V. глобальная история общества 18 Социальная эволюция: альтернативы и варианты



страница1/4
Дата08.05.2016
Размер0.55 Mb.
  1   2   3   4


V. глобальная история общества
18

Социальная эволюция: альтернативы
и варианты (к постановке проблемы)*

А. В. Коротаев, Д. М. Бондаренко, Л. Е. Гринин

Авторы настоящей статьи исходят из идеи, что для каждого уровня сложности социальной эволюции можно выявить определенные альтернативы развития. Разные социальные и политические формы длительное время сосуществовали, конкурировали между собой, причем для ряда особых экологических и социальных ниш немагистральные в ретроспективе линии, модели и варианты могли оказаться более конкурентоспособными и адекватными, чем те, которые впоследствии стали преобладающими. Поэтому утверждение о каком-либо неизбежном результате эволюции обычно бывает верным только в самом общем плане (и только при соблюдении определенных условий), когда его представляют как итог длительной конкуренции разных форм, их гибели, трансформаций, социального отбора, адаптации к разнообразным экологическим условиям и т. п. Но для каждого общества в отдельности такой результат мог и не быть неизбежным.

Эволюционистам всегда было свойственно сравнивать социальную эволюцию
с биологической, каковой она представлялась в первую очередь Чарльзу Дарвину1.
Но кажется возможным и правильным провести аналогию и с другим великим открытием в области эволюционной биологии, а именно с гомологическими рядами Николая Вавилова (1921; 1927; 1967). Однако культурный параллелизм и биологические гомологические ряды не совсем тождественны. Вавилов изучал морфологическую гомологию, тогда как нас интересует функциональный аспект в сфере социальной эволюции. Несомненно, в процессе социальной эволюции морфологический гомоморфизм также имеет место (например, на Гавайских островах, где тип социокультурной организации, удивительно похожий на организацию других высокоразвитых частей Полинезии, сформировался относительно независимо к концу XVIII в. [Sahlins 1972 [1958]; Goldman 1970; Earle 1978; Johnson, Earle 2000; Seaton 1978]). Однако эта тема лежит вне проблематики данной статьи.

В данном случае для нас важно наличие, по нашему мнению, оснований полагать, что одинаковый уровень социополитической и культурной сложности (который позволяет разрешать одинаково трудные проблемы, стоящие перед обществами) может быть достигнут не только в различных формах, но и разными эволюционными путями. Таким образом, к одному уровню сложности системной организации можно прийти по разным траекториям развития.

Эти траектории могли возникать одновременно (причем еще до появления Homo sapiens sapiens [Бутовская, Файнберг 1993; Бутовская 1994; Butovskaya 2000; Butovskaya, Korotayev, Kazankov 2000]), а их количество возрастало на почти всем протяжении социокультурной эволюции (Павленко 1996: 229–251; 2000). Многообразие можно рассматривать как одну из важнейших предпосылок эволюционного процесса. Это предполагает, что переход к любому качественно более высокому уровню социокультурной сложности обычно невозможен без достаточного уровня социокультурного разнообразия на предыдущем уровне сложности (среди как предшественников данной культуры, так и ее современников)2.

На начальном уровне анализа все эволюционное многообразие может быть сведено к двум принципиально разным группам гомологических рядов (Бондаренко 1997: 12–15; Бондаренко, Коротаев 1999; Bondarenko 1998; 2000b; Bondarenko, Korotayev 2000b; Коротаев и др. 2000). Ранее эти альтернативы определялись либо как «иерархические» и «неиерархические» (см., например: Bondarenko, Korotayev 2000а), либо «иерархические» и «гетерархические» (см., например: Ehrenreich et al. 1995; Crumley 2001).

В одной из публикаций, посвященных проблеме гетерархии, последняя определяется как «…отношение элементов друг к другу, при которых они либо не ранжированы, либо существует несколько потенциально возможных вариантов ранжирования» (Ehrenreich et al. 1995: 3; cм. также: Сrumley 1979: 144). Ясно, что второй вариант гетерархии более релевантен для изучения сложных обществ.

Однако когда речь идет об элементах, для которых «существует несколько потенциально возможных вариантов ранжирования», кажется невозможным говорить об отсутствии иерархии. В этом случае мы скорее имеем дело с системой гетерархически организованных иерархий. Следовательно, кажется нецелесообразным определять альтернативу гетерархии как «иерархию». Мы предлагаем обозначить ее как «гомоархию», которую можно определить как взаимоотношения элементов, обладающих только одним потенциальным вариантом ранжирования. Тоталитарные режимы всех времен дают нам множество примеров такой социокультурной ситуации, когда у управляемых нет шансов занять положение над правителями ни при каких обстоятельствах. Это резко контрастирует, скажем, с классическим примером сложной гетерархической системы – афинской гражданской общиной (полисом) V–IV вв. до н. э., где граждане, занимающие более низкое положение в рамках одной иерархии (например, военной), вполне могли занять более высокую позицию во многих других возможных отношениях (например, экономически или в подсистеме гражданских/религиозных магистратур). Следовательно, нельзя сказать, что один гражданин был выше другого в каком-то абсолютном смысле.

С другой стороны, необходимо подчеркнуть, что невозможно найти не только какую-либо культуру, где бы полностью отсутствовали любые иерархические отношения (включая неформальные), но и любую культуру, которая была бы полностью гомоархичной. Следовательно, в настоящей статье мы говорим только о гетерархической и гомоархической траекториях развития для упрощения нашего анализа; по сути, здесь мы имеем дело с осью «гетерархия – гомоархия», на которой можно поместить все известные человеческие культуры. В рамках подобного ряда не существует какой-либо четкой границы между гомо- и гетерархическими культурами; значит, на самом деле уместно говорить не только о двух траекториях развития (гетерархической и гомоархической), но и о потенциально бесконечном количестве таких путей, и, значит, в конце концов не об эволюционных путях, а скорее о целом эволюционном вероятностном поле (подробнее см.: Коротаев 1992; 1999; 2003; Коротаев и др. 2000; Korotayev 2004). Все же, как упоминалось выше, в целях упрощения анализа мы говорим только о двух альтернативных путях.

В частности, до сравнительно недавнего времени считалось само собой разумеющимся, что именно формирование государства ознаменовало конец первобытной эпохи и никаких реальных альтернатив государству не существовало3. Все безгосударственные общества рассматривались как догосударственные, стоящие на единой эволюционной лестнице на ступень ниже государств. Сегодня постулаты о государстве как единственно возможной форме политической и социокультурной организации постпервобытных обществ, об априори более высоком уровне развития государства по сравнению с любым негосударственным обществом подвергнуты жесткой критике. Стало очевидным, что негосударственные общества не обязательно менее сложны и менее эффективны. Заслуживает внимания проблема существования не государственных, но и не первобытных обществ (то есть главным образом негосударственных, но не догосударственных), альтернативных государству (как якобы неизбежной постпервобытной форме социально-политической организации).

Конечно, мы никоим образом не отрицаем факт существования и важности государств в мировой истории. Мы только утверждаем, что государство не является единственно возможной постпервобытной эволюционной политической формой. С нашей точки зрения, это всего лишь одна из многих форм постпервобытной социально-политической организации; эти формы альтернативны по отношению друг к другу и при определенных условиях способны трансформироваться друг в друга без крупных потерь в общем уровне сложности. Следовательно, степень социополитической централизации и «гомоархизации» не является абсолютным критерием оценки уровня развития какого-либо общества, хотя и считается таковым в рамках однолинейных концепций социальной эволюции.

Как писала Е. Брумфил, «связь (социополитической) дифференциации и иерархии столь глубоко укоренилась в нашем сознании, что требуются невероятные умственные усилия, чтобы даже просто представить, как могла бы выглядеть дифференциация без иерархии» (Brumfiel 1995: 130)4. Обычно даже если и признается само существование сложных, но не гомоархических культур, то они рассматриваются как историческая случайность, как аномалия. Утверждается, что подобные культуры способны достичь лишь довольно низких уровней сложности и что они не способны обрести внутреннюю стабильность (Tuden, Marshall 1972: 454–456).

Таким образом, на следующем уровне анализа дихотомия оказывается отнюдь
не жесткой, поскольку в реальной организации любого общества присутствуют как вертикальные (доминирование – подчинение), так и горизонтальные (понимаемые как отношения между равными) связи. Более того, на протяжении своей истории общества (включая архаические культуры) оказываются способными радикально изменять модели социально-политической организации, трансформируясь из гомоархических
в гетерархические и наоборот (Коротаев 1995а; 2006б; Коротаев, Крадин, Лынша 2000; Коротаев, Клименко, Прусаков 2007; Crumley 1987: 164–165; 1995: 4; 2001; Bondarenko, Korotayev 2000с; Dozhdev 2000; Kradin 2000а). Возможно, наиболее известный исторический пример последнего случая – Рим, где республика была установлена и далее демократизировалась политическими победами плебса. Заметим, что в ходе таких трансформаций меняется организационная база, но общий уровень культурной сложности может не только возрасти или снизиться, но вполне способен остаться практически без изменений (например, в древности и средневековье в Европе, в обеих Америках, Азии; см. об этом: Коротаев 1995а; 1996а; 1996б; 1997; 1998; 2000а; 2000б; 2006б; Коротаев, Клименко, Прусаков 2007; van der Vliet 1987; Ferguson 1991; Korotayev 1995а; 1996; Levy 1995; Lynsha 1998; Beliaev 2000; Chamblee 2000: 15–35; Dozhdev 2000; Kowalewski 2000; Kradin 2000а; Гринин 2007г; 2007д; Grinin 2004b; 2004c).

Тем не менее горизонтальные и вертикальные связи в различных обществах играют разную роль в каждый конкретный момент. Уже среди приматов с одинаковым уровнем морфологического и когнитивного развития и даже среди популяций приматов одного вида можно наблюдать и более, и менее гетерархические/гомоархические группы. Таким образом, нелинейность социополитической эволюции возникает уже до формирования Homo sapiens sapiens (Бутовская, Файнберг 1993; Бутовская 1994; Butovskaya et al. 2000).

Теперь остановимся подробнее на одной из наиболее влиятельных и распространенных эволюционных схем – на схеме, предложенной Э. Сервисом (Service 1971 [1962];
ее основные идеи, однако, присутствуют уже в известной статье М. Д. Салинза [Sahlins 1960: 37]): бэнд (локальная группа) – племя – вождество – государство. Данная схема подразумевает, что рост политической сложности (по крайней мере, вплоть до уровня аграрного государства) неизбежно сопровождается ростом неравенства, расслоения, социальной дистанции между правителями и подданными, растущим авторитаризмом и иерархизацией политической системы, снижением политического участия основной массы населения и т. д. Разумеется, эти два набора параметров кажутся достаточно тесно связанными. Очевидно, что здесь мы наблюдаем определенную (и достаточно значимую) корреляцию. Но, несомненно, это лишь корреляция,
а ни в коем случае не функциональная зависимость. Конечно, эта корреляция подразумевает совершенно возможную линию социально-политического развития – от эгалитарной акефальной локальной группы через возглавляемую бигмэном деревенскую общину с заметно более выраженным неравенством и политической иерархичностью к «авторитарной» деревенской общине с сильной властью вождя (примеры встречаются среди некоторых индейцев Северо-Западного побережья – см., например: Carneiro 2000), и затем через простые вождества с еще более выраженной стратификацией и концентрацией политической власти в руках вождя к сложным вождествам, в которых политическое неравенство по своим показателям достигает качественно нового уровня, и, наконец, к аграрному государству, в котором все вышеназванные параметры достигают кульминационного развития (хотя можно эту линию продолжить и дальше, до уровня «империи» [Adams 1975]; см. пример подобной линии: Johnson, Earle 2000: 246, 304). Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что на каждом последующем уровне политической сложности можно обнаружить очевидные альтернативы данной эволюционной линии.

Начнем с самого простого уровня. Действительно, акефальные эгалитарные локальные группы встречаются среди большинства неспециализированных охотников-собирателей. Однако, как было показано Дж. Вудберном и О. Ю. Артемовой (Woodburn 1972; 1979; 1980; 1982; 1988a; 1988b; Артемова 1987; 1989; 1991; 1993; Чудинова 1981), некоторые из подобных охотников-собирателей (а именно неэгалитарные, к которым относятся прежде всего австралийские аборигены; см. также: Bern 1979) демонстрируют принципиально отличный тип социально-политической организации со значительно более структурированным политическим лидерством, сконцентрированным в руках иерархически организованных старших мужчин, с явно выраженным неравенством как между мужчинами и женщинами, так и среди самих мужчин5.

На следующем уровне политической сложности мы снова находим общины как
с иерархической, так и с неиерархической политической организацией. Можно вспомнить, например, хорошо известные различия между индейцами северо-запада и юго-востока Калифорнии:

Калифорнийские вожди находились как бы в центре экономической жизни общества, они осуществляли контроль над производством, распределением и обменом общественного продукта... Власть вождей и старейшин постепенно приобретала наследственный характер, что со временем стало типичным явлением для Калифорнии... Только у племен, населявших северо-запад Калифорнии, несмотря на сравнительно развитую и сложную материальную культуру, отсутствовали характерные для остальной Калифорнии четко выраженные социальные роли вождей. Вместе с тем только здесь было известно рабство... Население этого региона имело представление о личном богатстве... Социальный статус человека прямо зависел от количества находившихся в его распоряжении... материальных ценностей... (Кабо 1986: 180).

Здесь можно вспомнить и социокультурно сложные общины ифугао Филиппин (см., например: Barton 1922; Мешков 1982: 183–197), где не было четко выраженного авторитарного политического лидерства, которые находятся в резком контрасте, скажем, с сопоставимыми по уровню общей социокультурной сложности общинами индейцев северо-западного побережья Северной Америки.

Таким образом, уже на уровне общин с элементарной и средней социокультурной сложностью мы наблюдаем несколько типов альтернативных политических форм, каждую из которых следует обозначать особым термином. Возможные альтернативы вождествам в неолитической Юго-Западной Азии, неиерархические системы сложных акефальных общин с выраженной автономией малосемейных домохозяйств были проанализированы Ю. Е. Березкиным, который обоснованно предлагает апатани в качестве этнографической параллели (Березкин 1995; Berezkin 1995; 2000). С. А. Французов находит еще более развитый пример подобного рода политий на юге Аравии в вади Хадрамаут I тыс. до н. э. (Frantsouzoff 1995; 1997; 2000; Французов 2000).

Один из авторов статьи отмечал (Гринин 2007г), что в качестве политической организации, альтернативной вождеству, по всей видимости, могут рассматриваться
и некоторые межплеменные тайные союзы (см., например: Куббель 1988а: 241), а также, скажем, сложные системы возрастных классов, которые позволяли создать прочные горизонтальные связи между отдельными общинами внутри племени и между родственными племенами (о роли такой возрастной системы у некоторых племен нага в горной Северо-Восточной Индии см., например: Маретина 1995: 83; см. также: Калиновская 1976; ван Геннеп 2002 [1909] и т. д.).

В качестве аналога вождества можно рассматривать и органи­зовавшиеся группы и даже племена из различного рода отщепенцев, авантюристов, вольнолюбцев или преступников, не признающих официальной власти, любителей легкой наживы и тому подобных людей (см.: Гринин 2007г). Нередко такие имеющие вооружение сообщества создавались в противовес крепнущей официальной власти нового государства. «Эта выделившаяся часть населения, не признающая законов, вследствие свободы от всякого стеснения законом и установления каких-либо отношений к своему племени, а также и уважения, какое питают к нему самые смелые и наиболее неимущие из соседних племен, часто приобретает большую силу» (Ратцель 1902, т. 1: 445).

Еще одной очевидной альтернативой вождеству выступает племя.

Племя, как известно, было практически исключено из ряда эволюционных моделей (Carneiro 1987: 760; Townsend 1985: 146). Тем не менее политические формы, полностью идентичные тем, что Э. Сервис описывал как племя, на самом деле можно найти, скажем, на Среднем Востоке в Средние века или Новое время (вплоть до наших дней): эти племенные системы обычно состоят из нескольких общин и часто имеют тип политического лидерства, полностью идентичный тому, что был описан Э. Сервисом в качестве типичного для племени (Dresch 1984: 39, 41; Service 1971 [1962]: 103–104).

Существенно, что здесь мы имеем дело с таким типом политии, который невозможно идентифицировать ни с локальной группой, ни с деревенской общиной (потому что подобные племена обычно состоят из нескольких общин), ни с вождеством (потому что для них характерен совершенно иной тип политического лидерства), ни, естественно, с государством. Этот тип политии также непросто вписать в схему где-то между деревенской общиной и вождеством. Конечно, как убедительно показал Р. Карнейро (см., например: Carneiro 1970; 1981; 1987; 1991; 2000), вождества обычно возникали в результате политического объединения нескольких общин под властью единого вождя без предшествующей этому стадии племенной организации. С другой стороны, можно найти большое количество доказательств того, что на Среднем Востоке многие племена возникли в результате политической децентрализации вождеств, хронологически предшествовавших племенам. Важно также подчеркнуть, что это ни в коей мере нельзя назвать «регрессом», «упадком» или «вырождением», так как во многих таких случаях можно наблюдать, как политическая децентрализация сопровождается ростом (а не упадком) общей социокультурной сложности (Коротаев 1995а; 1995б; 1995в; 1995г; 1996а; 1996б; 1997; 1998; 2006а; 2006б; Коротаев, Клименко, Прусаков 2007; Korotayev 1995а; 1996; 2000a; 2000b; Гринин, Коротаев 2009: Гл. 5). Таким образом, во многих отношениях племенные системы ближневосточного типа являются скорее альтернативами вождеств (а не предшествующей ступенью эволюции).

У сложных крупных вождеств также могли быть аналоги. Ими были прежде всего крупные конфедерации или федерации племен. Нередко, однако, низовая структура здесь представляла своего рода вождество, а верхняя – совет племени без постоянного лидера (совет вождей или старейшин). Такова была структура племен у ряда индейских народов. У ирокезских племен была иная система организации: семейно-родовые коллективы возглавляли родовые старейшины (сахемы), входившие в совет племени. Но в ирокезской конфедерации был еще и высший уровень управления – совет Лиги, где были представлены родовые вожди каждого племени (общей численностью 50 человек [см.: Фентон 1978: 122]) и где при принятии решений требовался консенсус. Из-за многочисленности организуемого населения и обеспечиваемого ею особо высокого уровня интегрированности мы относим ирокезскую политическую систему к аналогам (хотя и неполным) уже не вождества, а раннего государства (см. подробнее: Гринин 2007г; Гринин, Коротаев 2009: Экскурс 5). Стоит упомянуть также такие аналоги вождеств, как федерации и конфедерации общин, в том числе, например, у горцев (см., например: Агларов 1988; Коротаев 1995в; 1995г; 2006б; Гринин 2007г).

Ранее мы уже приводили аргументы (Коротаев 1995б; 1995в; Korotayev 1995b), что вообще существует очевидная эволюционная альтернатива развитию жестких надобщинных политических структур (вождество – сложное вождество – государство) в виде развития внутриобщинных структур одновременно с гибкими межобщинными системами, не отчуждающими общинного суверенитета (разнообразными конфедерациями, амфиктиониями и т. д.). Один из наиболее впечатляющих результатов развития в этом эволюционном направлении – греческие полисы (см. работы М. Берента [Berent 1994; 1996; 2000а; 2000b], посвященные обоснованию безгосударственного характера классического греческого полиса), некоторые из которых достигли общего уровня культурной сложности, сопоставимого не только с вождествами, но и с государствами. То же можно сказать и о римском аналоге, civitas (Штаерман 1989). Отметим, что как форма социополитической организации полисы были известны за пределами античного мира как хронологически, так и географически (Korotayev 1995b; Бондаренко 1998)6.

Племенной и полисный эволюционные ряды образуют, по-видимому, разные эволюционные направления, имеющие свои отличительные черты: полисные формы предполагают власть «магистратов», выбираемых тем или иным путем на фиксированный промежуток времени и контролируемых народом в условиях полного (или почти полного) отсутствия регулярной бюрократии. В рамках племенных систем наблюдается полное отсутствие каких-либо должностей, носителям которых члены племени подчинялись бы только потому, что они являются носителями должностей определенного типа, а поддержание порядка достигается через проработанную систему посредничества и поиска консенсуса.

Существует также значительное число и иных сложных безгосударственных политий (например, политии казаков Украины и южной России вплоть до конца XVII в. [Чиркин 1955; Рознер 1970; Никитин 1987; Штырбул 2006; Гринин 2007г: 179–180], кельтов V–I вв. до н. э. [Гринин 1997: 32–33; 2006в: 95–96; 2007г: 182–184; Гринин, Коротаев 2009: 435–436; Grinin 2003: 141–142; 2004c: 97–98; 2007a: 173; Крадин 2001: 149] или исландская полития «эпохи народоправства» вплоть до середины XIII в. [Ольгейрссон 1957; Гуревич 1972; Стеблин-Каменский 1984; Хьяульмарссон 2003; Гринин 2006в: 93; 2007г: 179; Гринин, Коротаев 2009: 432; Grinin 2003: 139; 2004c: 95; 2007a: 172]), для обозначения которых пока нет каких-либо общепринятых терминов, а их собственные определения часто слишком специфичны (как, например, казачье войско), чтобы иметь хоть какой-то шанс превратиться в общепринятый термин.

В целом известно множество исторических и этнографических примеров политий, которые: а) по размерам, сложности и ряду других параметров существенно превосходили типичные догосударственные образования (вроде простых вождеств, племен, общин); б) не уступали раннегосударствен­ным системам по размерам, социокультурной и/или политической сложности; в) в то же время по политическому устройству, структуре власти и управления существенно отличались от раннего государства (Alexeev et al. 2004; Beliaev et al. 2002; Bondarenko 1995; 2000a; 2000b; Bondarenko, Grinin, Korotayev 2002; 2004; Bondarenko, Korotayev 2000a; 2000c; Bondarenko, Sledzevski 2000; Crumley 1995; 2001; 2005; Grinin 2000; 2002a; 2002b; 2003; 2004c; 2007a; 2007b; Grinin et al. 2004; Korotayev 1995b; Kradin et al. 2000; Kradin, Bondarenko, Barfield 2003; Kradin, Lynsha 1995; McIntosh 1999; Possehl 1998; Schaedel 1995; Бондаренко 1995; 2000; 2001; Бондаренко, Гринин, Коротаев 2006; Бондаренко, Коротаев 2002; Гиренко 1993; Гринин 1997–2001 [1997, № 5]; 2001–2006; 2002; 2006б; 2007г; 2007д; 2007е; Гринин и др. 2006; Гринин, Коротаев 2009; Коротаев 1995а; 1995в; 1996а; 1997; 2000а; 2000б; 2006б; Крадин, Лынша 1995; Крадин, Бондаренко 2002; Попов 1995a; 1995б; 2000; Штырбул 2006).

Такие негосударственные общества, которые можно сравнить с государством по сложности и выполняемым функциям, мы назвали аналогами раннего государства или альтернативами государству (Гринин 1997–2001; 2001–2006; 2002; 2006а; 2006б; 2006в; 2006г; 2007а; 2007б; 2007в; 2007г; 2007д; 2008; Гринин, Коротаев 2009; Гринин и др. 2006; Grinin 2000; 2002a; 2002b; 2003; 2004a; 2004b; 2004c; 2007a; 2007b; 2007c; Grinin et al. 2004; Grinin, Korotayev 2009; Bondarenko, Grinin, Korotayev 2002; 2004; Bondarenko 1995; 2000a; 2000b; 2005; 2006; 2007a; 2007b; Bondarenko, Korotayev 2000a; 2000c; Bondarenko, Nemirovskiy 2007; Коротаев 2000б; 2003; Коротаев, Крадин, Лынша 2000; Гринин, Коротаев 2007б; 2007а; 2009; Korotayev et al. 2000). Ниже мы приводим классификацию таких обществ.

Вернемся к схеме Сервиса – Салинза. С ней существует и еще одна очевидная проблема. Она явно «доваллерстайновская», не тронутая никакими дискуссиями


о мир-системах, уверенно опирающаяся на возможность рассмотрения отдельной политии как единицы социальной эволюции. Возможно, это было бы не так уж и важно, если бы Салинз и Сервис говорили о типологии политий; однако они говорят именно об «уровнях культурной интеграции», и в подобном контексте мир-системное измерение, несомненно, должно быть принято во внимание7.

Суть проблемы здесь заключается в том, что тот же общий уровень культурной сложности может достигаться как через нарастающее усложнение одной политии, так и через развитие политически нецентрализованной межполитийной сети. Эта альтернатива была замечена еще И. Валлерстайном, что нашло отражение в предложенной им дихотомии «мир-экономика – мир-империя» (см., например: Wallerstein 1974; 1979; 1987). Примечательно, что и сам Валлерстайн рассматривает два члена этой дихотомии именно как альтернативы, а не как стадии социальной эволюции.

В этой связи показательны примеры, в частности, «политий равных» древней Греции, а в особенности – майя и йоруба. Система греческих полисов никогда не трансформировалась в империю и сохраняла гетерархический характер даже во время существования Афинского морского союза (см.: Голубцова 1983). Межполитийные же сети майя и йоруба, состоявшие из обществ, организованных на недемократических началах, тем не менее также никогда не трансформировались в империи, несмотря на доминирование и в их пределах тех или иных политий в отдельные исторические периоды (см.: Беляев 2001; 2002; Кочакова 1968; 1986).

Таким образом, как можно предположить, здесь мы в основном согласны с Валлерстайном. Тем не менее нам видится и некоторое неоправданное упрощение. В целом мы хотели бы подчеркнуть, что имеем здесь дело с частным случаем значительно более широкого набора эволюционных альтернатив.

Развитие политически децентрализованной межполитийной сети стало эффективной альтернативой развитию монополитии еще до возникновения первых империй.
В качестве примера здесь стоит вспомнить межполитийную коммуникативную сеть гражданско-храмовых общин Месопотамии первой половины III тыс. до н. э., которая поддерживала уровень технологического развития существенно более высокий, чем
у современного ей политически централизованного египетского государства. Примечательно и то, что межобщинные коммуникационные сети уже могли представлять эффективную альтернативу вождеству. Например, социально-политическую систему апатани следует описывать, видимо, именно как межобщинную коммуникативную сеть (между прочим, в свою очередь выступавшую как ядро в рамках более широкой коммуникативной сети, включавшей в себя соседние менее развитые политии – вождества и суверенные общины [см., например: Führer-Haimendorf 1962]).

Нам также представляется непродуктивным обозначать подобный альтернативный тип культурной интеграции как мир-экономику. Проблема в том, что при таком обозначении имеется тенденция недооценивать политические и культурные измерения подобных систем.

Возьмем, например, классическую греческую межполисную систему. Уровень сложности многих греческих полисов был достаточно низким даже по сравнению
со сложным вождеством. Однако они были частями значительно более обширной
и несравненно более сложной общности с многочисленными экономическими, политическими и культурными связями и общими политико-культурными нормами. Экономические связи, конечно же, играли определенную роль в рамках данной системы. Но прочие связи были отнюдь не менее важны. Возьмем в качестве примера норму, согласно которой межполисные войны приостанавливались во время Олимпийских игр, что делало возможным безопасное движение людей, а значит, и гигантских количеств энергии, вещества и информации в пределах территории, на порядки превосходившей территорию среднего сложного вождества. Существование межполисной коммуникационной сети позволяло, например, индивиду, родившемуся в одном полисе, получить образование в другом полисе, а основать свою научную школу в третьем. Наличие подобной системы долгое время резко уменьшало деструктивность межполисных войн. Она была той основой, на базе которой было возможным предпринимать значительные межполисные коллективные действия (что оказалось жизненно важным в эпоху греко-персидских войн). В результате полис с уровнем сложности, не дотягивавшим до уровня составного вождества, оказывался частью системы, сложность которой оказывалась вполне сопоставимой с государством (и не только ранним).

То же можно сказать и о межсоциумной коммуникативной сети средневековой Европы (сложность которой в таком случае сравнима с таковой у средней мир-империи). Примечательно, что в обоих случаях некоторые элементы соответствующих систем могут рассматриваться как составные части мир-экономик, более обширных, чем эти системы. В то же время не все составные части коммуникативных сетей были вполне экономически интегрированы. Из этого следует, что мир-экономики были не единственно возможным типом политически децентрализованных межсоциумных коммуникативных сетей. На самом деле, в обоих случаях мы имеем дело с политически децентрализованными цивилизациями, которые на протяжении большей части человеческой истории последних тысячелетий и составляли наиболее эффективную альтернативу мир-империям. Конечно, многие из таких цивилизаций можно рассматривать как составляющие более обширных мир-экономик. Валлерстайн предполагает, что в век сложных обществ только мир-экономики и мир-империи («ис­торические системы», то есть самые большие единицы социальной эволюции) можно в целом рассматривать как эволюционирующие единицы. Мы считаем, что в качестве таковых вполне продуктивно рассматривать цивилизации, как политически централизованные, так и политически децентрализованные8. Еще раз стоит подчеркнуть важность культурных измерений подобных систем. Конечно, обмен крупными партиями товаров был важен. Но важным являлся и обмен информацией. Отметим, что успешное развитие науки в античной Греции и средневековой Европе стало возможным только благодаря интенсивному обмену информацией между обществами – компонентами соответствующих цивилизаций, а ведь развитие науки в средневековой Европе в очень высокой степени повлияло на дальнейшую эволюцию Мир-Системы.

Необходимо подчеркнуть, что межсоциумные коммуникативные сети могли появляться и среди гораздо менее сложных обществ (Валлерстайн обозначил их как «мини-системы», фактически не изучая их [конкретные исследования архаичных межсоциумных сетей см. в следующих работах: Chase-Dunn, Grimes 1995; Chase-Dunn, Hall 1993; 1994; 1995; 1997; см. также: Гринин, Коротаев 2009: Введение]). Представляется возможным говорить уже о коммуникативной сети, охватывавшей бóльшую часть аборигенной Австралии9. И снова мы здесь сталкиваемся со сходным феноменом – значительной степенью культурной сложности (развитые формы ритуалов, мифологии, искусства, танцев и т. п., вполне сравнимые по сложности с таковыми у ранних земледельцев) у народов с довольно простой политической организацией. В значительной степени это можно объяснить тем фактом, что относительно простые локальные группы австралийцев были частью гораздо более сложного целого – гигантской межсоциумной коммуникативной сети, охватывавшей, по-видимому, бóльшую часть Австралийского континента (см., например: Бахта, Сенюта 1972; Артемова 1987).

Таким образом, представляется возможным противопоставить общества, следовавшие по пути политической централизации и «авторитаризации», и культуры, которые продолжали разрабатывать и совершенствовать общинные институты самоуправления. Как бы там ни было, такая культура, как королевство Бенин XIII–XIX вв., делает картину социально-политической эволюции еще более многогранной. В частности, оказывается, что не только гетерархические, но и гомоархические общества способны достичь очень высокого (несравнимо выше уровня сложных вождеств) уровня социокультурной сложности и политической централизации и, тем не менее, никогда не трансформироваться в государство на протяжении всего длительного периода своего существования. Пример Бенина также свидетельствует, что автономия местной общины не является гарантией движения сложного общества в направлении гетерархии. Ранее мы предложили обозначить эту форму социополитической организации как «мегаобщину» (см., например: Бондаренко 1995: 276–284; 2001: 232–249; Bondarenko 1994; 1995). Ее структуру можно представить в форме четырех концентрических кругов, образующих перевернутый конус. Эти круги – большая семья, большесемейная община (в которой семейные связи дополнены соседскими), вождество и, наконец, самый широкий круг, включающий в себя три более узких, – мегаобщина как таковая (королевство Бенин в целом). Отличительной чертой мегаобщины является ее способность организовать на достаточно обширных территориях сложное многоуровневое общество, основываясь преимущественно на трансформированном принципе родства.

Помимо Бенина XIII–XIX вв. в доколониальной Африке мегаобщиной, в частности, можно признать королевство Бамум конца XVI–XIX вв. в лесной зоне современного Камеруна – суперсложное общество, которое представляло собой результат расширения вплоть до высшего уровня линиджных принципов и форм организации: «максимальный линидж» (Tardits 1980). Аналогично в «традиционных королевствах», располагавшихся в саванных областях того же постколониального государства, «монархическая система… ни в коей мере не является совершенно уникальной и единственной формой организации, но представляет собой структуру, фактически идентичную структуре линиджных групп» (Koloss 1992: 42). За пределами африканского континента мегаобщины (не обязательно бенинского типа, то есть основанные на родственных локальных общинах) могут быть опознаны, например, в индийских обществах конца I тыс. до н. э. – первых веков н. э. Естественно, отличаясь во многих отношениях от бенинской модели, они тем не менее характеризовались наличием главной отличительной черты мегаобщины как негосударственного типа общественной организации – интеграции суперсложного общества на общинной основе и направления их развития «снизу вверх». Так, А. М. Самозванцев (2001) описывает эти общества как пронизанные общинными порядками, несмотря на различия в конкретных формах социально-политической организации. «Принцип общинности», утверждает он, был наиважнейшим фактором, определявшим социальную организацию индийских политий в тот период (см. также: Лелюхин 2001; 2004). На юге Индии подобное положение сохранялось намного дольше, до времени империи Виджаянагара – середины XIV в., когда в регионе наконец произошли «…усиление централизации политической власти и как следствие – концентрация ресурсов в руках царской бюрократии…» (Palat 1987: 170). Примеры суперсложных обществ, выстроенных по общинной «матрице», дает и Юго-Восточная Азия I тыс. н. э.: таковы были Фунань и, возможно, Дваравати (Ребрикова 1987: 159–163; см., однако: Mudar 1999). Специфика мегаобщины становится особенно ясной при сравнении ее с «галактическими» государствами, исследованными в Юго-Восточной Азии С. Тамбия (Tambiah 1977; 1985). Подобно им мегаобщина имеет политический и ритуальный центр – столицу, являющуюся резиденцией сакрализованного правителя, – и ближний, средний и дальний «круги периферии» вокруг нее. Однако, несмотря на кажущуюся центростремительность, подлинный социокультурный фокус мегаобщины – община, а не политико-ритуаль-ный центр, как в «галактических» государствах, где «круги периферии», образуемые прежде всего локальными общинами, образно говоря, вращаются вокруг него, как планеты вокруг Солнца. Мегаобщинами, основанными на общинах с доминированием не родственных, а территориальных (соседских) связей – гражданскими мегаобщинами, – можно считать общества полисного типа (Бондаренко 1998; 2000; 2001: 259–263; 2004; Bondarenko 2006: 92–96; Штырбул 2006: 123–135).

Еще одна очевидная альтернатива государству представлена суперсложными вождествами, созданными кочевниками Евразии, – число структурных уровней в подобных вождествах равно или даже превосходит количество уровней в типичном государстве, но здесь имеется совершенно отличный от государства тип политической организации и политического лидерства; при этом политические образования такого рода, по-видимому, никогда не создавались земледельцами (см.: Крадин 1992: 146–152; 1996; Kradin 2000а; 2000b). Это подтверждается также историей Скифии. Будучи подобным суперсложным вождеством и аналогом раннего государства (см.: Гринин 2007г: 187–188), она все очевиднее превращалась в раннее государство по мере перехода скифов к оседлому образу жизни. Развитию государственности и укреплению царской власти сильно способствовал рост торговли хлебом, особенно с Боспором (см.: Граков 1971: 38).

Кроме мегаобщины Бенина и суперсложных вождеств кочевников, примером
в данном случае, возможно, является Индская, или Хараппская, цивилизация, которая значительно превосходила размерами территории таких наиболее древних цивилизаций, как Египет и Месопотамия. Согласно Г. Посселу, эта цивилизация была «примером древней социокультурной сложности без архаической государственной формы политической организации», это подтверждает, что древние цивилизации, или сложные общества, намного более разнообразны по форме и организации, чем способны отразить типологические схемы традиционной однолинейной эволюции (Possehl 1998: 291). Но разнообразие социополитических форм и альтернативность процесса формирования государства, конечно, демонстрируют не только древние цивилизации,
но и различные другие сложные общества самых разных эпох.

Общества с тщательно разработанной жесткой кастовой системой также могут являться гомоархичной альтернативой гомоархичным (по определению; см.: Claessen, Skalník 1978: 533–596, 637–650) ранним государствам (Quigley 1999: 114–169; Kobishchanov 2000: 64).

Итак, альтернативность характеризует не только две основные макрогруппы культур, то есть гомо- и гетерархические общества. Альтернативность существует также и внутри каждой группы. В частности, на высшем уровне сложности и интегрированности социально-политической организации государство (по меньшей мере, в доиндустриальную эпоху) «конкурирует» не только с гетерархическими системами институтов (например, с полисом), но и с некоторыми формами социально-политической организации, не менее гомоархичными, чем само государство.

Среди многочисленных факторов, способных повлиять на сущность того или иного общества, следует остановиться на характерном для него типе семьи и общины. Различие в корреляции родственных и соседских (территориальных) линий связано, в свою очередь, с доминирующим типом общины (как универсального субстратного социального института). Ранее проведенное кросскультурное исследование (Бондаренко, Коротаев 1999; Bondarenko, Korotayev 2000b) в целом подтвердило выдвинутую ранее гипотезу (Бондаренко 1997: 13–14; 1998: 198–199) о том, что общинное устройство с большой семьей, где обычно ярко выражены вертикальные социальные связи, обретающие форму родственных отношений (старший – младший)10, и существует недемократическая система ценностей, более характерно для гомоархических обществ. Оказалось, что гетерархические общества чаще связаны с территориальными общинами, состоящими из малых семей, в которых социальные связи горизонтальны и имеют вид равноправных соседских связей (Коротаев, Церетели 2001; Korotayev 2003b)11.

В ходе нашего кросскультурного исследования форм общины был выявлен еще один важный фактор гомоархизации – гетерархизации обществ. Оказалось, что вероятность гетерархического развития социополитической организации выше в культурах, где доминируют моногамные семьи (Коротаев, Бондаренко 2001; Korotayev, Bondarenko 2000; Korotayev 2003a).

Однако помимо социальных факторов (включая вышеупомянутые) для определения эволюционного пути важен также ряд явлений, вытекающих из того факта, что политическая культура есть отражение общего культурного типа общества. Этот тип, варьирующий от цивилизации к цивилизации, определяет направления и пределы социокультурной эволюции. Хотя культура как таковая формируется под влиянием различных факторов (социоисторических, природных и т. д.), значимость общего культурного типа для определения характера социально-политической организации отнюдь не сводится к так называемому «идеологическому фактору» (Bondarenko, Korotayev 2000с; Claessen 2000). Общий тип культуры оказывает существенное воздействие на свойства политической культуры социума. «Причем проявляются они, по всей видимости, сразу столь же полно, как и потенции хозяйственные, религиозные, художественные» (Зубов 1991: 59). В свою очередь, политическая культура определяет параметры идеальной социально-политической модели, складывающейся в головах людей. Так, политическая культура закладывает основы характера, типа, форм социально-политической эволюции общества, включая ее развертывание в иерархической или же неиерархической плоскости. Но и реальные, «неидеальные» общественные институты – в немалой степени плод соз­нательной деятельности (социального творчества) людей, пусть и не способных в полной мере осознать глобальные для их обществ социально-политические последствия своих поступков, направленных на достижение личных целей. Творят же люди, в том числе в общественной сфере, соотнося деяния с теми системами ценностей, которые они усваивают в своих культурах и воспринимают как наиболее естественные, единственно истинные.

Следовательно, очевидно, что как общий тип культуры социума, так и его политическая культура неразрывно связаны с присущим ему типом так называемой «модальной личности». В свою очередь, фундаментальные характеристики модальных личностей передаются от поколения к поколению посредством практик социализации, которые соответствуют системам ценностей, общепринятым в данных обществах, и могут в немалой степени определять ход политической эволюции, а не только сами определяться ею, как обычно считается (см.: Irons 1979: 910, 3335; Ионов 1992: 112129; Коротаев, Бондаренко 2001; Bondarenko, Korotayev 2000a: 309312; Korotayev, Bondarenko 2000; Korotayev 2003a; Гринин 2007г: 85), хотя ученые обычно склонны подчеркивать обратное влияние, то есть влияние политических систем
на процессы социализации и типы личности.

Экологический фактор также является значимым для определения направления эволюции того или иного общества (Бондаренко 1998; Bondarenko 2000b; Коротаев 2003; Коротаев, Клименко, Прусаков 2007; Гринин, Коротаев 2009). В этом случае


в понятие «экология» следует включать не только природную, но и социоисторическую среду. Окружающая среда также во многом определяет эволюционный потенциал общества, создавая пределы его продвижению по гомо- либо гетерархической оси. Например, не существует предопределенной неизбежности перехода от простого к сложному обществу (Tainter 1990: 38; Lozny 2000) или от раннего государства к зрелому (Claessen, van de Velde 1987: 20 etc.; Гринин 2007в).

Рассмотрим теперь значение подхода, обсуждавшегося выше, для изучения процесса формирования государства и политогенеза в целом. Стремление всегда и везде видеть исторические тенденции и законы проявляющимися однотипно (или даже одинаково) приводит к искаженному пониманию исторической реальности. Например, синхронные политические процессы объявляются последовательными стадиями формирования государства. Кроме того, черты уже зрелого государства алогично приписываются его ранним формам, и вследствие этого становится невозможно найти хоть какое-нибудь «нормальное» раннее государство (см. подробнее: Гринин 2007в).

Понятие «политогенез» было разработано в 1970-х и 1980-х гг. Л. Е. Куббелем
(см., например: Куббель 1988б). Но Л. Е. Куббель, как и мно­гие из тех, кто сегодня пользуется этим понятием, приравнивал политогенез к процессу формирования исключительно государственности (см., например: Там же: 3). Такой взгляд вытекал из господствующего тогда и очень распространенного до сих пор, но тем не менее устаревшего однолинейного взгляда, что: а) все негосударственные формы, по определению, являются догосударственными; б) развитие политических институтов и форм вело прямой дорогой к образованию государства; в) любое самое неразвитое государство, естественно, сложнее любого негосударственного общества; г) политические отношения возникают только с появлением государства. Однако политогенез невозможно свести только к образованию государства хотя бы потому, что, как мы видели выше, параллельно с государством существовали и развивались сложные политии негосударственного типа, которые по уровню развития никак нельзя отнести к догосударственным. Следовательно, необходимо констатировать подмену более широкого процесса складывания различных сложных политических форм и институтов, то есть политогенеза, более узким (и более поздним) – формированием государства. Между тем, как справедливо заметил Г. Льюис, существует огромное богатство организационного разнообразия негосударственных обществ по всему миру (Lewis 1981: 206). Для того, чтобы избежать этих натяжек и ошибок, нами разработаны новые подходы к концепции политогенеза (см.: Коротаев, Крадин, Лынша 2000; Korotayev et al. 2000; Korotayev, Bondarenko 2000; Bondarenko, Grinin, Korotayev 2002; Grinin 2003; 2004c; Grinin, Korotayev 2006; Гринин 2007б; 2007в; 2007г).

Мы предлагаем обозначать термином «политогенез» процесс выделения в обществе политической стороны и формирование политической системы как самостоятельной и частично автономной; процесс появления особых властных форм организации общества, что связано с концентрацией власти и политической деятельности (как внутренней, так и внешней) в руках определенных (в том числе функциональных) групп или слоев. Иными словами, политогенезом можно считать процесс формирования сложной политической организации любого типа, что выглядит более обоснованным также и с точки зрения этимологии: слово politeia в античной Греции обозначало политический порядок любого типа, а не только государство.

В англоязычной (и, по-видимому, в целом в западной) антропологии понятие политогенеза отсутствует, поскольку политические антропологи считают достаточным термин state formation process12. Однако эти понятия очень желательно развести: политогенез должен выступать как более общее понятие, описывающее гене­зис политической подсистемы сложного общества, а state formation process – как особый тип политогенеза, ведущий именно к возникновению государственной организации. Поэтому было бы очень хорошо, если бы словарь западной политической антропологии пополнился термином politogenesis, который можно было бы использовать для обозначения процесса формирования любого типа сложной политической организации (см. по этому поводу: Bondarenko, Korotayev 2000a; Bondarenko, Grinin, Korotayev 2002: 66–67; Grinin, Korotayev 2009: 56–57).

В результате государствогенеза в управлении обществом все большую роль начинают играть административные, силовые и правовые методы, применяемые новыми типами военных и гражданских профессиональных управленцев-администраторов. Очевидно, что государствогенез «моложе» политогенеза. И подобно тому, как сам политогенез выделяется из общего процесса социального (в широком смысле слова) развития, так и на определенном этапе политогенеза начинается отпочкование от него государствогенеза. Стоит отметить, что государствогенез, как правило, требует гораздо бóльших территорий, населения, ресурсов для своего начала, чем иные политогенетические процессы, ведущие к образованию политий среднего уровня (типа простых вождеств и их аналогов), и в среднем даже бóльших, чем для образования аналогов ранних государств (см.: Гринин 2007г; Grinin 2009). Постепенно государствогенез становится ведущим, а затем и вообще доминирующим направлением политогенеза. Поэтому и создается впечатление, что политогенез и есть собственно процесс формирования государства как политического института. Однако это совсем не так. Государствогенез не только «моложе» политогенеза. Даже когда появились первые ранние государства, политогенез никогда не сводился только к одной – государственной – линии. Напротив, таких линий было много, и государственная среди них была сначала исключением, а затем длительное время достаточно редким случаем.

В соотношении политогенеза и государствогенеза нужно указать еще на одно обстоятельство. Циклы централизации и децентрализации государств, которые являются одними из самых важных исторических процессов в древней и средневековой истории (см., например: Нефедов 2007; Турчин 2007; Коротаев, Комарова, Халтурина 2007; Гринин 2007ж), в каких-то случаях можно интерпретировать и как оппозицию государствогенеза и негосударственного политогенеза (Гринин 2007г). В самом деле, распад крупных (особенно незрелых) держав на мелкие части нередко приводил к появлению политий такого типа, которые нельзя отнести к государству по причине как их малого размера и слабости аппарата, так и неопределенности их суверенитета. Например, в доиспанской Мексике и Андах продукты распада ранних государств одни определяют как вождества, а другие – как малые государства или города-государства (Chabal et al. 2004: 50). Если же учитывать различия между процессами политогенеза и государствогенеза, решение проблемы можно увидеть в ином аспекте: политогенез рождал разные политические формы, но развитие, как правило, через какое-то время вновь возвращалось на дорогу государствогенеза.

Таким образом, эволюционный путь, в рамках которого ретроспективно угадываются известные нам черты государства, является лишь одним из возможных «направлений» политогенеза. Но так как позднее большинство альтернативных социально-политических структур было уничтожено, поглощено государствами или трансформировалось в государства13, возможно, есть основания ретроспективно признать «государственную ветвь» политогенеза «основной», а альтернативные пути – «боковыми».

Это тем не менее не служит основанием для того, чтобы описывать вышеупомянутые социополитические структуры как догосударственные образования; напротив, они вполне сопоставимы с ранними государствами по функциям и уровню структурной сложности. Следовательно, представляется возможным определять их как «аналоги раннего государства» (подробнее см.: Гринин 1997; 2000а; 2002; 2006а; 2006б; 2006в; 2006г; 2007а; 2007б; 2007в; 2007г; 2007д; 2008; Grinin 2000; 2002b; 2003; 2004a; 2004b; 2004c; 2007a; 2009). Понятие аналог раннего государства подчеркивает как типологическое и функциональное сходство данных форм с ранним государством, так и их структурные различия. Его использование делает возможным более адекватное описание процесса политогенеза.

В рамках настоящей статьи под аналогом раннего государства понимается категория, с помощью которой обозначаются различные формы сложных негосударственных обществ, сопоставимых с ранним государством (но обычно не выше уровня типичного раннего государства) по размерам, социокультурной и/или политической сложности, уровню функциональной дифференциации и масштабам стоящих перед обществом задач, однако не имеющих хотя бы одного из перечисленных в дефиниции раннего государства признаков.

Нами выделены следующие типы аналогов (см. подробнее: Гринин 2006г; 2007а; 2007г; 2007д; 2007е; Гринин, Коротаев 2009: Экскурс 5; Grinin 2003; 2007a; 2009):

1. Некоторые самоуправляющиеся городские и храмовые общины и территории
(в том числе переселенческие, вроде Исландии X–XIII вв.) с населением от нескольких тысяч до десятков тысяч человек.

2. Некоторые большие племенные союзы с достаточно сильной властью верховного вождя («короля» и т. п.) с населением в десятки тысяч (иногда даже сто и более тысяч) человек. Примером могут служить некоторые германские племенные объединения периода Великого переселения народов.

3. Большие племенные союзы и конфедерации, в которых «королевская» власть отсутствовала (не существовала вовсе или иногда была упразднена), но в то же время процессы социального и имущественного расслоения, а также функциональной дифференциации были весьма заметными и даже опережали политическое развитие. Примеры таких племенных союзов без «королевской» власти можно найти у саксов в Саксонии и у некоторых галльских народов. Численность таких объединений нередко достигала десятков, а в отдельных случаях и сотен тысяч человек.

4. Государствоподобные объединения кочевников, большие и сильные в военном отношении, внешне напоминавшие крупные государства (например, Скифия или «империя» хунну).

5. Многие сложные вождества (особенно очень крупные), поскольку по размерам и сложности они не уступают малым и даже средним государствам (например, число жителей гавайских вождеств колебалось от 30 до 100 тыс. человек [Johnson, Earle 2000: 246]).

Некоторые из этих аналогов так никогда и не стали государствами. Другие превратились в государство, но уже на достаточно высоком уровне развития, поэтому они перешли сразу к крупному государству (а не к малому или среднему по размерам). В некоторых из вышеуказанных работ мы подробно рассматриваем две принципиально разные модели перехода к государству (см., например: Гринин 2007в; 2007д; 2007е; Гринин, Коротаев 2009; Grinin 2009; Grinin, Korotayev 2009). Первая модель – когда государства образовывались, так сказать, «вертикально», то есть от догосударственных обществ сразу к государственным. Чаще такое превращение шло на уровне маленьких государств, как это, например, произошло с бецилео (или бецилеу) на острове Мадагаскар (в горной стране на юге Высокого плато) в XVII в. (Kottak 1980; Claessen 2000; 2004; см. также: Орлова 1984: 178–179). Много таких примеров может дать Древняя Греция, где вынужденное переселение людей из мелких населенных пунктов в один для защиты от военных действий или пиратов было очень распространено и получило название синойкизма (см.: Глускина 1983: 36; Фролов 1986: 44; Андреев 1979: 20–21)14. Но могли быть случаи, когда «вертикальным» путем образовывались сразу крупные государства15.



Таким образом, в поисках ответов на ряд вопросов политической антропологии необходимо рассматривать генезис раннего государства в общем контексте одновременных ему социоэволюционных процессов. Вероятно, это позволит более точно оценить соотношение между общими социоэволюционными процессами и процессами формирования государства. К примеру, кажется очевидным, что в конечном счете сложение государства связано с общими изменениями, вызванными переходом
от присваивающего хозяйства к производящему и приводившими к росту социокультурной сложности. Это создавало объективную потребность в новых организационных методах и формах взаимодействия обществ. Но в различных обществах это выражалось по-разному. Так, в течение долгого времени рост социокультурной сложности, развитие торговли, частной собственности, рост имущественного неравенства
и роли религиозных культов, корпораций и т. д. могли служить альтернативой чисто административным и политическим решениям. И в этом контексте раннее государство правомерно рассматривать только как одну из форм новой организации общества
и межобщественных отношений, хотя и ставшей впоследствии по вполне объективным эволюционным причинам почти универсальной.
  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница