В. Н. Танасийчук. «Где живёт единорог, или Зоологические истории»



страница2/4
Дата01.11.2016
Размер0.97 Mb.
1   2   3   4
онрада Геснера, Врача из Швейцарии, История Животных», — все слова с большой буквы, как тогда полагалось писать в заголовках книг. А дальше, по алфавиту, подробные рассказы о самых разных животных. Тут же и рисунки. Вот носорог — странный, с жёсткими складками на коже, весь в какой-то чешуе, будто одетый в броню, и на ногах — непривычно высокие копыта. Почему же он такой? Да очень просто. Художник видел носорога в зверинце, это был первый носорог, попавший в Европу. Его везли на паруснике, где бедный зверь целые месяцы стоял в тесном закутке. Не то что бегать — даже пошевелиться он почти не мог, поэтому и выросли копыта, которые на воле стираются при ходьбе, потому и загрубела от неподвижности кожа, как будто покрывшись чешуёй.

Вот другой раздел — «О камелопардалисе». Что за странное имя? Оно напоминает латинские названия верблюда и леопарда. А на рисунке — пятнистое, как леопард, животное с длинной шеей и маленькими рожками. Конечно же, это жираф!

А это ещё что такое? На рисунке бегемот держит в пасти крокодила. Тут художник ошибся, ведь бегемот — животное травоядное. И почему о нём написано, как о лошади? Очень просто — ведь ещё Аристотель называл бегемота водяной лошадью, гиппос потамиос, а Геснер в своей книге повторил рассказы Аристотеля, Плиния и многих других учёных и путешественников, добавив и то, что слышал и видел сам. А бегемота он не видел, вот и написал понаслышке о том, как бегемоты сражаются с крокодилами.

Листаем дальше и дальше. Вот глава о зубре и рисунок: огромный зубр напирает на дерево, за которым прячется человек, воткнувший копьё в грудь лесного великана. Во времена Геснера в европейских лесах водилось ещё много зубров, они были так же обычны, как олени. Но это была завидная добыча для охотника, и животных постепенно становилось всё меньше и меньше.

Кем же был Конрад Геснер, автор этой «Истории Животных»? Он родился почти пятьсот лет назад в бедной семье и учился, как тогда говорили, на медные деньги. Но был он удивительно талантлив. Всё, что прочитывал, он запоминал навсегда, а чужие языки давались ему с необычайной лёгкостью. Он знал и латынь, и древнегреческий, на котором писал Аристотель, и древнееврейский, и арабский, а кроме того, чуть ли не десяток других языков, не считая родного немецкого.

В двадцать два года он уже был профессором греческого языка, потом стал врачом, но больше всего на свете его интересовали животные. Он старался узнать о них как можно больше — читал книги, расспрашивал путешественников и путешествовал сам, объездив всю Европу. И всюду он отыскивал редкостных животных для своего, первого в мире, зоологического музея. Он покупал чучела, шкуры, черепа и целых животных — змей, ящериц, рыб. В те времена ещё не знали, что музейные экспонаты можно сохранять в спирту, поэто­му Геснер их засушивал.

Нередко Геснеру привозили на продажу разные диковины — раковины из далёких морей, ярких тропических насекомых, а по­рой и совсем уже невероятных зверей — например, чучело маленькой русалки. Но у Геснера были зоркие глаза, он сразу заметил, что «русалка» — это просто мартышка с пришитым рыбьим хвостом. В своей книге он написал:

«Разные бродяги придают телу скотов различный вид. Я видел у нас одного бродягу, который показывал такого скота под видом василиска». Того самого, который своим взглядом убивает людей и животных. Оказалось, что он был сделан из ящерицы и рыбы-ската.

И всё-таки Геснера не раз обманывали. Стоит только перелистать четвёртый том его «Истории Животных», как сразу бросятся в глаза удивительные рисунки, сделанные по рассказам путешественников. Там есть морской чёрт с рыбьим хвостом, маленькими ластами-плавниками на двухпалых руках и собачьей головой с рогами. Неподалёку — морской монах, весь в чешуе, с какими-то щу­пальцами на месте рук и человеческой головой. Тут можно найти и кита-змею, обвившего корабль и пожирающего толпящихся на палубе людей. Правда, Геснер пишет, что сам не видел этих чудовищ и рассказывает о них с чужих слов.

Чем больше моряков и купцов путешествовало по свету, тем чаще привозили они из далёких земель разных невиданных зверей, и учёные наполняли ими свои «кабинеты диковин» — так назывались тогда музеи. Когда русский царь Пётр Первый решил создать у себя в столице музей, знаменитую Кунсткамеру, он попросил этих учёных помочь ему. Одного из них звали Альберт Себа, и был он аптекарем, одним из уважаемых людей Амстердама, главного города Голландии. Его аптека была лучшей в городе, она приносила ему немалый доход. Но всё, что Себа зарабатывал, он тратил на свой музей, где в разных шкафах хранилось множество самых разных животных. Для царя Петра сделали их описание; в нём говорилось о «склянках самого чистого стекла, в которых лежат неизречённые, чудественные, странные звери в винном духе» — то есть в спирте. Тут были и огромные американские лягушки-пипы, вынашивающие своё потомство в специальных ячейках на спине; тут были ле­тучие рыбы и крокодилы, морские скорпионы и черепахи, райские птицы и кораллы; одних бабочек было около пятидесяти коробок — «в том числе есть с серебряными и золотыми крылами». Были здесь даже «ревучие змеи» — что это такое, сейчас уже никто не скажет.

Когда Пётр, путешествуя, заехал в Амстердам и увидел все эти сокровища, он сразу же решил, что они должны украсить его Кунсткамеру. Себа продал ему весь свой музей за пятнадцать тысяч серебряных монет, гульденов. Это было почти триста килограммов серебра. И американские лягушки вместе с «ревучими змеями» и множеством других редкостей уехали в город на Неве.

Сейчас от этой коллекции уцелело немногое: рыбы и змеи в спирту выцветали, и их убирали куда-нибудь в подвал, где они гибли в пожары и наводнения; чучела поедала моль — ведь тогда ещё не было ни нафталина, ни других средств от насекомых. Но кое-что всё-таки осталось. Например, в Зоологическом музее в Петербурге можно увидеть чучело огромной американской водяной змеи — анаконды. У него нет головы, но ловкий чучельщик ещё во времена Себы просто разрезал спереди туловище, сделав что-то вроде рта. Поэтому и выглядит эта змея странным безголовым червяком. Тут же выставлена громадная морская черепаха, тоже из коллекции Себы. А в хранилищах Зоологического института хранится добрая сотня панцирей черепах, крокодильих шкур, банок с животными, которые, вероятно, были в музее Себы.

Но что же он сам, неутомимый собиратель редкостей? Наверно, получив кучу денег, он стал их тратить направо и налево? Ничуть не бывало! Не таким человеком был этот аптекарь. Он стал собирать новый музей, и лет через десять он стал не хуже прежнего.

Правда, были там и подделки — Себа далеко не всегда мог их отличить. Великий шведский учёный Линней, разглядывая накопленные Себой сокровища, увидел там даже гидру, семиголовую морскую змею. И как он ни убеждал хозяина, что это фальшивка, сооружённая из шкуры удава и голов горностаев или ласок, Себа никак не хотел с ним согласиться. Ещё бы — ведь за эту гидру он отвалил какому-то жулику кучу денег! Не признаваться же, что тебя надули!

Но почти все остальные животные были не поддельными, а подлинными. И когда Себа создал новый музей, он решил сделать книгу с описанием всех собранных в нём животных. Это был огромный труд. Аптекарю помогали учёные, но всё равно ушло много лет, прежде чем книгу можно было печатать.

И вот она стоит в книжном шкафу рядом с книгой Геснера. Это не одна книга, а четыре огромных тома, каждый из них едва уме­щается на столе. Есть здесь и портрет автора в его музее. У него весёлые живые глаза и высокий лоб, его не скрывает длинный парик. Аптекарь одет в шёлковую мантию — такие носили тогда учёные — и в одной руке держит банку с какой-то змеёй, а другой показывает на раковины, лежащие на столе. За его спиной — шкафы с редкостными животными.

Называется книга Себы сложно и длинно, как было принято в то время — «Богатейший клад природного царства, аккуратно описанный и переданный искуснейшими изображениями». И действительно, рисунки в книге замечательны — точные, чёткие, выразительные — и раскрашены от руки так тонко, что кажется, художник делал это не кисточкой, а перышком крохотной птички колибри.

Ещё бы — на рисунки Себа не поскупился и заказал их лучшим художникам Голландии! В каждом томе — больше ста рисунков. И благодаря им эта книга понадобилась очень многим учёным. Тот самый Линней, который спорил с Себой из-за гидры, нашёл на этих рисунках десятки новых, неизвестных учёным животных.

Когда-то люди читали и перечитывали эти книги. Теперь они отслужили свою службу. Но учёные помнят о них и с доброй улыбкой вспоминают Геснера, Себу и других старинных мудрецов, любивших и изучавших природу.

Лягушка с карманом на брюхе
IX. О ДЕВОЧКЕ, КОТОРАЯ ЛЮБИЛА РИСОВАТЬ НАСЕКОМЫХ
Жила на свете девочка, её звали Мария Сибилла Мериан. Её отец был немецкий художник, и в доме было много картин и книг с картинками. Мария Сибилла любила разглядывать рисунки с изображением далёких стран и диковинных зверей. Особенно любила она один рисунок — на нём по деревьям бегали обезьяны, в лесной чаще прятались леопарды, а в них стреляли из луков обнажённые тем­нокожие люди.

«Вот вырасту,— думала она,— и увижу всё это своими глазами. И нарисую ещё лучше».

Вокруг дома Марии Сибиллы было множество цветов, а ещё росли шелковичные деревья. Девочка часто залезала на них, чтобы полакомиться сочными ягодами. Рядом, в просторном сарае, её мать разводила шелковичных червей — так называют гусеницу бескрылой бабочки, тутового шелкопряда.

Каждое утро девочка срезала охапку листьев шелковицы и раскладывала их на полках, где ползало множество гусениц; весь сарай был полон странным хрустящим звуком — это тысячи гусениц грызли листья. Девочка чистила полки, сортировала гусениц по размеру, собирала в корзинку их белые продолговатые коконы, спле­тённые из тончайших нитей. Из этих нитей её мать ткала шёлковую материю, на которой вышивала людей, животных, а особенно часто цветы. Мария Сибилла оказалась способной ученицей и научилась вышивать не хуже матери, но больше всего она любила сидеть в саду и рисовать цветы и насекомых. Она рисовала их так же тщательно, как вышивала, — самыми тоненькими кисточками на плотной белой бумаге. Насекомых тогда не любили, нередко называли «омерзительными тварями», но маленькая Мария Сибилла могла часами любоваться жуками и их блестящими панцирями, длинноногими кузнечиками и причудливо окрашенными гусеницами, неторопливо ползущими по листьям. Порой она дразнила гусениц, трогая их соломинкой, — одни падали на землю, сворачиваясь пушистым клубочком, другие изгибались и выпускали сзади длинные извивающиеся нити, похожие на жала, чтобы испугать врага.

В саду, на лугах, в кустарнике у стен старой крепости она отыскивала самых разных гусениц и выкармливала их. Потом они окукливались, сплетая шелковистый кокон или просто прицепившись к веточке.

Сколько раз Мария Сибилла любовалась маленьким чудом, когда куколка, похожая на спелёнутого ребёнка, лопалась и из неё осторожно, понемножку выбиралась бабочка — сперва нескладная, почти бесформенная. Посидит, соберётся с силами — и вдруг разворачивает крылья, будто ярко раскрашенные паруса.

Девочка выросла и сама стала художницей. Она научилась переносить рисунок на медную доску тончайшим стальным резцом, а потом печатать с этой доски гравюры — точные копии рисунка. Правда, они получались чёрно-белыми, зато с одной доски можно было сделать много отпечатков и потом раскрасить их. Гравюры можно было переплетать, как книги, и стоили такие книги недёшево. А ведь Марии Сибилле надо было зарабатывать на жизнь. Она сделала несколько таких книг с гравюрами цветов. Их стали покупать. И тогда она напечатала «Книгу гусениц» с множеством великолепных рисунков. На них были и растения, на которых живут гусеницы, и куколки, и вылетающие из них бабочки. Не забыла она нарисовать и яйца, отложенные бабочками на листья.

Надо сказать, что в те времена если художники и рисовали бабочек и других насекомых, то обычно брали мёртвых, засушенных, не очень похожих на себя. И главное — никто тогда ещё не умел наблюдать за их жизнью.

Поэтому, когда «Книга гусениц» появилась в книжных лавках, о ней сразу стали говорить. Художники восхищались изяществом и тонкостью рисунка, красотой крыльев бабочек. А учёные были ошеломлены — ведь эта женщина, не учившаяся ни в каких универ­ситетах, смогла изучить и показать всему свету удивительное явление — превращение насекомых.

Учёные любят называть новые открытия словами, взятыми из древних языков. По-гречески «превращение» — это «метаморфозис». Так и назвали преображение гусеницы в куколку, а затем в бабочку. Мария Сибилла открыла его не самой первой, ведь его наблюдал ещё Аристотель. Зато она изучила превращение десятков бабочек и показала его всем на своих рисунках.

Мария Сибилла Мериан была тихой, спокойной женщиной, и жизнь её текла спокойно и тихо. Она переехала из Германии в Голландию — страну, где особенно любили цветы и где за её рисунки и вышивки платили немалые деньги. Она растила дочерей. Продолжала рисовать насекомых. Ей исполнилось пятьдесят два года, и казалось, что всё самое интересное в её жизни было уже позади. Но сама она думала совсем иначе.

Сколько раз, рассматривая разные диковины, привезённые из далёких стран купцами и путешественниками, она любовалась огромными бабочками, поразительно яркими жуками, причудливыми богомолами. Но все они были мёртвые, высушенные, с обтрёпанными крыльями и сломанными ногами. Как красивы они должны быть у себя на родине, среди диковинных цветов и плодов, как интересно было бы наблюдать их превращения!

И вот однажды на небольшом торговом судне Мария Сибилла с младшей дочерью, тоже художницей, отправилась не куда-нибудь, а в далёкую Южную Америку, в голландскую колонию Суринам. Когда она сошла на берег, у неё разбежались глаза. Она не знала, на что смотреть,— на огромные стаи алых, как заря, птиц-ибисов, или на сонных крокодилов-кайманов, спокойно лежащих по берегам рек, или на бабочек-морфо, у которых громадные крылья при каждом взмахе вспыхивали синим пламенем. И она поняла, что начинаются самые счастливые годы в её жизни.

По утрам, когда насекомые были вялыми и сонными после ночной прохлады, Мария Сибилла шла с дочерью их собирать. Вот по дереву медленно движется огромный, пёстрый, с вытянутыми вперёд ногами жук-арлекин. В коробку его! Неподалёку — цикада-фонар-ница с огромным выростом на спине, а под отставшей корой — жук-златка, сияющий как золотой слиток; и для них находится место в коробках и банках.

Днём к Марии Сибилле приходили индейцы с расписанными краской лицами, украшенные яркими перьями и ожерельями из ракушек. Они подолгу смотрели, как под её кисточками на бумаге возникают изображения цветов, бабочек, ящериц. Они приноси­ли ей змей и жуков, ручных обезьян и птиц, свежую зелень для гусениц.

Однажды они принесли ей несколько десятков жуков, завёрнутых в пальмовый лист. Мария Сибилла высыпала их в стеклянную банку и ушла на весь день. Когда поздно вечером она вернулась, то решила, что в комнате пожар — так ярко она была освещена. Это светились в банке жуки-светляки.



Иногда Мария Сибилла путешествовала с индейцами на долблёной лодочке-пироге по узким речкам в самую чащу тропического леса. Листва нависавших над водой деревьев не пропускала ни лучика солнца — в самый яркий полдень здесь было темно, как в сумерки. И за каждым поворотом речки можно было увидеть какого-нибудь зверя. То это был тапир — огромный, размером с небольшую лошадь, зверь со смешным коротким хоботом, то пришедший напиться ягуар. А однажды Мария Сибилла увидала скользящую в зелёной воде громадную анаконду, самую крупную змею на свете.

Два года провела она в Суринаме, а когда вернулась, то привезла целые сундуки с насекомыми и различными редкостными животными, а самое главное — множество рисунков.

В честь её возвращения в столице Голландии Амстердаме развесили флаги, а в самом большом зале города была устроена огромная выставка рисунков и множества диковин, привезённых ею из Суринама. Все восхищались мужеством этой немолодой женщины, её огромными знаниями и мастерством художника. Ведь в то время женщин-учёных было очень мало, а женщин-путешественниц, женщин-исследователей не было вообще.

А тем временем Мария Сибилла уже писала новую книгу — «Метаморфозы суринамских насекомых». Она была огромной, каждая страница в газетный лист, и её украшало множество великолепных гравюр с изображением насекомых и животных.

О книгах Мериан и её рисунках знали во всех концах Европы, слышали о них и в России. Поэтому, когда царь Пётр Первый приехал в Амстердам, он пошёл в дом к Мериан. Её уже не было в живых, но Пётр приказал купить несколько сот её рисунков и пригласил работать в Россию её дочь, ту самую, что побывала с Марией Сибиллой в Суринаме.

О России тогда рассказывали страшные сказки, говорили — на улицах русской столицы ходят белые медведи. Но дочь Марии Сибиллы была отважна, как и её мать. Вместе с мужем, тоже ху­дожником, она приехала в Россию. Они много лет прожили в Петербурге, обучая русских художников.

А рисунки Марии Сибиллы два с половиной века сберегались в русских музеях, как великая ценность, и в конце концов уже в наши дни были напечатаны снова.
X. КАРЛ ЛИННЕЙ, КНЯЗЬ БОТАНИКОВ
На самом севере Европы, там, где зимняя ночь длится месяцы, а летом солнце не заходит, лежит суровая и красивая страна Лапландия. Там по гористой тундре бродят стада северных оленей, на берегах бесчисленных озёр гнездится множество лебедей, гусей, уток, а на болотах растёт душистая и вкусная ягода морошка. А ещё, говорят, именно там живёт Дед Мороз — тот самый, что в новогоднюю ночь приносит детям подарки.

По этой стране жарким летним днём, отмахиваясь веткой от комаров и мошкары, шёл светловолосый молодой человек. На нём была одежда для дальней дороги — суконная куртка с кожаным воротником, кожаные штаны и высокие сапоги. В мешке за плечами он нёс связку книг, маленький микроскоп, толстую пачку мягкой бумаги и совсем немного еды. То и дело он нагибался, разглядывая какие-то травки, и иногда клал их в сумку, висевшую на боку. Вечером он аккуратно разложит эти травки между листами бумаги; там они высохнут, чтобы сохраниться на долгие годы.

Молодой человек был студентом из шведского города Упсала, звали его Карл Линней. Он изучал природу и особенно любил ботанику — науку о растениях. Сейчас он уже четвёртый месяц странствовал по Лапландии, ночуя у оленьих пастухов, питаясь рыбой, олениной и сыром из оленьего молока. И всюду, на берегах рек и в горных долинах, на болотах и в низкорослых полярных лесах,

он собирал растения, чтобы потом написать о них книгу. Каждый день ему встречались никому не знакомые цветы и травы. Собирал он и насекомых: жуков, шмелей, мух, бабочек. Он мог часами рас­сматривать в микроскоп их причудливые усики, переливчатые крылья и цепкие, покрытые щетинками лапки. А когда Линней отдыхал на какой-нибудь высокой скале, где ветер отгонял комаров, он думал об одном и том же — как найти порядок в бесконечном разнообразии природы.

Учёные предполагали, что такой порядок должен быть. Его отыскивал ещё Аристотель, а во времена Линнея пытались его открыть многие исследователи природы. Но смог это сделать только Линней.

Сначала, сравнивая друг с другом собранные растения и рассматривая их под микроскопом, он вдруг увидел, что больше всего они отличаются своими цветами. А потом заметил, что у растений с похожими цветами похожи и листья, и плоды. Значит, они родствен­ники! А это значит, что можно разделить все растения по группам. Линней назвал эти группы родами. Потом он понял, что и животных можно тоже разделить на роды, и разобраться в многообразии природы будет гораздо проще.

И тогда он придумал замечательную вещь. Он решил, что каждое растение и каждое животное должно иметь название только из двух слов. Одно слово — это имя рода, к которому он принадлежит. Например, «яблоня» или «воробей». А так как на свете не одна яблоня и много разных воробьев, то к этому слову нужно добавить другое, которое будет обозначать вид — «яблоня домашняя» или «яблоня лесная», «воробей домовый» или «воробей полевой» — и так далее. Этот простой способ был очень похож на то, как называют людей — по фамилии и имени.

Линней вернулся из путешествия с обветренным, обожжённым солнцем лицом, в рваной одежде и без гроша денег. Зато теперь не было никого, кто бы лучше знал растения и животных Лапландии, да и всей Швеции. Его двойной способ их называния был очень прост и удобен, но до полного порядка в науке о природе было далеко. И тогда он уехал в другие страны, чтобы работать там в ботанических садах и больших музеях, хранящих коллекции растений и животных. По всей Европе пошла слава о молодом учёном из северной страны, который знает природу лучше самых опытных профессоров.

Однажды во Франции один знаменитый ботаник показывал студентам только что присланные ему растения.


  • Вот этот цветок не видел ещё никто из учёных. Отгадайте, где он вырос?'

Никто не заметил, как в комнату вошёл светловолосый человек с глазами живыми и внимательными. Он бросил взгляд на цветок и сказал:

— Это американское растение.

— Если ты мог это угадать, значит, ты — Линней,— сказал старый учёный.— Недаром тебя прозвали князем ботаников!

И в конце концов Линней нашёл тот порядок в природе, который искал. Он написал о нём книгу, которая называется «Система природы». Слово «система» на древнегреческом языке означает «порядок». О чём же написано в этой книге? Она была перечнем всех известных Линнею растений, животных и камней, которых он разделил по их свойствам на большие группы — классы. В один класс он собрал, например, всех животных, которые рождают жи­вых детёнышей, выкармливают их молоком, а сами имеют тёплую и красную кровь. Этот класс он назвал — млекопитающие. К другому классу он причислил птиц — они откладывают яйца и не кормят птенцов молоком. В третьем он собрал ящериц, змей, крокодилов, лягушек — всех, кто имеет холодную кровь и дышит лёгкими. Их он назвал гадами. Теперь их разделяют на два класса — пресмыкающиеся и земноводные. Для класса рыб он нашёл очень точные признаки — свойства: все рыбы дышат жабрами и имеют холодную кровь. Ещё он создал классы насекомых и червей. Это деление животных было таким простым и чётким, что сразу позволило исправить много ошибок, накопившихся в науке. Например, кита раньше считали рыбой, но Линней, не колеблясь, отнёс его к млекопитаю­щим. Ведь киты имеют тёплую кровь, рождают детёнышей и кормят их молоком!

Классы он разделил на более мелкие части — отряды. Например, всех обезьян он собрал в одном, отряде и назвал его приматы, что значит «первые», «главные». И он не испугался сделать то, что до него не рискнул сделать ни один учёный. Он написал, что к приматам, то есть обезьянам, относится и человек.

Растения он тоже разделил на классы и отряды — прежде всего, конечно, по строению их цветов.

Возник строгий и чёткий порядок, разобраться в котором было очень несложно. Вот, например, какое место в нём нашёл воробей:

Класс — птицы.

Отряд — воробьинообразные.

Род — воробей.

Вид — домовый воробей.

Порядок, найденный Линнеем, стал волшебной палочкой для исследователей природы. Теперь они могли не только определять место каждого растения или животного среди множества других, но и отыскивать их общие свойства, находить их родственников. А от этого было рукой подать до вопроса, который интересовал всех учёных: как же возникли все бесчисленные виды живых существ?

Правда, ответа на этот вопрос пришлось ждать целую сотню лет.

В первый раз книга «Система природы» была напечатана совсем небольшой — всего тринадцать страниц. Сколько споров вы­звали эти страницы! А Линней каждые несколько лет снова печатал «Систему природы», каждый раз добавляя в неё новые и новые сведения. При жизни Линнея она издавалась тринадцать раз!

Самым знаменитым стало десятое издание, в котором уже было больше восьмисот страниц. В нём Линней дал двойные названия всем животным и растениям, которые ему были известны. В этой книге говорилось о восьми тысячах растений и более чем четырёх тысячах животных, причём немалую их часть впервые открыл и исследовал сам Линней.

Сейчас о системе Линнея знают даже школьники, и она по-прежнему служит науке. Конечно, она изменилась — стала шире, подробнее, точнее, но основа её осталась прежней. И учёные всего мира с благодарностью вспоминают о светловолосом юноше, который когда-то, шагая по горам и болотам Лапландии, захотел найти порядок в природе.

XI. НЕУТОМИМЫЙ ПАЛЛАС
Издавна славилась Русская земля обилием разных животных. В лесах и степях водилось несметное количество зверя, реки были полны рыбы, на озёрах и болотах гнездилось множество птиц. Заморские купцы приезжали к нам за мехами, а для русских людей охота была и важным делом, и развлечением.

Киевский великий князь Владимир Мономах писал своим детям: «Своими руками в густых лесах ловил я диких коней сразу по нескольку. Два раза тур поднимал меня на рогах, олень бодал, медведь прокусил седло. Лютый зверь однажды бросился и свалил коня вместе со мной».

Тур — это огромный дикий бык, теперь уже вымерший во всём мире, а вот кто такой «лютый зверь», который мог свалить коня вместе со всадником, учёные спорят до сих пор. Некоторые думают, что это даже мог быть лев, который водился в давние времена в Европе.

Охотники хорошо знали животных, обитающих в их краях, и давали им очень выразительные имена. Лося, например, называли сохатым, потому что его рога напоминали деревянную соху. Ядовитую змею в сердцах прозвали гадюкой — от слова «гадкий», да и вообще, всех змей и ящериц — гадами. Это название потом долго держалось и в научном языке. Ну, а как возникло слово «медведь», всем понятно — это тот, кто ведает, знает, где можно поживиться мёдом.

Научное изучение животных нашей страны началось лет двести пятьдесят назад.

По весенней распутице, по размокшей грязи от города к городу, от деревни к деревне двигался странный обоз. Впереди карета, запряженная четверкой лошадей, за ней несколько крытых повозок-кибиток и, наконец, подводы с ящиками, мешками, баулами. Встречные крестьяне снимали шапки, кланялись едущим в карете, а потом спрашивали у возчиков:

— Кто это едет? Небось генерал?

— Что там генерал, бери выше! Академик едет, по указу царицы Екатерины, все русские земли смотреть да описывать.

— А что это за чин такой—академик?

— Это значит самый учёный человек. Всё знает!

Академику Петру Симону Палл

1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница