что: на животе у них есть карман, в котором они носят своих детей.

Моряки недоверчиво крутили головами. Если в кривую палку, убивающую людей, ещё можно поверить, то в лягушку размером с человека и с карманом на животе не верил никто. Врёт старый боц­ман, не иначе!

— Ну, а золото там есть?

— Там вообще нет ничего хорошего. Наш капитан сказал, что ни один голландский корабль больше не поплывёт в эту никому не нужную страну.

Так и случилось. Прошло много лет, пока к берегам этой земли подошёл корабль, но уже не голландский, а английский. Он был совсем мал, потрёпан штормами и назывался «Индевр» — «Попытка». Это название звучало как вызов всем опасностям океанов, потому что он плыл вокруг света, отыскивая и исследуя неведомые, никем ещё не открытые земли. На его борту было несколько учё­ных-натуралистов, а командовал им капитан Джеймс Кук. «Индевру» повезло — он причалил у берегов залива, покрытых такой пышной растительностью, что его назвали Ботани-Бей, Ботанический залив. И тут-то Кук встретил удивительных животных. Они были размером с крупную собаку и не бегали, а прыгали на длинных и мощных задних ногах. Жители этих мест, обнажённые чёрные туземцы, охотились на них, бросая плоские изогнутые дощечки, которые называли «бумеранг». Бумеранг летел быстро вращаясь и если не попадал в цель, то заворачивал в воздухе, как живой, и падал у ног хозяина. А длинноногих животных туземцы называли «гангару». Не правда ли, знакомое слово? Ну конечно же, это кенгуру!

Кук и его спутники встретили и застрелили ещё несколько занятных зверей. У одного из них был длинный, пушистый, закрученный на конце хвост, и был он похож то ли на куницу, то ли на американского зверька опоссума. За опоссума принял его и Кук. Но когда он описывал своё путешествие, он случайно в слове «опоссум» пропустил первую букву, и получился «поссум». А так как учёные увидели, что это совсем разные звери, то он так и остался поссумом, причём не простым, а кольцехвостым.

При этом, как ни удивительно, ни Кук, ни его спутники не заметили самого занятного свойства встреченных животных. Они не увидели, что у них у всех на животе есть сумка, в которой они носят детёнышей.

К тому времени старое название этой земли, данное голландцами, было забыто. Её стали называть Австралией, Южной Землёй. На ней поселились и стали её обживать английские поселенцы, и на каждом шагу им встречались местные звери. Их называли привычными для себя именами: «мыши», «кроты», «землеройки», «ласки», «барсуки» и даже «обезьяны». А учёные, к которым попадали эти «мыши» и «барсуки», удивлялись всё больше. Ни одно австралий­ское животное не было похоже на знакомых, европейских. А главное, у всех у них на животе были похожие на карманы мешки, в которых сидели детёныши.

Едва учёные успевали исследовать одного сумчатого зверя, как им присылали и приносили десяток новых. Только кенгуру отыскали несколько десятков! Одни были похожи на крыс, другие лазали по деревьям, как белки, но самым крупным оказался большой серый кенгуру, выше человека ростом. Он может передвигаться огромными прыжками со скоростью автомобиля.

Ну а сумчатые обезьяны? Их долго искал один французский исследователь. Австралийские туземцы-аборигены рассказывали ему, что на деревьях живёт странный зверь, которого они называли «коло». Узнав, что неподалёку убили такого зверя, он поспешил за ним, но аборигены его уже съели. Учёному досталась только шкура и ноги. Зато через год ему удалось достать живого зверя с парой детёнышей в сумке. Он совсем не был похож на обезьяну, скорее, на смешного плюшевого мишку, неторопливо лазающего по ветвям. А когда детёныши подросли, они перебрались из сумки на спину матери и ездили на ней верхом. Так был открыт коала, милый и добродушный зверь, которого в Австралии любят и взрослые и дети. Не раз коал пытались отвезти в Европу, чтобы показы­вать в зоопарке, но они едят только листья таких эвкалиптов, которые в Европе не растут.

Когда-то предки сумчатых животных обитали по всему свету, но у них было много врагов, они не были так проворны и ловки, как другие звери, и постепенно вымерли. Кое-какие сумчатые, особенно осторожные и хитрые, смогли уцелеть в Америке. А в Австра­лии у них врагов почти не было, потому они и зажили там так привольно.

Сумчатые считаются одними из самых древних млекопитающих, то есть животных, кормящих молоком своих детёнышей. Но оказалось, что существуют ещё более древние звери. Где же они могли уцелеть? Ну, конечно, там же, в Австралии!

Однажды какой-то охотник прислал учёным шкуру неведомого животного с короткой запиской: «речной крот». Зверь был размером с бобра, и хвост у него был плоский, как у бобра, а шерсть густая, тёмно-коричневая. Ноги короткие, на задних какие-то шпоры. Но самой странной была голова с большим клювом, похожим на утиный, и без единого зуба во рту.

— Обман! — решили учёные.— Не может быть такого животного! Кто-то решил посмеяться над нами и сшил вместе шкуры не­скольких зверей и птиц!

Но как ни рассматривали эту шкуру — найти швы не удалось. Пришлось согласиться, что такое странное чудище действительно живёт в Австралии. Расспросили поселенцев, оказалось, что знают они этого зверя и зовут его то «уткокрот», то «утконос». Он живёт в норах у воды, ныряет на дно за разной мелкой живностью и ловит её, разгребая ил своим клювом. Кто-то даже сказал, что утконос откладывает яйца, но уж этому учёные никак не могли поверить. Подумать только — животное, выкармливающее детей молоком, кладёт яйца! Они смеялись — может, утконос их высиживает, да ещё и гнёзда вьёт?!

Но однажды вечером поймали утконоса, посадили его в ящик, а утром около него лежали два яйца в мягкой кожистой оболочке, как у змей. А в конце концов удалось проследить, что в своей норе утконосиха действительно сооружает гнездо из листьев, вето­чек и водорослей. Потом она закупоривает землёй вход, откладывает в гнездо яйца и лежит, свернувшись вокруг них,— высиживает.

Тем временем в Австралии отыскался ещё один такой же невероятный зверь — ехидна. Она была покрыта длинными иглами, как дикобраз, только морда у неё выглядела иначе — узкая и вытянутая, как будто клюв с маленьким ртом, из которого, как змейка, выскальзывал длинный язык. Ехидна разоряла гнёзда термитов и муравейники и слизывала их обитателей этим языком, не брезговала и червями. Но самое интересное, что она тоже откладывала яйца! Только не высиживала их, как утконос, а носила в сумке на животе.

Голландские мореплаватели, высадившиеся когда-то на негостеприимную, выжженную солнцем землю, решили, что она никому не нужна,— и жестоко ошиблись. В недрах Австралии отыскались и золото, и драгоценные камни, и руды разных металлов. Но всё-таки больше всего природа Австралии славится удивительными животными, которых можно встретить только здесь да ещё в зоопарках.
XIII. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ОТКРЫЛ ЛОШАДЬ
По пустыне, покрытой щебнем, укрываясь за пригорками и редкими кустиками, шёл человек в солдатской одежде с патронташем на поясе и дорогим охотничьим ружьём в руках. Крупный, широко­плечий, он двигался легко и быстро; по временам, выглянув из-за холмика, он поднимал бинокль и подолгу вглядывался в даль. Там на чахлом лужке пасся табунок лошадей. Были они невысокие, рыжевато-соломенной масти, с большой головой и тёмной стоячей гривой, непохожие ни на одну известную людям породу. Неужели это дикие лошади, о которых рассказывают легенды в киргизских и монгольских кочевьях? Надо, обязательно надо подобраться на расстояние выстрела.

Но ветер донёс до животных запах человека, и лошади умчались. Охотник вздохнул, закинул ружьё за плечо и направился обратно — туда, где около родника стояли белые палатки и сложены укрытые парусиной тюки и ящики.

Из палатки выглянул молодой человек.

— Неудачно, Николай Михайлович?



  • Не повезло... А так хотелось добавить дикую лошадь к диким верблюдам, которых я привёз в прошлую экспедицию!

Охотник вошёл в палатку. В ней было три человека. Один, немолодой, бородатый, осторожно снимал шкурки с мелких птичек, стараясь не повредить, не порвать тоненькую кожу своими большими мозолистыми пальцами. Рядом, на полу, молодой человек перекладывал веточки растений листами бумаги. Третий, который встретил охотника, вернулся к прерванной работе: сидя перед окованным металлом ящиком, как перед столом, он тонким пинцетом доставал из баночки мёртвых насекомых и раскладывал их на тонких ватных матрасиках. Бабочек он укладывал в сложенные треугольником бумажки — так они перенесут долгий путь, не потеряв тончайшую пыльцу с нежных крыльев.

А охотник, который был начальником этой экспедиции, разрядив ружьё, уселся на тюк с постелью, достал блокнот, чернильницу-непроливайку и стал записывать всё то, что увидел за день. Из соседней палатки доносился негромкий разговор — там отдыхали остальные его спутники, казаки и солдаты.

Наутро палатки были сняты, все вещи собраны и навьючены на верблюдов. Маленькая экспедиция, всего тринадцать человек, двинулась дальше на юг, через безводную пустыню Гоби, к самому сердцу Центральной Азии, таинственному плоскогорью Тибет.

Путь был нелёгок, и не раз путешественники были близки к гибели. Однажды у них кончилась вода, и они только чудом добрались до колодца. В другой раз Николай Михайлович ранил дикого яка, и тот бросился на него (а в ружье оставался только один патрон с пулей, которая не могла бы задержать мощного зверя). Но в последний момент як нерешительно остановился, и охотник медленно отошёл от него. Не раз на караван нападали промышлявшие разбоем кочевники, но крохотный отряд открывал такой неистовый огонь, что всадники разворачивались и в ужасе спасались бегством.

Месяц за месяцем путники шли то сквозь зной и песчаные бури, то через метель на горных перевалах, где верблюды проваливались в снег, а у людей от нехватки кислорода болела голова и из носа текла кровь. И каждый день во вьючные ящики укладывались всё новые шкурки птиц и зверей, заспиртованные змеи и ящерицы, засушенные насекомые, и всё толще становились папки с растениями, проложенными бумагой. И каждый день на белых листах бумаги Николай Михайлович рисовал карту пройденных мест, где не бывал ещё ни один путешественник, ни один учёный.

Однажды в безлюдных местах, среди серых, похожих друг на друга ущелий, один из солдат погнался за раненым яком и заблудился. Несколько человек пошли его искать, но к вечеру вернулись ни с чем. На следующее утро почти все, вместе с Николаем Михайловичем, отправились на поиски в разные стороны. Они поднимались на гребни ущелий, забирались на горы, кричали и стреляли — и не встретили никого. Пропавший был легко одет, он не взял ни полушубка, ни куртки — одна холщовая рубаха. А погода была скверной. Днём дул холодный, резкий ветер, ночью в ручьях замерзала вода. Жив ли ещё несчастный солдат?..

Его искали пять дней, обшарив окрестности на десятки вёрст вокруг. Ничего...

На шестой день экспедиция двинулась дальше. Все молчали, не было обычного смеха и шуток. На передней лошади, сгорбившись, ехал Николай Михайлович. Сколько тысяч вёрст прошёл он раньше в экспедициях и ни разу не потерял ни одного человека...

Ехали целый день — и перед вечером вдруг один из казаков остановился, увидев, как что-то движется по склону горы. Николай Михайлович поднял бинокль. По каменной осыпи, шатаясь, шёл человек, опиравшийся на винтовку.

Двое казаков вскачь бросились к горе. Через полчаса все столпились вокруг оборванного, чуть живого солдата. Он был без брюк — их остатками были обмотаны ноги. Лицо его почернело, губы вздулись и покрылись болячками, но воспалённые глаза сияли радостью.

— Родные! Родные!..— повторял он.

Его напоили, закутали в одеяла и усадили на верблюда. Через час, встретив источник, экспедиция стала лагерем на несколько дней, чтобы больной мог выздороветь.

Около двух лет странствовала экспедиция. Она поднялась в Тибет и почти добралась до священного города Лхассы, где не был ещё ни один европеец. Но правитель Тибета, далай-лама, прислал просьбу не двигаться дальше. Он был испуган слухами о приближе­нии странных людей, о которых рассказывали множество небылиц. И тогда отряд отправился в обратный путь.

Тем временем в России росло беспокойство о судьбе путешественников. Газеты писали:

«Экспедиция исчезла в горах и пустынях! Ходят слухи, что она перебита разбойниками! Надо что-то делать, нужно послать другую экспедицию — на поиски!»

Но однажды поздно вечером ворота русского консульства в монгольском городе Ургё затряслись от ударов.



  • Кто там?

  • Экспедиция Географического общества! Мы вернулись! Наконец-то усталые путники смогли отдохнуть под крышей, в просторных комнатах с мягкими постелями. Здесь была даже русская баня, о которой они мечтали многие месяцы. Отсюда началось возвращение в Россию, и оно стало настоящим праздником. Во всех городах путешественников встречали толпы народа — всем хотелось посмотреть на людей, во имя науки перенесших множество опасностей и теперь возвращающихся с победой.

Через несколько месяцев в Петербурге, в главном здании Академии наук, открылась огромная выставка. Здесь были разложены тысячи привезённых из странствий чучел и шкур, разложены ящики с насекомыми, развешаны карты — одним словом, все научные тро­феи, привезённые экспедицией. Зал наполнили толпы людей — военные и писатели, министры и студенты — и конечно, участники экс­педиции с блестящими, новенькими орденами на груди. Издали была видна могучая фигура Николая Михайловича, его окружили самые известные учёные страны. Они-то могли оценить важность этих коллекций, которые нужно будет изучать много лет.

Посредине зала толпилось особенно много людей. Все рассматривали чучело невысокой рыжевато-жёлтой дикой лошади с крупной головой и тёмной стоячей гривой. Точь-в-точь такой, как те, что два года назад паслись в пустыне, покрытой щебнем и редкими кустиками полыни. Её всё-таки удалось добыть.

Среди учёных есть старый, добрый обычай — новые, неизвестные раньше виды растений и животных часто называют в честь людей, отыскавших и привезших их. Потому и назвали эту лошадь по фамилии великого путешественника, совершившего четыре труднейших экспедиции по Центральной Азии.

Памятник ему стоит в Петербурге, другой — около его могилы, высоко над берегом озера Иссык-Куль, на виду у снежных гор. Но лучшим памятником стали его книги и множество животных и растений, впервые найденных им. А самая известная его находка — вот эта лошадь. Таких лошадок можно теперь встретить во многих зоопарках, они резвятся на степном приволье в заповеднике Аскания-Нова. Та же, которую привёз Николай Михайлович из своего третьего путешествия, стоит в витрине Зоологического музея в Пе­тербурге. Под ней табличка:

«ЛОШАДЬ ПРЖЕВАЛЬСКОГО».

XIV. МОГУТ ЛИ ЖИВОТНЫЕ ИЗМЕНЯТЬСЯ?


Древнегреческий мудрец Аристотель знал всего около пятисот животных. Карл Линней, прославившийся тем, что навёл порядок и в растительном и в животном царствах, описал их уже больше четырёх тысяч. Но дальше находки полились дождём, и каждой каплей в этом дожде был новый вид животного. Как-то рассортировать всё это море находок ещё удавалось, но вот понять, как могло возникнуть такое множество живых существ, было нелегко. Лучшие учёные мира ломали над этим голову.

А в далёком Тихом океане, подгоняемый свежим ветром, плыл английский военный корабль «Бигль» — «Гончая». На его палубе, крепко держась за поручни, стоял высокий молодой человек с весёлыми и зоркими глазами и рыжеватыми бакенбардами по тогдашней моде. Он смотрел на тёмно-синий океан, покрытый белыми полосами пены, на стайки летучих рыб, проносящихся над волнами.

Звали его Чарлз Дарвин.

Его отец хотел, чтобы сын стал священником, а сам он больше всего на свете любил охотиться и рассматривать в микроскоп насекомых и другую мелкую живность. И вдруг, совершенно неожиданно, ему предложили отправиться в кругосветное плавание именно для того, чтобы собирать и изучать животных. Могло ли что-нибудь быть заманчивее? Чарлзу удалось уговорить отца, и вот уже четвёртый год тесная корабельная каюта служит ему домом.

Пройдя через Магелланов пролив, где ледники спускаются с гор прямо в море, «Бигль» направился на север. Однажды на горизонте моряки увидели огромные чёрные громады островов. Они назывались Галапагосскими, что значит — Черепашьи. И когда Чарлз вышел на берег, он увидел, что там действительно на каждом шагу можно увидеть черепах. И не какую-нибудь мелочь, а огромных, по сто и больше килограммов весом. Некоторые весили почти полтонны! Недаром этих черепах называют слоновыми. Они ели листья деревьев, терпкие и кислые ягоды, а воду пили из родников, к кото­рым протоптали массу тропинок. Иногда Чарлз развлекался тем, что залезал на черепаху и заставлял её везти себя.

Скалистый берег моря кишел огромными, до полутора метров в длину, ящерицами — морскими игуанами. Чёрные, с колючим греб­нем на голове и спине, они напоминали сказочных драконов, особенно когда открывали алую, как пламя, пасть. Они плавали в волнах прибоя, грелись на берегу и то и дело сражались друг с другом, упираясь лбами и стараясь сдвинуть противника с места. Страшные с виду, они совершенно безобидны, ведь их пища — водоросли. Среди них бегали и подбирали что-то красные крабы с жёлтыми спинками. Немного дальше на берегу лежали сотни морских львов, оглашая воздух громким рёвом.

Но интереснее всего было наблюдать за птицами. На этих островах не было хищных зверей, поэтому птицы совершенно не боялись человека. Больше всего было птиц, добывающих пищу в море, — бакланов, пеликанов, маленьких пингвинов и похожих на огромных чаек альбатросов. Сухопутных же птиц было совсем мало, и Чарлзу чаще всего встречались вьюрки — тёмные невзрачные птички чуть больше воробья. С виду они были совершенно одинаковые, но вели себя по-разному.

Один вьюрок, подобно дятлу, долбил кору. Подолбил, приложил ухо к коре, послушал — совсем как доктор — и застучал дальше. Потом, подобрав клювом острую палочку, вернулся к дереву и начал ковырять кору, пока не проткнул какую-то личинку. Осторожно вытащил добычу, съел и упрыгал долбить соседнюю ветку.

Другой ел только листья и плоды и никогда не трогал насеко­мых. А третий вьюрок, наоборот, ловил гусениц и кузнечиков, совсем как скворец, а на плоды и внимания не обращал. В чём же дело, почему их привычки так не похожи?

И тут Дарвин заметил, что эти вьюрки не так уж и одинаковы — у них были разные клювы. Те птицы, которые имели крепкие и острые клювы, вели себя как дятлы. Вьюрки с клювами длинными и тонкими ловили насекомых, как скворцы. А если у вьюрка клюв был толстый и крепкий, похожий на щипцы, то он кормился твёрдыми орехами. Короче говоря, это был не один вид вьюрка, а несколько (учёные потом насчитали тринадцать). Похожи друг на друга и цветом перьев, и величиной, они отличались только клювами.

Но почему оказались такими разными птицы, одинаковые с виду? Этот вопрос не давал Чарлзу покоя, когда он вернулся в Англию и стал изучать привезённых животных. Но прошёл не один год, пока он нашёл разгадку. Была она такой. В наших лесах во­дятся разные птицы: и снегири, поедающие ягоды и семена, и скворцы, защитники наших садов, неутомимые истребители насекомых, и труженики дятлы, что выковыривают добычу из-под коры и из стволов деревьев. А на пустынных, поднявшихся из океана Галапагосских островах когда-то вообще не было ничего живого. Но ветер и морские волны принесли семена растений, выросли деревья, на пла­вающих кусках дерева приплыли черепашата — предки огромных слоновых черепах. И каким-то ураганом с берегов Южной Америки принесло несколько вьюрков. Были они одного и того же вида и, наверно, как многие их родичи, питались и насекомыми, и семенами.

Соперников у вьюрков не оказалось — и они размножились тут в огромном количестве, так что привычной пищи стало не хватать. Волей-неволей надо было искать новый корм. И тут оказалось, что тем птицам, у которых клюв потолще, легче разгрызать особенно твёрдые семена. Чем крепче оказывался клюв, тем больше выигрывал его хозяин. У толстоклювых вьюрков появлялись толстоклювые дети, а если у кого-то клюв оказывался тонким и не мог разгрызать семена, такая птица погибала. И постепенно появился новый, отличный от прежнего вид вьюрка — толстоклювый любитель твёрдых семян.

У других вьюрков, напротив, клюв делался тонким и хватким, чтобы было удобно ловить насекомых. Таким образом, в местах, где нет ни попугаев, ни скворцов, ни дятлов, появились птицы, близкие им по повадкам. Природа как будто отбирала птиц, приспособленных к разному образу жизни, и все они произошли от одного вида, которому когда-то стало слишком тесно на островах.

Теперь, изучая привезённых из путешествия животных, Дарвин всюду видел то, чего не заметили другие учёные. Он понял, что виды животных могут изменяться, и сама природа принуждает их к этому. Почему, например, у жирафа длинная шея? Раньше думали — потому что он тянется к листьям на деревьях, вот сам и вытянулся. А оказалось не совсем так. Просто те предки жирафа, которые не могли доставать эти листья, чаще голодали и гибли; выживали те, у которых шея была длиннее,— природа сама отбирала длинношеих, и этот отбор шёл им на пользу. Другие животные щипали траву, объедали кусты, но только жирафы могли дотянуться до высоких веток.

Дарвин сделал два великих открытия. Он доказал, что виды растений и животных не остаются неизменными. Так же, как сами животные и растения, они могут появляться, развиваться и гибнуть. А кроме того, он объяснил, что это происходит благодаря естественному отбору. Сама природа, меняясь, изменяет животных и растения.

Дарвин не торопился объявить о своих открытиях. Каждый день он гулял по тропинке недалеко от своего дома, слушая пение птиц, обдумывая всё, что изучил сам и что прочёл в книгах. С тех пор, как он вернулся из путешествия, прошло больше двадцати лет, пока он написал и напечатал свою главную книгу. Он назвал её «Происхождение видов путём естественного отбора».

Далеко не все учёные согласились с Дарвином, но новые находки и исследования всё больше подтверждали его правоту. Возникла новая наука о развитии живой природы, которую назвали «дарвинизм».

А высокий старик с длинной седой бородой продолжал прогуливаться по своей любимой тропинке, обдумывая новые книги и вспоминая время, когда он, молодой и весёлый, лазал по чёрным скалам Черепашьих островов, любовался полётом альбатросов в синем тропическом небе и подсматривал секреты маленьких птичек, которых потом назвали дарвиновыми вьюрками.


Жук в генеральской каске
XV. КАК ЛЮДИ ПОЗНАКОМИЛИСЬ СО СВОИМИ РОДСТВЕННИКАМИ
Вдоль берега, поросшего густым тропическим лесом, плыла вереница ярко раскрашенных кораблей. Ветра не было, паруса обвисли, но с каждой стороны узких и длинных судов по воде мерно ударяли двадцать пять вёсел, таких длинных и тяжёлых, что каждым веслом гребли несколько человек.

На переднем корабле, под полотняным тентом, сидел чернобородый человек в длинных, богато украшенных одеждах. Это ему подчинялись все корабли. Его звали Ганнон, он был лучшим мореплавателем Карфагена — одной из самых могучих стран на берегах Средиземного моря. Флот, которым он командовал, давно покинул это море и плыл на юг вдоль берегов Африки. Было это больше двух с половиной тысяч лет назад, гораздо раньше, чем жил Аристотель.

В самом конце пути, когда уже кончались припасы, карфагеняне увидели уходящую в небо гору. Местные жители называли её Колесницей Богов, сейчас она зовётся Камерун. Недалеко от этой горы они вышли на берег и встретили страшных на вид лесных людей. Троих из них удалось поймать, но они так яростно кусались и царапались, что их пришлось убить. Их шкуры мореплаватели привезли в Карфаген. Много лет висели они там в одном из храмов, удивляя народ.

А назвали карфагеняне этих лесных людей — горилла, что на их языке значит «царапающаяся».

Прошло две тысячи лет. Одному англичанину, по фамилии Баттел, довелось долго прожить в Африке. Вернувшись домой, он рассказал о своих приключениях.

— Нет ничего страшнее африканских лесов! — говорил он. — На каждом шагу там можно встретить крокодила, леопарда или ядовитую змею. Но самый ужасный зверь — это огромная обезьяна, которая нападает на людей и убивает их. Ростом она с человека и очень на него похожа, но в два раза шире. Она так сильна, что с ней не справится и десяток людей, её можно убить только отрав­ленными стрелами.

— А кого ест это чудовище? Людей? — спрашивали любопытные. — Вот то-то и удивительно, что зверь страшный, а никого не ест, только плоды да орехи.

Прошло время, об этих рассказах забыли, хотя один любознательный человек и напечатал их в книге. Но двести лет спустя, когда путешественники отважились глубже забираться в афри­канские леса, они стали привозить шкуры и черепа какой-то огромной обезьяны. Тут-то учёные, изучавшие их, вспомнили путешествие Ганнона и рассказы Баттела и назвали обезьяну старым карфагенским именем — горилла.

Охотники рассказывали о гориллах со страхом. Один из них писал:

«Этот зверь удивительно злобен. Как только увидит человека, он начинает рычать и бить себя в грудь кулаками. Потом бросается на него, одним ударом сбивает с ног и начинает рвать зубами».

А местные жители, африканцы, те до ужаса боялись горилл.

Но чем больше учёные изучали жизнь горилл, тем меньше верили они таким рассказам. Уже в наше время целых полтора года провёл в горах, в самом центре Африки, молодой американец Джон Шаллер. С утра до вечера ходил он по лесу, отыскивая горилл, а встретив, устраивался поблизости и наблюдал за ними. Сперва гориллы не доверяли ему, и Джону было очень страшно, когда огромный вожак стаи шёл на него, рыча, колотя руками по груди и скаля зубы. Но он понял, что горилла только пугает его, пытаясь прогнать. И Джон продолжал сидеть на каком-нибудь пеньке, а вожак, ещё немного поворчав, возвращался к стае. Постепенно гориллы привыкли к отважному учёному. Порой какой-нибудь любопытный обезьяныш отваживался совсем близко подойти к нему и даже потрогать. Так Джону удалось подсмотреть массу интереснейших вещей.

Он видел, как матери учили детенышей, какие растения можно есть — а ели они листья, молодую кору и особенно любили корни дикого сельдерея. Джон однажды попробовал такой корень и долго плевался от горечи, а для горилл он оказался лучшим лакомством. Молодой учёный не раз видел, как играют молодые гориллята. Они резвились, совсем как малыши в детском саду,— бегали цепочкой друг за другом, съезжали, как с горки, со ствола сломанного дерева, боролись. Один детёныш положил себе на голову пучок листь­ев и сидел как в шляпе, другой качался на лиане. Матери-гориллы следили, чтобы с детьми ничего не случилось, а вожак смотрел по сторонам — нет ли какой опасности. Вечером гориллы, наломав ветвей, устраивали себе в кустарнике постели для сна, похожие на гнёзда. Нередко Джон ночевал в десятке шагов от них, забравшись в спальный мешок.

Изучая жизнь горилл, он стал понимать, что европейские охотники, рассказывавшие об их кровожадности, никогда не видели горилл вблизи и только пересказывали то, что слышали от африканцев. Эти огромные и сильные существа, весящие больше, чем несколько человек, оказались робкими и дружелюбными.

Джон подсмотрел, что когда встречаются две незнакомые гориллы, одна из них начинает трясти головой, а другая её не трогает. Наверно, так гориллы сообщают друг другу: «Я не хочу драться». И когда к Джону снова подошёл, колотя себя в грудь, чёрный вожак с серебристой спиной, то учёный потряс головой. Обезьяна внимательно посмотрела на него, он ещё раз потряс головой — и огромный зверь перестал обращать на него внимание.

Так удалось изучить жизнь горилл, самых крупных человекообразных обезьян, наших дальних родственников.

В тех же местах, что и горилла, водится другая человекообразная обезьяна. Баттел называл её «энсего», а другой моряк, хорошо знавший Африку,— «чимпенсо». Первого такого «чимпенсо» привезли в Европу триста пятьдесят лет назад, и он прожил несколько лет в зверинце, так что учёные смогли изучить его. Великий шведский учёный Линней назвал его «хомо троглодитес», пещерным человеком. Что шимпанзе не человек, люди догадались быстро, но только в наше время учёные открыли, что из всех обезьян как раз шимпанзе ближе всего к человеку. Пожалуй, это самое смышлёное из животных.

Кто не видел их смешные проделки в зоосаде или на экране телевизора! Вот в большом зоопарке к ним подходит экскурсия. Шимпанзе начинают подпрыгивать, ухать, хлопать в ладоши — это значит «посмотрите на нас». А когда люди останавливаются, обезьяны про­тягивают ладошки, клянчат еду. И ничего, что у них в «столовой» лежат бананы, яблоки и другие вкусные вещи — ведь всегда интересно получить что-то новенькое.

Русская исследовательница Ладыгина-Котс, чтобы изучить поведение шимпанзе, стала воспитывать маленького шимпанзёнка вместе со своим новорождённым сыном. Оказалось, что крохотный обезьяныш ведёт себя совсем как ребёнок: точно так же плачет, смеётся, пугается, и по его лицу всегда можно понять, какое у него настроение.

Наверное, самыми интересными были американские опыты с шимпанзе по имени Уошо. Когда обезьянке было меньше года, её стали учить языку знаков, которым пользуются глухонемые люди. Уошо оказалась удивительно понятливой. Уже в полтора года она могла попросить «дать вкусненького», а когда подросла, то с ней можно было разговаривать знаками, почти как с человеческим ребёнком. Она могла попросить пить или есть, объяснить, что хочет гулять или играть. Когда же Уошо выросла, то смогла научить языку знаков другого маленького шимпанзёнка.

О третьей человекообразной обезьяне европейцы узнали примерно тогда же, когда и о шимпанзе. Путешественники и купцы слышали от жителей огромных островов Суматра и Калимантан об оранг-утанах, что значит — лесные люди. О их злобе и коварстве рассказывали почти такие же страшные истории, как о гориллах в Африке. А когда первая такая обезьяна, рыжая и длиннорукая, попала в зверинец, оказалось, что это спокойное и добродушное существо. Но ещё долго даже в научных книгах повторялись рассказы о том, что орангутаны нападают на людей.

Если шимпанзе и гориллы часть времени проводят на земле и поэтому их можно наблюдать вблизи, то орангутаны — древесные жители, и следить за их поведением нелегко. Часто только по остаткам плодов, падающих сверху, можно узнать, что в густой листве дерева разгуливает орангутан. И живут они не стаями, а небольшими группами, похожими на семьи.

Три года их изучал английский студент-зоолог Джон Мак-Киннон. Он высматривал в деревьях гнёзда, в которых ночуют орангутаны, искал деревья, на которых созревают плоды, — рано или поздно обезьяны приходили на них и кормились там целыми днями. Заметив человека, они пытались его прогнать — раскачивали деревья, сбрасывали сверху палки и разный мусор, а вдобавок кричали и гримасничали. Одна крупная обезьяна несколько раз гонялась за Джоном по земле, раздувая щёки, кривляясь и крича. В конце концов Джону это надоело, он достал из сумки фотоаппарат с большим стеклянным глазом-объективом и, наведя его на обезьяну, сам стал наступать на неё с рычанием и криком. Та до смерти перепугалась страшного «глаза» и с тех пор держалась подальше от Джона.

Иногда обезьян было трудно найти; тогда Джон усаживался где-нибудь и ждал, пока в лесу с грохотом не упадёт какое-нибудь подгнившее дерево. Тут все орангутаны, какие были поблизости, начинали громко кричать, отгоняя неведомого врага, и найти их по крику было уже нетрудно.

Врагов у орангутанов, а особенно у их детёнышей, в лесу немало, но больше всего вреда им приносят люди. Они убивают обезьян, ловят для продажи их детёнышей, а самое главное — вырубают леса, в которых живут эти обезьяны. Орангутанов на свете становится всё меньше — так же, как горилл и шимпанзе. Их спасают, устраивая заповедники, где нельзя ни охотиться, ни рубить лес. И хочется верить, что ещё долго в густых лесах тропических остро­вов будут раздаваться крики огромных рыжих обезьян.
XVI. ЖУК В ГЕНЕРАЛЬСКОЙ КАСКЕ
Это было двести лет назад, когда войска французского императора Наполеона сражались с англичанами. У маленького городка Альканизаса гремел бой, и в пороховом дыму шагали в атаку колонны солдат с ружьями наперевес. А на склоне холма стояла группа всадников. Впереди всех — молодой генерал в расшитом золотом мундире, в высокой блестящей каске. Это был граф Пьер Дежан, командир французской кавалерийской бригады, которая ещё не вступила в бой.

Он знал, что от доблести его солдат зависит судьба сражения. Надо действовать! Генерал вынул саблю, чтобы дать сигнал к атаке, огляделся вокруг — и вдруг вложил саблю обратно в ножны. Его офицеры испуганно переглянулись: неужели Дежан решил, что сражение уже проиграно? А генерал, спрыгнув с коня, подбежал к какому-то кустику, нагнулся и осторожно взял с цветка большого блестящего жука. Потом он снял свою каску. Оказалось, что к её дну приклеен кусок пробки, из которой торчат булавки. Дежан осторожно проколол жука булавкой и воткнул её в пробку. И только тогда, надев каску и вскочив на коня, он взмахнул саблей и повёл в бой своих кавалеристов.

Сражение было жестоким и долгим, однако в конце концов французы победили. Вечером генерал снял каску — она была прострелена в нескольких местах, но жук уцелел. И генерал сказал своему адъютанту:

— Хорошо, что я его вовремя заметил! Ведь это новый вид, его ещё не встречал никто из учёных!

И он осторожно переколол добычу в прочную деревянную коробку, которую всегда возил с собой.

Дежан был страстным коллекционером, собирателем жуков. Всюду, куда генерала заносила военная судьба, он ловил их, покупал и выменивал у других собирателей. В конце концов его коллекция стала огромной — она размещалась в десятках шкафов, в ней было больше двадцати тысяч разных видов жуков со всего света!

Но что же тут особенного? Мало ли что можно собирать! Но в том-то и дело, что Дежан собирал жуков не только для того, чтобы ими любоваться, а чтобы изучать их. Рассматривая их, он научился находить самые малые различия между ними и в своей коллекции нашёл множество жуков, ранее неизвестных учёным. Он писал о них статьи и книги и сам стал известен как крупный учёный.

Император Наполеон считал Дежана одним из самых лучших, самых храбрых своих генералов. Наверно, он очень бы удивился, узнав, что жуки прославят Дежана гораздо больше, чем военные победы.

В позапрошлом веке собирание коллекций насекомых у многих людей стало настоящей страстью. За редких жуков и бабочек платили немалые деньги. Появились специальные магазины, продававшие наколотых и засушенных насекомых и всё, что нужно для их собирания, — сачки, булавки, коробки и множество других вещей. Хозяева таких магазинов посылали специальных людей-сборщиков в самые далёкие уголки мира. Там они ловили самых редкостных и красивых жуков, бабочек и других насекомых, которые потом попадали в коллекции.

Коллекция насекомых может рассказать знающему человеку очень много. И о том, какие насекомые водятся в лесах, а какие в степях, как меняется их внешность в разных местах и даже о том, кто из них вредит полям и садам, а кто эти сады и поля защищает.

Конечно, само насекомое, наколотое на булавку и засушенное, расскажет не так уж много. Но на одной булавке с ним подколота этикетка — маленький листочек бумаги, на котором крохотными буковками написано, в каких местах, на каком растении, когда и кем оно было собрано.

Так что же такое — коллекция? Может быть, это игрушка для людей, которым нечего делать? Ничего подобного! Собранная с умом коллекция — совершенно необходимый материал для работы учёных. Без коллекций просто нельзя изучать насекомых, да и других животных. И недаром иные коллекционеры-любители, начав изучать собранных ими насекомых, в конце концов становятся настоящими учёными. Они находят среди своих сборов новые виды, исследуют их, пишут о своих находках и открытиях.

Почти каждая крупная и ценная коллекция попадает в национальные, государственные коллекции, которые хранятся в музеях и научных институтах. Коллекции эти огромны, в них по многу миллионов насекомых, с ними работают десятки учёных.

Одна из самых больших в мире коллекций насекомых находится у нас в Петербурге, в Зоологическом институте. Там стоят сотни высоких светлых шкафов, в которых расставлены десятки тысяч коробок с насекомыми. А ещё несколько рядов других шкафов — старинных, приземистых, сделанных из красного дерева. В них расставлены только бабочки, и под каждой на булавке странная этикетка; на ней нет фамилии бывшего владельца коллекции, только имя и отчество — Николай Михайлович. И ещё на ней напечатана корона.

Фамилия Николая Михайловича — Романов, он был великим князем, родственником самого царя. Но он не любил придворных балов и праздников, его интересовала наука. Он изучал историю и биологию и стал крупным учёным. Бабочек он собирал с детства. Он любил рассматривать их усики, рисунок их крыльев, любил отыскивать их названия в книгах-определителях. И в конце концов он собрал самую большую коллекцию бабочек России — в ней их было больше ста тысяч! Вместе со своими помощниками он изучил её и подробно описал в десятке больших книг, которыми до сих пор пользуются учёные. А потом передал всю коллекцию вместе со шкафами в Зоологический музей, ставший впоследствии институтом.

Учёные этого института могут рассказать о многих замечательных коллекциях, собранных и изученных не специалистами-зоологами, а любителями — людьми, профессии которых были далеки от зоологии.

Вот тысячи бабочек с Памира — дар известного учёного-химика. Каждое лето он отправлялся странствовать по высокогорью. Он задыхался от нехватки воздуха, днём его обжигало солнце, а ночью в ручьях около его палатки замерзала вода. Но не было для него большего счастья, чем увидеть и поймать редкую высокогорную бабочку.

Неподалёку, где хранятся жуки, можно прочесть на этикетках имя знаменитого авиаконструктора. Лучшим отдыхом от работы он считал часы, которые проводил за микроскопом, изучая жуков, любуясь их блеском, разглядывая причудливые усики и щупики.

А около коллекционных шкафов нередко целые дни просиживает за микроскопом невысокий, плотный человек. По профессии он геолог, и за разведку полезных ископаемых он получил высокую награду, Государственную премию. А зоологи считают его крупным специалистом по жукам. Из своих дальних странствий он привозил множество удивительных, никому не известных жуков, цикад, стрекоз — недаром в его честь названы добрых полсотни новых родов и видов насекомых.

Наверно, есть что-то волшебное в причудливых узорах крыльев бабочек, в металлическом сиянии надкрылий жуков, потому что они могут на всю жизнь очаровать самых разных людей.


XVII. В БАТИСФЕРЕ НА ГЛУБИНУ
Однажды, лет семьдесят назад, из гавани на Бермудских островах, что лежат в океане у берегов Америки, вышло небольшое суд­но. На его палубе стоял синий стальной шар с тремя круглыми окошками-иллюминаторами, а на мостике капитан разговаривал с худощавым, уже немолодым человеком.

  • Я боюсь за вас, мистер Биб! — говорил капитан.— Даже за миллион долларов я не согласился бы опускаться в море в этой штуке. Конечно, лебёдка у нас сильная, трос крепкий, из лучшей ста­ли,— только мало ли что может случиться?

  • Но ведь мы уже не раз спускались, и всё обошлось благополучно,— отвечал его собеседник.

  • Всё равно ваша затея смертельно опасна! Там, куда вы хотите опуститься, вода выдавит стёкла.

  • Этого не случится. Иллюминаторы сделаны из кварцевого стекла, оно прочнее, чем сталь. Всё будет хорошо, лишь бы не подвела погода. Подумайте только — ведь мы увидим то, чего не видел никто из людей!

Что же хотел увидеть человек с короткой и звонкой фамилией — Биб? Он мечтал опуститься в океан так глубоко, как не удавалось ещё никому.

К тому времени учёные, изучавшие жизнь моря, не раз уже опускались на дно в водолазных костюмах. Но давление воды, главный враг водолазов, не давало им опуститься глубоко. Ведь если на большую глубину опустить запаянную жестяную банку, то вода раздавит, сплющит её. Так же вода раздавит и водолаза, рискнувшего опуститься слишком глубоко.

И вот американский зоолог Вильям Биб решил опуститься на глубину в специальном подводном аппарате. Аппарат этот изобрёл инженер Отис Бартон; его назвали батисферой. Это значит — глубоководный шар. Он был отлит из самой крепкой стали, в нём едва помещались два человека, а кроме них баллоны с кислородом, прожектор и даже телефон. Спускать в море батисферу решили на крепком стальном канате — тросе. Рядом с тросом тянулся электрический кабель, сплетённый с телефонным проводом.

Первые спуски на небольшую глубину прошли благополучно. Но когда двое смельчаков, Биб и Бартон, стали опускаться всё глубже, начались неприятности. Однажды давление воды стало втал­кивать в батисферу электрический кабель, и Бартон был им опутан, как муха паутиной. В другой раз в море поднялись волны, и батисфера начала раскачиваться и подпрыгивать; казалось, она вот-вот оторвётся от троса и упадёт на дно. Но трос всё-таки выдержал.

Сегодня — особенное погружение. Исследователи решили опуститься на самую большую глубину, на какую только удастся. И когда судно отошло далеко в море, они залезли в узкий люк, проверили аппаратуру и дали команду: «Готовиться к погружению!» Матросы завинтили десять болтов на крышке люка, краном подняли шар над водой.

Всплеск — и за стеклом иллюминаторов понеслись тучи воздушных пузырьков, а потом всё вокруг стало зелёным от зелёной, удивительно прозрачной воды. Было видно, как вверху чуть колышется её поверхность. Спуск начался, и казалось, что проплывающие снаружи рыбёшки взвиваются вверх. На самом деле они почти стояли на месте: это батисфера проплывала мимо них — вниз, вниз, вниз...

В стальном шаре так тесно, что сидеть можно было только скорчившись. Биб держал на коленях блокнот для рисования, перед его лицом была укреплена телефонная трубка. Бартон готовил к съёмке фотоаппарат.

Вода темнела, становясь зеленовато-синей, потом тёмно-синей. Батисфера погружалась, и всё меньше света доходило в глубину.

И вдруг что-то на мгновение вспыхнуло перед иллюминатором. Снова вспышка красного света, как будто маленький взрыв. Что это? Ещё одна вспышка — и при её свете Биб увидел, что это об­лачко светящейся жидкости, которое выпустил рачок-креветка, чтобы ослепить нацелившуюся на него хищную рыбу. А затем к окошку подплыло что-то непонятное — голубая светящаяся звёздочка. Или цветок?

— Прожектор! — скомандовал Биб. И яркий луч осветил небольшую рыбку — широкую, похожую на бычка, с огромной пастью и длинным щупальцем, растущим на лбу. На конце этого щупальца и светился голубой фонарик, похожий на цветок.— Это рыба-удильщик! — воскликнул Биб.

Пройдут годы, и другие учёные смогут подсмотреть, как эти рыбы, словно заправские рыболовы, подёргивают свою удочку со светящейся приманкой, подманивая добычу прямо в распахнутый рот.

Когда-то люди думали, что в глубинах моря царит вечная тьма. Ещё бы, ведь солнечный свет сюда не доходит! Но оказалось, что глубоководные рачки, рыбы, морские черви обзавелись собственным освещением — особыми светящимися органами. Они нужны для того, чтобы подманить добычу и чтобы обмануть врага.

...Всё ниже опускался стальной шар, и к нему подплывали удивительные, никем ещё не виданные существа. Биб зарисовывал их, рассказывал по телефону о том, что видит. На судне секретарша записывала его торопливую, сбивчивую речь. Корабельный радист подключил к телефону свой передатчик, и в далёких странах люди, затаив дыхание, слушали голос человека, говорящего из морской пучины.

Вот сквозь луч прожектора неторопливо проплыла крупная рыба с огромными треугольными плавниками, маленькими глазами и большим ртом. Биб умолк от изумления — такие рыбы ещё неизвестны науке! Он быстро нарисовал её в блокноте и вдруг услышал в телефонной трубке тревожный голос.



  • Что случилось? Почему молчите?

Все помнили, как в одно из предыдущих погружений лопнул телефонный кабель, связь оборвалась. Тогда и Бибу, и людям наверху показалось, что лопнул и трос, на котором подвешена батисфера...

Сейчас матросы, внимательно следили за тросом, сходящим с лебёдки, как с огромной катушки, виток за витком.

Вдруг из репродуктора раздался взволнованный голос Биба:


  • Остановите! Остановите! Неужели авария? Но Биб продолжал:

  • Это чудо! Такой великолепной рыбы я ещё не видел! Она круглая, как тарелка, с огромными глазами, по бокам у неё пять сверкающих линий из жёлтых светящихся пятен, и каждое окруже­но красными, ослепительно яркими пятнышками. Это похоже на иллюминацию!

Немного глубже — и снова голос с глубины:

  • Ещё одно чудо! Две огромные рыбы, гораздо больше батисферы, с голубыми огнями вдоль туловища, как иллюминаторы корабля!

Уже несколько часов длился спуск. Исследователи замёрзли — ведь температура воды на этой глубине всего лишь около двух градусов тепла. Но они не обращали внимания на холод, на то, что от неудобной позы затекли ноги — они смотрели, рисовали, фотографировали... И тогда из телефона послышался голос капитана:

  • Мистер Биб, на лебёдке последние метры троса. Мы прекра­щаем спуск! Ваша глубина — больше девятисот метров.

И батискаф начал двигаться вверх, а вьющиеся вокруг него рыбы, креветки, медузы как будто проваливались вниз... Вода была уже не чёрная, а синяя, потом зелёная — и вот наконец в иллюминаторы ворвался солнечный свет. Победа! Первые люди вернулись из глубины моря, раскрыв его тайны!

Пройдут годы, и люди изобретут новые подводные аппараты, которые будут надёжнее и удобнее. Они изучат жизнь моря лучше и полнее, чем мог это сделать Биб. Но они не забудут, что Биб был первым, рискнувшим опуститься в бездну, чтобы своими глазами увидеть удивительный мир подводных существ.

XVIII. ЖИЗНЬ ПОД ЗЕМЛЁЙ
Давным-давно прошли те времена, когда первобытные люди жили в пещерах. Пещеры опустели, и о них стали рассказывать страшные сказки. Древние греки верили, что в их глубине обитают разные чудовища — такие, как кровожадные птицы-гарпии с человеческими головами, или эринии со змеями в волосах, или химеры с головой льва, туловищем козы и змеиным хвостом. Потом появились легенды о драконах, живущих в пещерах и похищающих прекрасных девушек.

И вот однажды, лет триста назад, к одному учёному, жившему на юге Европы, в Балканских горах, прибежал крестьянин из со­седней деревни.

— Дети дракона! Дети дракона! — кричал он. — Пещерная река вынесла маленьких драконов.

Конечно, учёный захотел своими глазами увидеть это чудо — и был жестоко разочарован. Он написал в своей книге:

«Мнимый дракон не длиннее фута (а фут — это тридцать сантиметров) и с виду похож на ящерицу. Одним словом, это гадина и червяк, каких всюду достаточно, и глупые люди обязательно хотят из него сделать дракона».

Он не обратил внимания на то, что «червяк», кроме четырёх тоненьких и слабых ног, имел ещё три пары торчащих наружу жабр, похожих на перистые кисточки, и что у него не видно было глаз, целиком покрытых кожей.

Только через семьдесят лет «червяком и гадиной» заинтересовались учёные и назвали его протеем, по имени одного из древнегре­ческих богов. Но существо это было настолько странным, что великий Линней не поверил в него.

«Это просто личинка ящерицы!» — решил он и даже не упомянул протея в своей «Системе природы». Даже великие учёные могут ошибаться, и Линней совсем забыл, что ящерицы — не жуки и не бабочки и у них не бывает личинок.

Так началась история исследования обитателей подземного мира. Удивительная потому, что пещерные животные оказались очень странными, не похожими на своих наземных родичей, и потому, что для их изучения учёным нужно было спускаться глубоко под землю, в таинственный и прекрасный мир пещер.

Там царит не только вечная темнота, но и вечная тишина, которую нарушает лишь звон капель, падающих откуда-то сверху. И жизнь там особенная, не похожая на ту, что так пышно расцвета­ет снаружи, под солнцем. Здесь животным не нужны глаза, зато у них развились другие чувства, тонкость которых нам, людям, даже трудно представить. Взять хотя бы летучих мышей.

Двести с лишним лет назад жил в Италии священник и учёный Лазаро Спалланцани, прославившийся многими открытиями. Однажды он задумался: как могут летучие мыши летать в темноте, в которой ничего не видят даже совы? Он натянул в комнате множество нитей и прицепил к ним маленькие колокольчики. Потом потушил свет и выпустил в этой комнате десятка два летучих мышей. Со всех сторон он слышал шорох их крыльев, но не звякнул ни один колокольчик, ни одна мышь не задела натянутые нити. Тогда он надел на головы мышей колпачки из чёрной бумаги — их полёт стал неуверенным, колокольчики звонили вовсю, а мыши падали на пол. Спалланцани подумал: «Неужели они всё-таки видят в темноте?» Но оказалось, что слепые летучие мыши летают так же хорошо, как зрячие. А когда Спалланцани залепил им уши воском, они вообще не смогли летать. Значит, уши для летучих мышей важнее, чем глаза?.. Но почему это так, старый учёный не мог понять. И только в нашем веке, шестьдесят с небольшим лет назад, американец Гриффин, тогда ещё студент, обнаружил, что летучие мыши испускают звуки, неслышные для человеческого уха, и слушают эхо этих звуков. Чем быстрее приходит эхо, значит, тем ближе стена или какой-то другой предмет. Это свойство нужно мышам не только для того, чтобы не разбиться о стены пещеры или о деревья в ночном лесу. Оказалось, что летучих мышей кормит слух. Ночью они по эху «нащупывают» летящих ночных насекомых и безошибочно ловят их. Но летучие мыши — не единственные животные, способные «видеть ушами».

Двести лет назад знаменитый немецкий путешественник Александр Гумбольдт путешествовал по Южной Америке и однажды услышал от индейцев про пещеру, которую они называли «жировым рудником».

— Откуда такое странное название? — удивился Гумбольдт.


  • Там живут птицы, у которых очень жирные птенцы. Мы соби­раем этих птенцов из-за их жира. А птицы называются «гуахаро», «плачущие», потому что они как будто плачут или стонут.

Взяв факелы, Гумбольдт с индейцами отправился в пещеру. Нельзя сказать, что это была приятная прогулка: пол пещеры был покрыт толстым слоем птичьего помёта и вонь стояла ужасная. Когда Гумбольдт поднял свой факел высоко над головой, он увидел, что до самых сводов огромного зала на каменных уступах сидит множество больших серых птиц и их глаза блестят красными огоньками. Тишины здесь не было и в помине — птицы кудахтали, визжали, стонали, постоянно перелетая с места на место. Гумбольдт узнал, что эти птицы вылетают из пещеры ночью и питаются плодами. Он дал им научное название и описал в своей книге. Но он никак не мог понять, как они находят свои гнёзда в вечной темноте пещеры.

Ответ на этот вопрос нашёлся только через полтораста лет, и нашёл его всё тот же Гриффин. Оказьюается, гуахаро тоже могут отыскивать свой путь в пещерах по эху. Но звуки, которые они издают, человек может услышать.

Учёные встретили в пещерах не только летучих мышей и птиц. Оказалось, что в них обитает множество мелких животных — рачков, многоножек, пауков, жуков, червей. Чем же они кормятся? Ведь в пещерах нет зелёных растений, основы всей жизни на Земле. Но там много гуано — помёта летучих мышей, на нём развиваются многие мелкие существа, а на них охотятся те, кто покрупнее. А пещерные кузнечики и вообще выходят ночью на промысел из пещер, под тёмное звёздное небо,— так же, как делают это летучие мыши и птицы гуахаро.

Не у всех пещерных животных хороший слух, зато они очень хорошо чувствуют запах, а главное, у них великолепное осязание. Пещерные кузнечики ощупывают всё вокруг себя своими удиви­тельными длинными усами. А некоторые пещерные жуки оказались покрыты длинными тонкими щетинками, которые улавливают малейшее движение воздуха. Это очень важно, чтобы почувствовать приближение врага или добычи. Но вот с чем плохо у пещерных животных — так это с глазами. У некоторых глаза крохотные, еле заметные, а другие их вообще не имеют. Действительно, к чему глаза тем, кто живёт в вечной темноте?

Отыскались даже слепые, безглазые пещерные рыбы — больше всего их в пещерах Америки; одну из них так и называют — слепоглазкой. Слепых рыбок нашли и в пещерных озёрах Туркмении.

Каждый год спускаются в глубину пещер отважные исследовате­ли, открывая и изучая всё новые подземные дворцы. И всё-таки они хранят ещё немало тайн...


XIX. ТАЙНА ПОДВОДНЫХ САДОВ
Началась эта история лет семьдесят назад, когда английский исследовательский корабль работал у берегов Антарктиды. Чтобы изучить обитателей морского дна, учёные опускали на дно драгу — металлическую раму с мешком — и по нескольку часов волокли её за судном. Иногда драгу поднимали наверх с массой интересных находок — ракушками, морскими ежами и звёздами, даже с крабами и рыбёшками. Тогда учёные были довольны и раскладывали собранное по банкам со спиртом, чтобы потом изучать. Но гораздо чаще драга оказывалась набитой какими-то тонкими беловатыми нитками.

— Опять эти нитки! — ругались учёные.— И откуда они только берутся? За борт их!

Всё содержимое драги летело обратно в воду, и учёным было невдомёк, что эти «нитки» были никому не известными животными, жившими в тоненьких трубочках на морском дне.

Позднее их не раз находили в других морях. Оказалось, что на верхнем конце такой «ниточки» есть пучок щупалец, похожих на перышко или на бороду. Поэтому таких животных назвали погоно­форами, по-гречески это значит «несущие бороду». Но кто они та­кие, никто не знал.

«Может быть, это черви?» — писал один зоолог.

«Непохоже, черви такими не бывают»,— возражали другие.

А через несколько лет после войны в море вышел корабль «Витязь» — настоящий плавучий институт для исследования морских глубин, на котором работали десятки учёных. И среди них был профессор с самой обычной русской фамилией — Иванов. Звали его Артемий Васильевич. Он давно интересовался бородатыми нитками с морского дна и надеялся, что на «Витязе» ему удастся разгадать их секреты. Шесть раз выходил он в море на «Витязе», а каждый рейс — это полтора-два месяца тяжёлой работы. Днём и ночью опускали учёные за борт сети и дночерпатели, а потом подолгу разбирали улов в лабораториях. И из каждого рейса Артемий Васильевич привозил всё новых погонофор. Он изучил их так подробно, как никто до него, и узнал, что у погонофор оказалось много инте­ресных свойств и одно совершенно замечательное. Погонофоры не имели ни желудка, ни кишечника. Как же они питаются? Этого тогда не мог сказать никто.

Профессор Иванов узнал разгадку через много лет, когда он уже был академиком и одним из самых известных наших зоологов. А нашли эту разгадку американцы, которым для этого пришлось спуститься на морское дно.

В кромешной тьме, на глубине двух с половиной тысяч метров, над самым дном плыл исследовательский подводный аппарат, похожий на маленькую подводную лодку. В стальной кабине три человека внимательно смотрели в иллюминаторы, но прожектор освещал только чёрные скалы.


  • Поглядите на термометр,— сказал один из них.— Температу­ра воды поднимается. В чём дело?

  • Смотрите налево! — крикнул другой.— Там цветы!

«Не может быть! — подумал командир.— Откуда быть цветам здесь, в жуткой подводной темноте?»

Он прильнул к иллюминатору, плавно разворачивая аппарат, и ахнул от удивления. На чёрных скалах рос сказочный сад — повсюду видны были кусты ярко-красных цветов на белых и золотистых стеблях. И только когда аппарат приблизился к ним, командир понял, что это не цветы, а какие-то животные. Из длинных, в метр и больше длиной, трубок поднимались пышные алые перья с белыми верхушками. Среди них ползали маленькие слепые крабы, всюду лежали огромные золотисто-жёлтые ракушки. Вода вокруг как будто светилась, переливаясь жемчужным блеском.

Корабль подошёл совсем вплотную к «саду», трубки закачались от движения воды, и красные «перья» испуганно втянулись внутрь. Укреплённым снаружи захватом, похожим на руку, командир оторвал несколько трубок и положил их в висевшую у борта сетку.

«То-то обрадуются зоологи!» — подумал он и повёл свой корабль дальше.

А там открылась совсем невероятная картина — над скалами поднималось что-то вроде трубы, из неё клубами валил чёрный дым.

И эта труба была тоже облеплена какими-то животными. Подводный кораблик проплыл сквозь этот дым, и стрелка термометра прыгнула в сторону. «Дым» был водой, нагретой до трёхсот градусов!

Так были открыты «чёрные курильщики» — горячие источники на дне моря, окружённые настоящими «оазисами», где обитали различные животные. А странные красные «перья» в белых трубках оказались погонофорами, но такими огромными, каких не видел даже самый главный их знаток, академик Иванов. Некоторые были в рост человека, с трубками толще, чем рука ребёнка! Но точно так же, как у тоненьких погонофор, похожих на нитки, у этих великанов не было ни желудка, ни кишечника. Как же они могут жить, чем питаются?

Ещё непонятнее было другое. В воде горячих источников на дне моря оказалось очень много ядовитых веществ, содержащих серу. Как могут переносить такую воду животные, обитающие здесь? А они не только чувствовали себя прекрасно, но и буквально лез­ли туда, где было особенно много серы. Зачем?

И тут удалось открыть совершенно удивительную вещь. В воде у горячих источников жило множество бактерий, питающихся веществами, содержащими серу. Это от них светилась и переливалась вода в «оазисах». Но больше всего бактерий оказалось не в воде, а в теле погонофор. Оно было буквально набито этими бактериями. И учёные поняли, что бактерии, перерабатывая ядовитую серную воду, превращают её в питательные вещества, которые попадают прямо в кровь погонофор. За счёт такой пищи и живут эти странные существа, поэтому и не нужны им ни желудок, ни кишечник.

А когда снова стали изучать мелких, нитчатых погонофор, то оказалось, что и они живут в союзе с бактериями, перерабатывающими серу. Бактериям это удобно: внутри погонофор им не страшны враги, они получают достаточно пищи, а сами погонофоры просто не могут жить без этих бактерий. Поэтому именно около горячих сернистых источников на дне моря они стали такими большими и красивыми.

Миллионы лет никто не видел эту красоту, но теперь всё чаще американские, французские, российские подводные исследователи опускаются на дно и отыскивают там всё новые цветущие «оазисы» вокруг горячих источников. На картах морского дна появляются новые названия — «Райский сад», «Розовый сад», «Одуванчики».

Некоторые такие «оазисы» люди посещали уже не раз, и однажды, спустившись на дно, учёные увидели около погонофор белую табличку. На ней крупными буквами было написано:


1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница