Университетская филология образованию: регулятивная природа коммуникации



страница3/43
Дата01.05.2016
Размер8.53 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   43

Бобкова Д.Г. (Барнаул)

Bobkova D.G. (Barnaul)
Текст как отражение особенностей языковой личности его создателя (на примере репрезентации компонентов религиозного сознания в тексте)

TEXT AS REFLECTION OF THE CREATOR’S SPEAKING PERSONALITY PECULIARITIES (on materials of representation of religious consciousness components in text)
Ключевые слова: текст, языковая личность, концепт, религиозная картина мира

Keywords: text, speaking personality, concept, religious worldview
Особенности концептуальной системы языковой личности находят свое отражение в тексте. Доминируя в единой концептуальной картине мира верующего человека, компоненты религиозной картины мира прирастают личностными смыслами, побуждающими к репрезентации данных концептов на уровне выбора тематики текста, выбора языковых средств и так далее.

The peculiarities of the speaking personality’s conceptual system are revealed in the text. Occupying a dominating position in the general worldview of a believer, the components of the religious worldview acquire personalized meaning and impel the author to the representation of these concepts at the levels of the topics choice, language means choice, etc.


В современной лингвистике автор текста прежде всего рассматривается как языковая личность. Анализ существующих дефиниций позволяет представить обобщенное содержание данного понятия. Языковая личность является уникальным проявлением человека говорящего, воспринимающего и концептуализирующего окружающий мир и социум, которому он принадлежит. Она обладает определенной концептуальной картиной мира имеющей свои особенности, обусловленные индивидуальным опытом осмысления мира, и владеет языком как средством выражения фрагментов данной картины мира. Кроме того, языковая личность неизменно испытывает потребность в передаче индивидуального познавательного опыта другим членам социума.

Личность традиционно проявляет себя в деятельности. Деятельность языковой личности связана с речевой деятельностью, продуктом которой является текст. Причем, в данном случае чрезвычайно важно рассматривать текст не с формальной точки зрения, а видеть в нем опредмеченное в телах знаков языка содержание мышления [Пищальникова 1999, с.5]. Другими словами, важно видеть в тексте источник, позволяющий судить о состоянии менталитета как лингвокультурной общности, так и конкретного индивида, а также о моделях вербального и невербального поведения, в рамках которых реализуется этот менталитет [Сорокин 1998, с.16]. Такая позиция позволяет говорить о возможности восстановления по тексту фрагментов содержания мышления его продуцента, то есть говорить о тексте как об отражении языковой личности.

Каким образом, содержание мышления, или концептуальная картина мира языковой личности, отражается в тексте? Здесь целесообразным видится рассмотрение механизма порождения текста. Текст «покоится на ситуации», он ею провоцируется и ее отражает, но происходит это не непосредственно, а через восприятие ситуации автором текста и через ее отражение в сознании автора. Иными словами, ситуация вызывает определенную реакцию, создает мотив и интенцию для порождения текста. Воплощением интенции считается концепт, лежащий в основе любого текста: вызывая текст к жизни, концепт служит отправным моментом его порождения. При порождении языковой личностью текста отправной точкой является концепт, который предопределяет смысловое строение текста, а через него – логическое строение. Кроме того, концепт, отражая интенции автора и являясь опосредованным отражением мотива порождения текста, задает коммуникативную целенаправленность последнего, то есть определяет характер воздействия на адресата [Красных 1998, с.55].

Современное понимание концепта в рамках когнитивного подхода, в свою очередь, хорошо согласуется с точкой зрения А.Н. Леонтьева (1977). Исследователь выделяет такие два компонента значения, как психологическое значение и личностный смысл, где психологическое значение – это то, что открывается в предмете или явлении объективно, отражает действительность независимо от индивидуального, личностного отношения к ней человека, а личностный смысл – это личное отношение субъекта к миру, фиксирующееся в субъективных значениях. Важно, что именно выявление личностного смысла, являющегося существенным моментом познания, позволяющего глубже проникнуть в суть действительности, увидеть субъективно важные связи явлений и предметов, порождает в языковой личности необходимость, потребность выражения и передачи его другим носителям языка. Другими словами, текст есть как отражение объективной действительности, так и выражение личного отношения автора к ней, то есть является отражением языковой личности, ее картины мира.

При исследовании проблемы отражения картины мира в человеческом языке, в созданных человеком текстах обычно исходят из триады: окружающая действительность (реальный мир), отражение этой действительности в сознании человека (концептуальная / культурная картина мира) и выражение результатов этого отражения в языке (языковая картина мира). Концептуальная картина мира – это целостное представление о мире и месте человека в нем, лежащее в основе индивидуального и общественного сознания [Маслова, электронный ресурс]. Концептуальные картины мира у разных людей, например, у представителей разных эпох, разных социальных, возрастных групп, разных областей научного знания, могут быть различными. Люди, говорящие на разных языках, могут иметь при определенных условиях близкие концептуальные картины мира, а люди, говорящие на одном языке – разные. Таким образом, концептуальная картина мира, в которой взаимодействует общечеловеческое, национальное и индивидуально-личностное, существует лишь в индивидуальном сознании конкретного человека, является его своеобразным личным достоянием. Из этого следует, что концептуальная картина мира не есть простой набор “фотографий” предметов, процессов, свойств. Напротив, она включает в себя не только отраженные объекты, но и позицию отражающего субъекта, его отношение к этим объектам, причем, позиция субъекта является такой же реальностью, как и сами объекты. Другими словами, мы можем говорить об индивидуальной концептуальной картине мира, или об индивидуальной когнитивной системе, являющейся моделью стереотипизации индивидом накопленного опыта.

Часто концептуальную картину мира индивида разбивают на составляющие ее компоненты, такие как научная, бытовая, религиозная картина мира, которые могут быть в разной степени сформированы в зависимости от различных факторов. Религиозная картина мира – это совокупность наиболее общих религиозных представлений о мире, его происхождении, строении и будущем, важный элемент религиозного мировоззрения [Мир словарей, электронный ресурс]. Религиозная картина мира содержит представление о сверхъестественном, веру в реальность сверхъестественного. Вера в сверхъестественное означает, что наряду с обычным, естественным миром, с которым человек сталкивается в своей повседневной практике и к познанию которого приложимы законы логического мышления, признается и иной мир, коренным образом отличающийся от первого, повинующийся совсем другим началам, чем закономерности, характерные для реального мира. Другими словами, мир разделяется на естественный и сверхъестественный, причем последний занимает господствующее положение относительно первого. Важно отметить, что в основе религиозной картины мира лежит принятие на веру тех или иных суждений, принадлежащих какому-либо авторитету (часто религиозному тексту).

Религиозная картина мира, в той мере, в какой она оказывается сформированной у отдельного индивида, в значительной степени формирует мировоззрение и взгляды обладателя данной картины. Причина этого кроется в том, что религиозная картина мира по своей структуре, в сущности, повторяет единую концептуальную картину мира (как представляется религиозному сознанию, естественный и сверхъестественный миры взаимно переплетаются и пронизывают друг друга), однако не дублирует ее, расставляя определенные акценты в восприятии и трактовке явлений действительности. В связи с этим, религиозный фактор оказывается чрезвычайно важным в изучении как развития и становления культуры и языка народа, так и поведения конкретного человека в социуме, познания им мира, осознания своего места в нем.

Компонентами картины мира являются концепты, соответственно, компонентами религиозной картины мира становятся религиозные концепты, то есть концепты, отражающие особенности религиозного восприятия индивидом окружающего мира. Среди них можно назвать такие концепты, как «Бог», «грех», «вера», «спасение», «любовь» и так далее. Одним из центральных концептов в структуре христианской религиозной картины мира любого верующего человека является концепт «искупление вины», рассмотренный во многих основополагающих религиозных текстах, таких как Библия, Катехизис католической церкви и так далее. Подобные тексты предлагают основы понимания данного концепта церковью, что делает данную трактовку ведущей, предлагаемой людям в качестве определенной основы понимания указанного концепта верующими. Так, Библия говорит о том, что все люди – соучастники первородного греха, то есть человек изначально виновен по своей природе. Апостол Павел в «Послании к Римлянам» пишет: «…непослушанием одного человека сделались многие грешными». Однако там же сказано: «…как преступлением одного всем человекам осуждение, так правдою одного всем человекам оправдание к жизни». Другими словами, согласно Библии, искупление вины произошло единожды, через смерть Иисуса Христа на кресте. Но Бог не пожелал спасти людей без их участия. Именно поэтому искупление вины невозможно без признания вины. Итак, признавший свою вину прощен, однако церковь не отрицает необходимости возмещения вины. Другими словами, на человеке, преступившем какой-либо Божественный закон и получившем прощение по милосердию Бога, все же лежит ответственность за исправление содеянного, насколько это возможно в конкретной ситуации [Катехизис католической церкви 1996, 566].

Таким образом, каждый верующий человек, сознание которого формируется в контексте религиозного учения, имеет определенный набор концептов, характерных для его религии. Однако наполнение этих концептов, в силу глубины веры и понимания сакральных истин, будет существенно различаться. Так, истинно верующий человек несомненно будет размышлять о Боге, божественных законах жизни.

Здесь, в качестве примера, целесообразным видится обращение к творчеству английского писателя Грэма Грина. В 1926 г. он принял католичество, что оказало огромное влияние на формирование его мировоззрения и отношение к окружающему миру. Грина называли «любителем этических головоломок с непременной религиозной составляющей», а сам он говорил о себе не иначе, как о «католическом писателе». Очевидно, что обращение к вере явилось толчком к активному формированию религиозной картины мира, элементы которой нашли свое отражение в его произведениях, поскольку стали личностными смыслами, компонентами концептов, побуждающими языковую личность к передаче собственного опыта другим индивидам. В первую очередь, религиозное мировоззрение автора нашло свое отражение в выборе тематики романов, создании образов героев, развитии сюжетной линии, формировании набора и содержания концептов произведений. Так, во многих произведениях Грина героями оказываются священнослужители либо люди, каким-то образом связанные с деятельностью церкви. Если же говорить о сюжетах, то линия духовных размышлений, осознания некоторых духовных принципов, законов и норм, также имеет место во всех его произведениях. Кроме того, в его романах представлены и все основные христианские религиозные концепты, в том числе концепт «искупление вины». Грэм Грин, будучи глубоко верующим и понимающим незыблемость библейской доктрины однократного искупления, все же пытается понять и природу, слабости обычного человека. Так, например, в романе Ценой потери (Burnt Out Case) он обращается к проблеме поверхностного отношения к вере и последствий того, что человек не видит своей ответственности за все совершаемые поступки. Главный герой романа, известный и уважаемый архитектор, бывший всю свою жизнь номинальным католиком, в конце жизни приходит к тому, что не может избавиться от чувства вины за бесцельно прожитую, посвященную лишь себе одному жизнь. Пытаясь сбежать от всего мира и самого себя, он отправляется в один из африканских лепрозориев, где постепенно приходит к осознанию подлинного смысла жизни: «быть нужным кому-то». Итак, рассказывая о пути героя, Грин стремится ответить на вопрос, как возможно применить в жизнь доктрину церкви, как человек, фактически верящий лишь в свои силы, может принять сверхъестественное прощение вины и осознать то, как возможно ее возместить.

Таким образом, для каждого индивида как языковой личности характерна уникальная концептуальная картина мира. При этом наличие в концептах, составляющих картину мира, личностных смыслов непременно побуждает индивида поделиться данными смыслами с окружающими, то есть побуждает его к речевой деятельности, посредством которой и осуществляется передача указанных смыслов другим членам языкового сообщества. Продуктом же речевой деятельности становится текст, в котором и отражаются особенности концептуальной картины мира языковой личности.
Литература
Катехизис католической церкви. М., 1996.

Красных В.В. От концепта к тексту и обратно. // Вестник Московского университета. Серия 9, Филология. 1998. №1. С. 53-70.

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1977.

Маслова В.А. Универсальное и национальное в языковой картине мира [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.neofilologia.apsl.edu.

Мир словарей: Коллекция словарей и энциклопедий [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://mirslovarei.com.

Пищальникова В.А. Психопоэтика: Монография. Барнаул, 1999.

Сорокин Ю.А. Введение в этнопсихолингвистику: Учебное пособие. Ульяновск, 1998.

Бобровская Г.В. (Волгоград)

Bobrovskaya G.V. (Volgograd)
СЕМАНТИКА И ПРАГМАТИКА РИТОРИЧЕСКИХ ВОПРОСОВ В ТЕКСТАХ МАССОВОЙ КОММУНИКАЦИИ

SEMANTICS AND PRAGMATICS OF RHETORICAL QUESTIONS IN MASS-MEDIA TEXTS
Ключевые слова: риторический вопрос, аргументация, тексты массовой коммуникации

Keywords: rhetorical question, argumentation, texts of mass communication


Рассматриваются особенности cемантики риторических вопросов, разграничиваются фигуры речи и нериторические вопросы. Определяется роль риторических вопросов в выражении имплицитных смыслов, уточняются прагматические функции в текстах массовой коммуникации.

The paper considers the features of semantics of rhetorical questions, the figure of speech is differentiated from other question units. In particular it deals with specific ways of the implicit meaning and pragmatic functions in texts of mass communication.


Как одно из наиболее сильных средств аргументации к пафосу в риторике выделяются фигуры повышенной эмоциональности, прагматическое использование которых предполагает выражение эмоций, оценок, придание эмоциональной окрашенности приводимым аргументам. Тексты массовой коммуникации, ориентированные на оказание информирующего воздействия, отмечены использованием различных элокутивных средств – эмоциональных фигур, среди которых особого рассмотрения заслуживает риторический вопрос. Очевидная прагматическая востребованность данной фигуры в текстах массовой коммуникации (проявляющаяся, в частности, в функционировании риторических вопросов в качестве продуктивного средства элокутивной организации газетных материалов) предопределена спецификой семантического содержания риторического вопроса.

Рассмотрение внутренней структуры такого явления, как риторический вопрос, сопряжено с проблемами отграничения «риторического вопрошения» (М.В. Ломоносов) от смежных явлений (Бучацкая 1965; Горелов 1966; Бердник 1974; Баранов, Кобозева 1983; Калинина 1986; Черкасова 2006 и др.). Принятый в данном исследовании функционально-семантический подход к определению сущности риторического вопроса заключается в том, что под риторическим вопросом понимается «стилистическая фигура, представляющая собой вопросительное по форме предложение, имеющее значение эмоционально усиленного утверждения или отрицания; это положительное или отрицательное суждение, облеченное в форму вопросительного предложения» [Культура 2003, с.592]. Развивая данную мысль, следует отметить, что риторический вопрос используется не только и не столько как средство выражения различных оттенков аффектированной речи, сколько как средство, совмещающее логико-интеллектуальную и эмотивную функции. Риторический вопрос, передавая определенную информацию, выражая некое суждение, позволяет эксплицировать эмотивно-оценочные смыслы, подкрепить констатацию факта эмоциональным отношением к нему.

Поскольку грамматическая форма в риторическом вопросе используется в не свойственной ей грамматическом значении, представляется возможным отнесение риторического вопроса к грамматическим тропам [Хазагеров, Ширина 1999, с.145-146]. Главным семантическим признаком риторического вопроса является «отсутствие запроса информации» [Черкасова 2006, с.549], что позволяет дифференцировать риторические и нериторические вопросы. На основании изложенного не может быть отнесен к риторическим, к примеру, следующий вопрос, выражающий вопросительную модальность: Экономическое и культурное пространство современного мира постепенно становится единым целым. А языки, на которых говорят участники деловых переговоров или культурных акций, остаются разными. Как же добиться того, чтобы люди правильно понимали друг друга?.. (ЛГ 2008 № 46, с.3). В таких случаях предложение имеет собственно вопросительное значение, а не значение сообщения, свойственное вопросам риторическим.

Не относятся к риторическим и вопросительные предложения, имеющие значение побуждения (отметим, что в комбинации с обращениями предложения данного типа используются в мотивационной функции): Коммунисты! Патриоты! Депутаты-оппозиционеры, все эти годы безбедно протиравшие штаны в Думе! Вы-то где? Почему ничего не слышно о вашей поддержке этого благого дела? Почему сидите, как в рот воды набравши? (Завтра 2008 № 37, с.5) – являясь приемом прямого, открытого речевого воздействия, подобные вопросы служат в текстах массовой коммуникации выражению социальной оценочности, что нередко используется в изданиях оппозиционной направленности.

Вовлечение риторического вопроса в целую серию вопросов и ответов образует особую фигуру – гипофору (вопрос-раздумье, вопросно-ответный ход), который квалифицируется как фигура разъяснения. Вопросно-ответный ход как прием пояснения мыслей находит самое широкое употребление в различных жанрах аналитической публицистики (как монологических, так и диалогических), направленных на выражение мнений о фактах и ситуациях. В таких случаях вопросно-ответный ход помогает передать логику осмысления фактов общественной жизни; ср. в интервью: Может быть, эти страдания даются нашему народу, дабы он не забывался и понял свои ошибки?.. Испытания посылаются свыше, и Бог смотрит, как люди их выдерживают (АиФ 2008 № 47, с.3); в аналитической статье: Так кто же и кому может предъявить скорбные претензии по поводу этой трагедии? Одни народы другим? Или одни правительства ныне независимых государств другим? Это общая трагедия всех народов, некогда живших в одном государстве. На мой взгляд, это трагедия, уж коль она имела в нашей общей истории место, скорее должна служить основанием для сближения нынешних потомков на базе общей скорби, в память о наших матерях, отцах и дедах, переживших (и не переживших) то далекое время (Изв. 2008 № 221, с.6). Особую, персуазивную, значимость приобретает вопросно-ответный ход в гибридных жанрах текстов массовой коммуникации, а именно в рекламных жанрах: У вас большая и дружная семья? Проведите очередные выходные вместе со своими близкими! С безопасным, комфортабельным и просторным Volkswagen Caddy Holiday это совсем не сложно (АиФ 2008 № 47, с.48).

Что касается прагматического использования собственно риторических вопросов, то, применительно к упомянутой рекламной разновидности массово-коммуникативных текстов, данные средства (как и вопросно-ответный ход) ориентированы на формулирование рекламного предложения. Использование риторических вопросов в этом отношении является одним из способов оказания скрытого воздействия, что позволяет, классифицируя приемы введения в заблуждение по различным основаниям, в том числе по использованию в рекламном тексте различных лингвистических конструкций, выделить риторический вопрос в качестве одного из таких приемов [Воробьева, Кружкова, Дягилева 2007, с.8-39]. Ср.: Как часто мы задумываемся об окружающей нас среде? Что мы пьем? Чем дышим? Насколько это вредно для нас? <…> Витаминно-минеральные комплексы серии «Megamax» – это препараты XXI века, направленные на решение проблем здоровья современного человека, с учетом ухудшающейся экологической обстановки и влияния на организм негативных факторов интенсивного ритма жизни в мегаполисах и небольших городах (МК 2006 № 16, с.7) – пропозициональное значение вопросительного предложения Как часто мы задумываемся об окружающей нас среде? сводится к утверждению, что адресат (потребитель) совсем не задумывается о своем здоровье, что позволяет представить рекламируемый препарат как оптимальное (даже безальтернативное) средство решения означенной проблемы.

С позиций прагматических установок текстов массовой коммуникации особую значимость приобретает такой важный компонент семантической структуры вопроса, как эпистемическая модальность, представляющая собой оценку сообщаемого с точки зрения соответствия действительности. Убежденность в достоверности чего-либо является важнейшим фактором формирования коммуникативного смысла высказывания. Эпистемическая модальность («знать», «полагать», «считать»), имплицитно выраженная в риторических вопросах, обеспечивает семантические механизмы транспонирования когнитивно-идеологических элементов в структуру массово-коммуникативных текстов: «Как известно, вопросительное предложение с точки зрения когнитивного восприятия обладает большей коммуникативной ценностью, нежели повествовательное или восклицательное. <…> Безличная форма, характерная для риторических вопросов, не имеет прямого обращения и потому воспринимается как «информация к размышлению». Усеченная форма, характерная для данного вида вопросов, снижает логическое восприятие информации и обостряет интуитивное» [Филимонов 2007, с.209]. В общем виде коммуникативная задача, решаемая с помощью использования риторических вопросов, может быть сформулирована следующим образом: «Автор обращается к аудитории не затем, чтобы получить информацию, а затем, чтобы передать коллективному адресату определенную систему идей» [Басовская 2004, с.57].

Касательно частных прагматических функций, свойственных риторическим вопросам в исследуемой дискурсивной сфере, следует согласиться с выводом о том, что «не так часто функция непосредственного выражения эмоции и/или оценки присуща риторическому вопросу в публицистике (художественной и, тем более, газетной) <…> Чаще в публицистике, особенно газетной, риторический вопрос используется для эмоционального оформления аргумента, вывода, иногда даже тезиса» [Культура 2003, с.593-594]. Как показывает анализ 440 газетных микроконтекстов, содержащих риторические вопросы, преимущественной сферой использования данной фигуры речи являются аналитические жанры газетной публицистики (310 микроконтекстов). Отмеченная А.П. Сковородниковым «аргументированная» функция, характерная для риторических вопросов в газетной публицистике, представляет собой синкретичное совмещение полемической и субъективно-модальной функций. Выражая эмоциональное отношение к предмету публицистической речи, риторический вопрос служит аргументативно-риторическим целям.

Ср. эмоциональное оформление тезиса: Какая польза нации от этой карикатурной «культуры», которая довольно агрессивно насаждалась годами? (Аргументы недели 2008 № 37, с.13) – автор, выдвигая положение о насаждаемой западной псевдокультуре, испытывает негативные эмоции по поводу данного явления.

В другом газетном микроконтексте риторические вопросы служат эмоциональному оформлению аргументов, позволяя выразить целую палитру эмотивно-оценочных смыслов (упрек, порицание, негодование): И большинство граждан, сравнивая образ героя-капиталиста со своим житьем-бытьем, задается вопросом: справедливо ли тратить деньги на яхты, виллы и кутежи, устанавливая миллионные долларовые оклады и бонусы вместо того, чтобы развивать доставшееся тебе в эпоху приватизации народное производство? Не есть ли это экономический абсурд на грани преступления? (ЛГ 2008 № 46, с.2).



Риторический вопрос, используемый совместно с фигурой вставки (парантезы), используется в уточняющей функции: Будь моя воля, которой у меня нет и не будет, я бы сейчас не то что восстановил школьные часы (отданные литературе, которые урезаются в целях, видите ли, прагматических, но кто определит границу между прагматикой ради прагматики и цинизмом ради цинизма?), – я бы отдал – да поистине лучшего времени – половину учебных часов словесности (НГ 2008 № 18, с.20).

Обобщающая функция характерна для риторических вопросов, помещенных в абсолютный конец газетного текста. В подобных случаях фигура речи позволяет не только сформулировать вывод, но и выразить прогностический смысл: Будущее может быть счастливым не потому, что оно станет сытым, а потому, что будет без страха. Поймем ли мы это? (АиФ 2008 № 13, с.5); Любая война – проигранная или победоносная – таит в себе опасность для демократии. Сумеем ли мы умно распорядиться победой? (АиФ 2008 № 34, с.8). Исходя из специфики фактического материала, можно утверждать, что подобный прием является наиболее типичным видом использования риторического вопроса в газетной аналитической публицистике (270 микроконтекстов). Подводя логический итог рассуждению, риторические вопросы способствуют генерированию амбивалентных коммуникативных смыслов (напоминания и предостережения-прогноза): Иноземные захватчики принесли с собой из Западной Европы сифилис, католичество и азартные игры, вследствие чего некогда великий народ был обречен на вырождение и вымирание. Смогут ли россияне извлечь урок из трагической истории братского ацтекского народа? (НГ 2008 № 10, с.13).

Диалогический характер общения с читательской аудиторией, характерный для современных российских текстов массовой коммуникации, проявляется, помимо диалогизации авторской монологической речи, также в осуществлении обратной связи с помощью публикации читательских писем. В этом отношении риторические вопросы являются одним из приемов аналитического отображения действительности, представленной сквозь призму восприятия адресата: Осенью российские власти запретили ценам расти. В некоторых местах были установлены предельные цены на говядину, рыбу, сливочное и подсолнечное масло, сахар, хлеб. Но разве можно сдержать рост цен чисто административными мерами? (АиФ 2008 № 1-2, с.14). Убежденность в недостаточности данных мер («невозможно сдержать рост цен чисто административными мерами») поддержана и в самом заголовке к комментарию – Цены, стоять смирно! (там же), где риторическое обращение эксплицирует отрицательный смысл суждения, выраженного в форме вопроса.

Очевидно, что «в риторическом вопросе разнородность эмоционального настроя проявляется во внешне выраженной недостаточной информированности, неуверенности, контрастирующей с ясно осознаваемой внутренней убежденностью» [Хазагеров, Ширина 1999, с.146]. Ср. использование в аналитической газетной публицистике вопросительной формы для выражения отрицания: Иран не имеет сегодня технологий создания ядерного оружия. К тому же как вообще возможно подвезти его к побережью США и при этом не быть замеченным спутниками? (Изв. 2008 № 221, с.5); для выражения утверждения: На мой взгляд, главная трудность, связанная с Имхонетом, заключается в том, что он предполагает довольно высокий порог вхождения – надо долго и тщательно выстраивать собственный профиль, ведь априори программа про вас ничего не знает, а чем больше вы ей о себе сообщите, тем точнее будет прогноз. Просто зайти на imhonet.ru и посмотреть обезличенный рейтинг бессмысленно, сервисом надо специально заниматься. Но если вы хотите действительно ориентироваться в информационном цунами, ничего другого не остается, правда? (НГ 2008 № 43, с.5).

Нагнетание риторических вопросов, а также их использование совместно с другими фигуральными средствами, позволяет автору как можно более точно выразить свое отношение к предмету публицистической речи, как можно более полно обозначить систему своих ценностно-смысловых координат: Но почему из современной российской аналитики – из коллективного самосознания страны – исчезли вопросы, которые когда-то считались главными? То есть вопросы нравственные? Имеет ли право наводить порядок в чужой стране власть, которая регулярно нарушает права граждан? Имеет ли право обвинять в разрушении памятников Осетии власть, ежедневно уничтожающая сотни памятников у себя дома? Может ли «творить мир» власть, изовравшаяся и коррумпированная – в последней, азиатской степени; попирающая свободу своих граждан при каждом удобном случае; задавившая свободу слова, прессы? Имеет ли право власть, устроившая народу Беслан и «Норд-Ост» – и не ответившая за это, – судить власть, устроившую Цхинвали? (НГ 2008 № 61, с.19). Гиперболизированное представление социальной действительности, прослеживающееся в приведенном газетном микроконтексте, усиленно анафорическим повтором риторических вопросов, имплицитно содержащих отрицательный смысл.

Таким образом, семантические свойства риторических повторов детерминируют не только текстообразующие и жанрообразующие свойства данной фигуры речи, но и обусловливают их использование в текстах различной идейно-тематической направленности. В данном аспекте особой прагматической востребованностью риторические вопросы пользуются в газетной публицистике оппозиционной, полемической направленности.


Сокращения:

АиФ – «Аргументы и факты»

Изв. – «Известия»

ЛГ – «Литературная газета»

МК – «Московский комсомолец»

НГ – «Новая газета»


Литература
Баранов А.Н. Семантика общих вопросов в русском языке: Категория установки. Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1983. Т. 42. № 3. С. 263-274.

Басовская Е.Н. Риторические вопросы в современной публицистике // Русская речь. 2004. № 1. С. 53-61.

Бердник Л.Ф. Вопрос как отрицание. Русская речь. 1974. № 1. С. 52-54.

Бучацкая Л.Н. Риторические вопросы и их стилистическое использование в стиле художественной речи и публицистическом стиле: автореф. дис. … канд. филол. наук. М., 1965.

Воробьева И.В. Ложь в современной рекламе: психолого-правовой анализ // Журналистика и медиаобразование-2007: сб. науч. тр. II-й Междунар. науч.-практ. конф.: в 2 т. Белгород, 2007. Т. II. С. 37-41.

Горелов В.И. О природе риторического вопроса. Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1966. Т. 25. С. 347-349.

Калинина А.А. Риторический вопрос среди различных типов предложений // Русский язык в школе. 1986. № 4. С. 97-102.

Культура русской речи: энциклопедический словарь-справочник. М., 2003.

Филимонов А.Е. К вопросу о логосе политической рекламы: анализ особенностей побудительных, вопросительных и восклицательных предложений в текстах англоязычной политической рекламы // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2007. № 4. С. 204-210.

Хазагеров Т.Г. Общая риторика: Курс лекций: Словарь риторических приемов. Ростов-на-Дону, 1999.

Черкасова Е.В. Содержательность и коммуникативное назначение риторического вопроса как одного из видов неинформативных высказываний // Языкознание и литературоведение в синхронии и диахронии: межвуз. сб. науч. ст. Тамбов, 2006. Вып. I. С. 547-550.
Василенко Т.Н. (Барнаул)

Vasilenko T.N. (Barnaul)
ЭСТЕТИКО-СМЫСЛОВЫЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ В ГНЕЗДЕ РОДСТВЕННЫХ ТЕКСТОВ

AESTHETIC AND SENSE TRANSFORMATIONS IN THE NEST OF KINDRED TEXTS
Ключевые слова: трансформации, деривационные преобразования, смысловые преобразования.

Key words: transformations, derivative transformations, sense transformation.
Формально-семантические преобразования обусловливают эстетико-смысловые трансформации в текстах переводов. Деривационная методика позволяет выявить и описать преобразование эстетико-смысловой структуры родственных текстов.

Semantic and formal transformations provoke aesthetic and sense transformations in the texts of translations. Derivation method can reveal and describe the transformation of aesthetic and sense structure of kindred texts.

Мы предполагаем, что формально-семантические преобразования (деривационного и иного характера) обусловливают эстетико-смысловые приращения или опущения во вторичных текстах.

Перевод как результат творческого процесса неизбежно получает смысловые приращения или опущения в сравнении с текстом оригинала. Во многом они обусловлены преобразованиями, вызванными различиями в языках и культурах исходного и производного текстов. Перевод не может находиться в тождественных отношениях с подлинником и степень сближения между ними зависит от многих факторов: от мастерства переводчика, от особенностей сопоставления языков и культур, эпохи создания оригинала и перевода, способа перевода, характера переводимых текстов и т.п. [Виноградов 2004]. Однако трансформации в текстах переводов могут быть обусловлены и интенцией переводчика. При этом они могут осуществляться как с целью наиболее адекватно (с точки зрения переводчика) передать текст оригинала, т.е. сохранить смысл подлинника, так и с целью преобразовать исходный текст, привнеся в него определенные смысловые и формальные приращения, т.е. изменить смысл первичного текста. В исследуемых нами текстовых совокупностях представлены как традиционные переводы, передающие смысл исходного текста без существенных изменений, так и переводы, являющиеся текстами, созданными по мотивам оригинального, что предполагает существенные смысловые преобразования вторичного текста в сравнении с первичным, представляющими собой трансформации как первого, так и второго типа.

Нами были проанализированы следующие тексты: Gui de Maupassant «Le port», Gui de Maupassant «Sur l’eau», Bernardin de Saint-Pierre «Le café de Surat», Л. Толстой «Франсуаза», Л. Толстой «Суратская кофейня», Л. Толстой «Дорого стоит». Согласно результатам нашего исследования, наиболее существенные смысловые преобразования, которые, как правило, являются следствием деривационных преобразований, выявлены в блоках «текст оригинала – текст по мотивам».

С позиции влияния на формирование общего художественного смысла вторичного текста преобразования, выявленные в переводах Л. Толстого, могут быть подразделены на две группы: 1) существенно меняющие смысл и 2) не влияющие на целостный смысл фрагмента или текста. При этом отметим следующую закономерность: наиболее значительные изменения смысловой и эстетической нагрузки текстового фрагмента или текста в целом являются следствием деривационных преобразований пропозициональной структуры. В качестве примера могут быть названы случаи абсолютного свертывания и развертывания в финальном отрезке в переводах Л. Толстого «Франсуаза» и «Дорого стоит», которые значительно трансформируют финал текста в целом. В конце каждого из переводов-интерпретаций Л. Толстой вводит некую сентенцию, представляющую собой основную мысль произведения: Прочь! разве не видишь, она сестра тебе! Все они кому-нибудь да сестры. Вот и эта, сестра Франсуаза (Л. Толстой. “Франсуаза”) или вывод, логическое, с точки зрения автора, завершение: Выехал, поселился поблизости, купил землицы, развел огород, садик и живет припеваючи. Ездит в сроки получать пенсион. Получит, зайдет в игорный, поставит франка два-три, иногда выиграет, иногда проиграет и едет к себе домой. Живет смирно, хорошо. Хорошо, что грех случился с ним не там, где не жалеют расходов ни на то, чтобы отрубить голову человеку, ни на вечные тюрьмы (Л. Толстой. “Дорого стоит”).

Поскольку автором трех текстов по мотивам является один писатель – Л. Толстой, проведенное исследование позволяет выявить некоторые особенности идиостиля переводчика-писателя. Потребность Л. Толстого в выражении собственных этических и нравственно-философских идей, зачастую не совпадающих с позицией авторов переводимых им произведений, обусловливает преобразования текстов на уровне его смысловой и эстетической составляющих, что, в свою очередь, выражается в различного рода трансформациях их формально-семантической структуры.

В текстах переводов, выполненных Л. Толстым, выявлены следующие характерные особенности:

1. Существенные преобразования отдельных ситуационно-языковых единств и целых текстовых фрагментов (как правило, в конце текста). Например, в переводе Л. Толстого финальный фрагмент оригинального текста свернут и добавлен другой, существенно меняющий финал рассказа. Многие исследователи художественного наследия Мопассана [Данилин 1981; Жолковский, Ямпольский 1994; Benhamou 1997 и др.] отмечают, что для его творчества характерно отсутствие морализаторства. Л. Толстой подходил ко многим проблемам современности с нравоцентрической позиции, в том числе, и к проблеме искусства в целом и литературы в частности. Отмеченные в двух переводах Л.Толстого «Франсуаза» и «Дорого стоит» значительные преобразования финальной части текстов, выражающиеся в частичном свертывании на уровне пропозиции и ее отдельных компонентов нескольких ситуационно-языковых единств и абсолютном развертывании обусловлены желанием автора поставить некую морализаторскую точку;

2. Замена или появление заглавия: Le portФрансуаза, -Дорого стоит, представляющее собой результат деривационного процесса на уровне смысла текста в целом, вероятно, также обусловлены желанием Л. Толстого задать некую основную мысль, мораль рассказа. В то же время, данные заглавия имеют в значительной мере нейтральный характер, что, вероятно, было обусловлено необходимостью текстов пройти цензурный барьер. Первоначально Л. Толстой планировал озаглавить перевод рассказа Мопассана «Le port» «Сестры» или «Сестра», выразив этим основную мысль своего произведения, что все проститутки - чьи-нибудь сестры. Н.С. Лесков в письме Л. Толстому предлагает название «Франсуаза» как «самое удобное, простое, краткое, скромное и “приличное”» [Лесков www.levtolstoy.org.ru/lib/sa/author/177], и хотя сам Л. Толстой не остановился на каком-либо определенном названии, оно закрепилось за данным рассказом. Фрагмент путевого очерка «Sur l’eau» в тексте Мопассана не имеет никакого подзаголовка. Л. Толстой, превращая его в самостоятельное произведение, дает рассказу название «Дорого стоит», обозначая тем самым его суть: цена отдельной человеческой жизни в масштабах государства. Есть данные о том, что и рассказ Л. Толстого «Суратская кофейня» был опубликован в 1908 г. под заглавием «Бог один у всех» [Полосина 2002]. Отметим, что в упомянутых произведениях Л. Толстого имеет место одна и та же схема: основная мысль предпосылается в заголовке и окончательно фиксируется в финальной части произведения;

3. Замена фактуальной информации:

а) замена имен собственных и нарицательных:




J’ai voyagé dans la Mer Rouge …

Я путешествовал по Красному морю

Я много плавал и по Черному морю

Bernardin de Saint-Pierre. Le café de Surat

Бернарден де Сен-Пьер. Суратская кофейня (перевод мой. – Т.В.)

Л. Толстой. Суратская кофейня

б) замена конкретной цифры или даты на другую:




rentra au port de Marseille le 8 août 1886 …

вернулся в порт 8 августа 1886 года …

и только 8 мая 1886 года пристал к Марселю …

Gui de Maupassant. Sur l’eau

Ги де Мопассан. На воде (перевод мой. – Т.В.)

Л. Толстой. Дорого стоит

4. Употребление просторечной лексики и оборотов: денежки огребает; всё честь по чести; у королька этого; дешевле, а всё дорого (Л. Толстой. “Дорого стоит”);


5. Лексические и синтаксические повторы, употребляемые в народных сказаниях: … и садится оно далеко, далеко на западе, за островами Англии (Л. Толстой. “Суратская кофейня”).
6. Опущение естественнонаучных подробностей или их замена:

Tous les temples du monde ne sont faits qu’à l’imitation de celui de la nature.

Все храмы мира сделаны лишь по подобию храма природы.

Все человеческие храмы сделаны по образцу этого храма – мира божия

Bernardin de Saint-Pierre. Le café de Surat

Бернарден де Сен-Пьер. Суратская кофейня (перевод мой. – Т.В.)

Л. Толстой. Суратская кофейня

Проведенное исследование показало, что все наиболее значимые для целостного восприятия и истолкования текста эстетико-смысловые преобразования имеют место в переводах-интерпретациях Л. Толстого, причем самые существенные локализуются в конце текста.

Деривационные преобразования формально-семантической структуры с наибольшим деривационным значением (абсолютное свертывание и развертывание) в большинстве случаев ведут к значимым эстетико-смысловым преобразованиям в переводных текстах, прежде всего, в переводах-интерпретациях. Исследование текстовой совокупности в деривационном аспекте позволяет выявить и описать при помощи лингвистической терминологии динамику преобразования эстетико-смысловой структуры родственных текстов, являющуюся важным компонентом анализа и интерпретации художественного текста.
Литература
Виноградов В.С. Перевод. Общие лексические вопросы. М., 2004.

Данилин Ю.И. Мопассан-романист. Предисловие к романам «Жизнь» и «Милый друг» Ги де Мопассана // Мопассан Ги де. Жизнь. Милый друг. М., 1981 [Электронный ресурс]. Режим доступа: http: // ocr.crossw.ru/htm/mopassan/mopassan-pred-1s_1.htm.

Жолковский А.К. Бабель/Babel. М., 1994.

Лесков Н. С. Николай Семенович Лесков, Лев Николаевич Толстой: Переписка [Электронный ресурс]. Режим доступа: http: // www.levtolstoy.org.ru/lib/sa/author/177.

Полосина А.Н. Восприятие Л.Н. Толстым творчества Бернардена де Сен-Пьера // Толстой и о Толстом. материалы и исследования. выпуск 2-й. М., 2002. С. 153-165.

Benhamou Noëlle. Filles, prostituées et courtisanes dans l'œuvre de Guy de Maupassant. Représentation de l'amour vénal. Villeneuve d'Ascq, 1997.



Вдовиченко Л.В. (Сургут)

Vdovichenko L.V. (Surgut)
ИДЕОЛОГЕМА «ПОРЯДОК/БЕСПОРЯДОК» В РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КОММУНИКАЦИИ

THE IDEOLOGEME «ORDER/DISORDER» IN RUSSIAN POLITICAL COMMUNICATION
Ключевые слова: идеология, значение, предписание, манипуляция, порядок, беспорядок.

Keywords: ideology, meaning, instruction, manipulation, order, disorder.
В современной политической лингвистике под идеологемой понимают языковую единицу (дефиниция Н.А.Купиной), семантика которой покрывает идеологический денотат или наслаивается на семантику, покрывающую денотат неидеологический. Особый интерес представляют идеологемы – семантические оппозиции, в частности порядок/ беспорядок.

In modern political linguistics an ideologeme is a language item semantics of which covers ideological meaning or is accumulated on semantics covering unideological meaning (the definition of N.A.Kupina). Ideologemes – semantic oppositions, to be more exact, order/disorder, can be of special interest for researchers.


Политическая коммуникация оказывает несомненное влияние на политические решения, на политические предпочтения, которые формируются в обществе, и наоборот, политические решения влияют на сферу политической коммуникации. Одним из важнейших аспектов политической коммуникации является речевое воздействие. В широком смысле речевое воздействие – воздействие на индивидуальное или коллективное сознание и поведение, осуществляемое речевыми средствами. Каждый человек имеет определённую модель мира, особенности устройства которой могут быть использованы при речевом воздействии. При построении таких моделей значительную роль играет идеология.

Многие исследователи занимаются изучением механизма взаимодействия идеологии и языка. В 1928г. была опубликована монография А.М.Селищева «Язык революционной эпохи», где был сделан первый опыт обобщения изменений в русском языке в период постреволюционных событий 1917г. В 1949г. вышла в свет книга Виктора Клемперера «LTI.Язык Третьего рейха», в которой учёный исследует язык власти Третьего рейха. Анализу тоталитарного языка советского периода посвящена работа Н.А.Купиной «Тоталитарный язык: Словарь и речевые реакции», 1995г. Гасан Гусейнов в своей работе «Советские идеологемы в русском дискурсе 1990х», опубликованной в 2003г., воссоздаёт идеологический срез картины мира, или когнитивной карты переходной эпохи России на материалах языка средств массовой коммуникации 1990-х годов [Гусейнов 2003, с.7]. Проведя исследование словарного состава языка революционной эпохи, А.М. Селищев указывает как на изменения в самом словарном составе, так и на изменения в семантической структуре слова. «Новые явления, возникшие в революционную эпоху, вызывали и новые термины. Для этой цели были образованы новые слова или прежние слова стали употребляться с новым значением» [Селищев 1928, с.17]. В.Клемперер приходит к выводу, что семантика отдельного слова, отдельного выражения варьируется в зависимости от контекста, в котором они встречаются [Клемперер 1998, с.70]. В своём исследовании тоталитарного языка советского периода на основе «Толкового словаря русского языка» под редакцией Д.Н.Ушакова Н.А. Купина определяет идеологему как вербально закреплённое идеологическое предписание. «В наиболее общем виде идеологему можно определить как мировоззренческую установку (предписание), облечённую в языковую форму. Ложные суждения, лежащие в основе ряда идеологем, служат базой для развития мифов и внедрения их в общественное сознание» [Купина 1995, с. 43]. Исследователь также отмечает, что «идеологическая экспансия захватывает все ступени семантической структуры слова, проникает в коннотативную часть семантики, диктует прямолинейную аксиологическую поляризацию» [Купина 1995, с. 14].

Очень плодотворным представляется утверждение Н.А. Купиной, что идеологемами становятся не только слова с семантикой, передающей концепты-идеи, но и единицы из сферы конкретной бытовой лексики, которые получают идеологические наращения: Азбука. Основные начала какой-либо науки или системы знаний. Азбука коммунизма. Данной точки зрения придерживаются многие исследователи. Занимаясь исследованием идеологемы «кулак» в советской пропаганде, М.С. Корнев делает вывод, что до начала XX века данный термин не именовался идеологемой, будучи термином негативно-оценочным. «Идеологемой он становится под воздействием большевистской идеологии» [Корнев 2006, с.16]. Таким образом, «при изучении идеологем следует учитывать политический контекст, вызвавший их к жизни. Следует учитывать также, что идеологемы, тиражируемые средствами масс-медиа, всегда возникали и возникают в связи с необходимостью манипуляции общественным мнением» [Корнев 2006, с.19].

С когнитивной точки зрения, идеологема представляет собой категорию, формирующую концептуальные схемы и категории, обусловливающие процесс восприятия и трактовки получаемой информации о том или ином социальном явлении или объекте. Эти схемы и категории репрезентируются и активируются словом или составным наименованием, смысловое содержание которого и эмоциональная окраска могут неодинаково восприниматься представителями различных социальных групп, поскольку идеологемы передают специфический взгляд на соответствующую реалию или социальный объект. Следовательно, идеологемы – слова, описывающие реальные события и включающие в себя оценку происходящего, негативную либо позитивную. Р.М.Фрумкина указывает, что «идеологемы можно сформировать на основе любой доктрины, если она внедряется как догмат, то есть вне всякого выбора и сомнений. Неважно, на чём конкретно остановиться – можно с равным «успехом» выбрать томизм, неокантианство или «философию жизни» [Фрумкина 1990, с.177-178].

Г.Ч.Гусейнов понимает под идеологемой «знак или устойчивую совокупность знаков, отсылающих участников коммуникации к сфере должного правильного мышления и безупречного поведения и предостерегающих их от недозволенного» [Гусейнов 2003, с.13]. Данным исследователем идеологема рассматривается в равной степени и как «минимальный отрезок письменного текста или потока речи, предмет или символ, который воспринимается автором, слушателем, читателем как отсылка прямая или косвенная к метаязыку, или к воображаемому своду мировоззренческих норм и фундаментальных идейных установок, которыми должно руководствоваться общество» [Гусейнов 2003, с.27]. В широком смысле слова, с точки зрения Г.Ч. Гусейнова, к идеологемам следует причислить и несловесные формы представления идеологии, к которым относятся традиционные символы (серп и молот, щит и меч), изобразительные и архитектурно-скульптурные комплексы (мавзолеи, памятники, плакаты, портреты, географические карты, карикатуры), а также символы музыкальные (гимны, позывные).

Особый интерес в исследовании политической коммуникации представляют семантические оппозиции, которые, по мнению Н.А.Купиной, являются ярким средством выражения идеологического примитивизма. Так, например, «частные варианты оппозиции революционный – контрреволюционный развиваются на базе новейших антиномий: красный – белый, вражеский, враждебный; левый – правый; советский – антисоветский, буржуазный, западный, английский, американский; коммунистический – антикоммунистический». [Купина 1995, с.10].

В данной статье рассматривается семантическая оппозиция порядок – беспорядок. «В любом обществе большое значение придаётся оппозиции «порядок – беспорядок». Противопоставление этих двух миров носит характер борьбы добра и зла. Начиная с самых древних времён зло неизменно отождествляется с беспорядком, с разнообразными иррациональными силами, с нарушением покоя и гармонии, в которых должен пребывать человек, природа и общество вообще. В соответствии с этим порядок, означающий меру, норму, структуру, иерархию, рассматривался как атрибут и цель божественного, беспорядок же – как принадлежность сатанинских сил, стремящихся ввергнуть существующее в хаос, в пустоту, в Ничто» (http://exlibris.ng.ru/И.Аксёнов/Монетка упала третьей стороной). Многие известные российские политические деятели применяют данную оппозицию в своих высказываниях, оказывая несомненное влияние на формирование общественного мнения и общественного сознания. Следует отметить, что смысловое содержание данной семантической оппозиции понимается сторонниками различных политических взглядов совершенно по-разному. Печатные и электронные СМИ изобилуют примерами: «Национал-социалисты намереваются строить «русский порядок без Православия, Самодержавия и Народности». Господам национал-социалистам, если они искренне считают себя русскими патриотами, пора бы уже понять, что настоящий русский порядок не мыслим без Русской Православной Церкви, а также без уважительного отношения к прежним и ныне существующим атрибутам российской державности». (http://www.rusk.ru/). «Организация Русский Порядок – неполитическое, негосударственное самоуправляемое объединение русских людей, созданное ими в качестве средства самоорганизации Русского народа и решения задач по установлению Русского порядка на Русской Земле. Для достижения уставных целей Организация решает следующие задачи:

- продвижение в обществе созидательных идеалов и ценностей единства, служения и порядка;

- борьба с проявлениями беспорядка и источниками хаоса».(http://poriadok.org/]. «Единороссы говорят, что Бог с ней, с коррупцией, лишь бы порядок навести, но я считаю, что никакого порядка, притом что беспорядок наводят коррупционеры, никогда не будет. А будет ещё больше беспорядка» (http://spravedlivo.ru/). Не вызывает сомнения тот факт, что семантическая оппозиция порядок/ беспорядок и с точки зрения национал-социалистов, и по мнению организации «Русский Порядок», и по словам Виктора Похмелкина в его споре с единороссами обладает ярко выраженным идеологическим компонентом, представляет собой выразительный инструмент речевого воздействия в политической коммуникации современной России.

Результаты мониторинга современных СМИ позволяют сделать вывод, что как представители той или иной партии, так и отдельные политики зачастую достаточно избирательно используют только один элемент семантической оппозиции порядок/беспорядок. Например, представители партии социальной справедливости считают идеологему «порядок» одним из своих лозунгов («Порядок – Справедливость – Стабильность!») и объясняют свой выбор следующим образом: «Порядок – это сложившаяся при В.Путине система управления государством, которую некоторые политики называют «суверенной демократией». Наш народ горой стоит за порядок. Лучше всего термин «порядок» характеризует знаменитая фраза Столыпина, сказанная им о революционерах: «Им нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия!» Нашему народу и нашей партии нужен такой ПОРЯДОК» (Лозунги партии социальной справедливости/Российская газета, 20.11.2007). Депутат Государственной Думы Валерий Зубов: «Нынешнее послание Президента радикально отличается от посланий предыдущих лет. Если доминирующими терминами прошлых посланий были «стабильность», «порядок», «консолидация», то в этом послании чаще всего встречались такие слова, как «свобода», «демократия» и «конституция» (http://newslab.ru/news/268359). «И, наконец, ещё одно: без подавления коррупции любое усиление «вертикали власти» и расширение полномочий государства повлекут лишь ещё большее казнокрадство, произвол, беспорядок и бессилие в решении реальных проблем общества» (Г.Арбатов, Человек Системы, 2002).

Необходимо подчеркнуть, что идеологема порядок/беспорядок широко используется в политической коммуникации не только для характеристики внутренней политики, но также и ситуации в мире в целом. «К началу XXI века в сознании политиков, учёных, военачальников сложилось устойчивое представление о том, что человечество пришло к Новому мировому порядку, фундаментом которого является военное превосходство Соединённых Штатов и их пренебрежение к действующей с XVII столетия Вестфальской системе государственных суверенитетов. По словам президента США Джорджа Буша-младшего, благодаря американскому лидерству в деле противодействия терроризму и тирании мир стал более безопасным, чем в XX веке. Но многие учёные из разных стран, принадлежащие к различным школам и придерживающиеся разных убеждений, оценивают достигнутые результаты иначе. Например, американский футуролог Брюс Стерлинг метко окрестил ситуацию Новым мировым беспорядком. В целом Новый мировой беспорядок не имеет идейной базы, то есть системы чётко сформулированных взглядов и моральных норм» (В.Овчинский/Россия в глобальной политике, №2, 2006). Ещё один характерный пример: «Далее Президент проводит мысль о необходимости восстановления мирового порядка путём создания новой биполярности (многополярный мир есть хаос, биполярный мир есть порядок, есть надёжная основа развития и процветания человечества)» (http://www.srv1.nasledie.ru/).

Таким образом, можно сделать вывод, что идеологема порядок/беспорядок широко используется в политической коммуникации современной России как в субсфере внутренней, так и в субсфере внешней политики. Что касается политики внутренней, для многих политических партий и политических лидеров порядок в стране это прежде всего государственная власть и сила, созидательные идеалы и единство нации, для некоторых – русская православная церковь и другие атрибуты российской державности. Беспорядок – неэффективное управление, бессилие государства, хаос в экономике. Мировой порядок позиционируется как многополярный порядок, как взаимодействие различных государств. Мировой беспорядок – как отсутствие такого взаимодействия.


Литература
Гусейнов Г.Ч. Советские идеологемы в русском дискурсе 1990х. М., 2003.

Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. М., 1998.

Корнев М.С. Идеологема «кулак» в советской пропаганде. Дис. … канд.фил.наук. М., РГБ,2006.

Купина Н.А. Тоталитарный язык: Словарь и речевые реакции. Екатеринбург – Пермь, 1995.

Селищев А.М. Язык революционной эпохи. М., 1928.

Фрумкина Р.М. Идеи и идеологемы в лингвистике//Язык и структура знания: М., 1990.


Волкова Н.А. (Горно-Алтайск)

Volkova N.A. (Gorno-Altaysk)
О РЕФЕРЕНТИВНОЙ МОДАЛЬНОСТИ ТЕКСТА

КАК ВАЖНЕЙШЕМ АСПЕКТЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

ХУДОЖЕСТВЕННОЙ КОММУНИКАЦИИ
REFERENTIVE MODALITY OF THE TEXT

AS IMPORTANT ASPECT

OF LITERARY COMMUNICATION RESEARCH
Ключевые слова: текст, модальность, референция, точка зрения.

Keywords: text, modality, referention, point of view.


Статья включается в парадигму функциональных исследований художественной коммуникации. На примере текста В.М. Шукшина референтивная модальность представлена как категория, исследование которой позволяет идентифицировать мену точек зрения в повествовании.

The article is a part of series functional researchs by literary communication. In the text by V.M. Shukshin referentive modality is represented as a category, which helps to identificate various points of view in narration.


В современной филологической науке текст, в том числе и художественный, осмысливается как динамическая коммуникативная единица высшего уровня [см., напр.: Валгина 2003, Михайлов 2006; Чувакин 2003 и др.]. Представление о коммуникативности текста как его главнейшем признаке актуализирует аспект функционального осмысления художественного текста. Сущность функционального подхода к тексту заключается в рассмотрении его как срединного звена, как «канала связи» [Михайлов 2006, с.38] в рамках структуры речекоммуникативного акта: Говорящий (Автор) – Текст – Слушающий (Читатель).

В связи с этим в исследованиях текстов в последние годы отмечается возросший интерес к категории модальности, являющейся универсальной антропоцентрической категорией высказывания и текста и служащей выражению отношения говорящего (автора) к содержанию сообщения [см., напр.: Барышева 2006, Левина 2001, Офицерова 2005 и др.].

Понятие референтивной модальности текста было введено в текстолингвистику А.Г. Барановым [Баранов 1993]. Референцией в лингвистике называется «соотнесение и соотнесённость языковых выражений с внеязыковыми объектами и ситуациями» [Падучева 1996, с.244]. Референция имеет отношение к лингвистике нарратива прежде всего потому, что действие соотнесения осуществляется говорящим, а «тождество обозначаемых объектов (кореферентность) составляет одно из главных условий связности текста» [Падучева 1996, с.245]. Способ называния объекта (предмета, лица, момента времени, места и др.) отражает, как правило, точку зрения (далее: ТЗ) определённого субъекта сознания. Специфика референции в художественном тексте заключается в возможной «подвижности» субъекта референции. Так, ещё В.В. Виноградов, анализируя стиль «Пиковой дамы», отмечал, что «время в пушкинском повествовании является не только непрерывной формой авторского созерцания, но и прерывистой формой осознания последовательности событий со стороны разных персонажей» (курсив мой – Н.В.) [Виноградов 1980, с.213].

Проблема референции в естественном языке многогранна и многоуровнева, но при исследовании её в тексте необходимо исходить из различения двух видов референции – языковой (виртуальной) и контекстуальной (актуальной). Референция текста не может быть определена вне рамок текстовой деятельности. Имеется в виду, что референция задаётся иллокутивными интенциями автора. По выражению А.Г. Баранова, референтивная модальность – это «способ «зацепить» текст за мир» [Баранов 1993, с.131], в тексте она реализуется через гиперполе индексации, включающее в себя эгоцентрические элементы поля персональности и поля пространственно-временных координат. В семиотической концепции языка отражение его субъективности сформулировано в виде семиотической рамки «Я – здесь – сейчас». Эта рамка служит точкой отсчёта индексальных полей текста и ориентирована на автора текста, подчёркивает его центральную роль в текстовой деятельности. По сравнению с разговорным текстом, к которому также относится признак антропоцентричности, художественный текст отличается преднамеренностью пространственно-временного решения: оно не диктуется реальной ситуацией, а является одной из составляющих авторского замысла.

При таком анализе текстовой модальности, который учитывает разные аспекты отношения к изображаемому в системе «автор – повествователь – персонаж – читатель», понятие ТЗ становится определяющим в художественном повествовании, так как от выбора угла зрения зависит референциальный статус текста, обусловленный коммуникативным намерением автора. В этом отношении проза В.М. Шукшина представляет богатый материал, исследователи не раз отмечали такие особенности повествовательной структуры его рассказов, как полифоничность (многоголосие) и композиционная игра точками зрения [см., напр.: Козлова, Жилина, и др.]. Эти особенности отмечаются не только в повествовании «от третьего лица», но и в повествовании, организованном образом персонифицированного рассказчика, когда субъектами референции становятся разные его пространственно-темпоральные и психологические инстанции. Обратимся к примеру.

В рассказе В.М. Шукшина «Первое знакомство с городом» обозначена ретроспективная позиция персонифицированного рассказчика Ивана Попова, вспоминающего события детства. Однако в отдельных фрагментах повествования взрослый рассказчик «сходит со сцены», распорядителем всех эгоцентрических элементов, отражающих референциальный статус целой фразы или комплекса фраз, становится мальчик-персонаж, непосредственная ТЗ которого организует отдельный тип повествования. Примечателен в этом отношении следующий фрагмент:

«Эх, папка, папка! А вдруг да у него не так всё хорошо пойдёт в городе? Ведь едем-то мы – попробовать. Ещё неизвестно, где он там работу найдёт, какую работу? У него ни грамоты большой, ни специальности. И вот надо же – попёрся в город и ещё с собой трёх человек потащил. А сам ничего не знает, как там будет. Съездил только, договорился с квартирой, и всё. И мама тоже…Куда согласилась?(…)».

Принадлежность этого отрезка к детской ТЗ эксплицитно не обозначена (если не учитывать его графического выделения в отдельный абзац), т.е. в повествовании нет указания на детское сознание. Однако данный отрезок повествования представляет собой рассуждение мальчика-персонажа, поскольку все эгоцентрические элементы отражают его речевой режим.

Во-первых, субъективная модальность, заключающаяся в восклицательном и вопросительных предложениях, в употреблении междометия и разного рода частиц, а также в специальной экспрессивной конструкции (И вот надо же…), непосредственно передаёт переживания героя, его тревогу по поводу переезда в город. Модальные иллокутивные показатели – восклицание и вопрос – являются «первичными эгоцентриками» [Падучева 1996, с.409], т.е. могут соотноситься только с определённым актом речи.

Во-вторых, точкой отсчёта для временного дейксиса в приведённом примере является настоящий момент персонажа, относительно которого контекстуализируется будущее время (не так всё хорошо пойдёт в городе, где он там работу найдёт, как там будет), а также прошедшее время (съездил только, договорился с квартирой, куда согласилась). Формы настоящего времени глаголов фиксируют момент совершения действия (едем-то мы – попробовать, сам ничего не знает). Настоящее время в анализируемом отрезке обрекает субъект речи на ограниченное поле зрения. Это настоящее речевое (дейктическое) время мальчика-персонажа, в его речевом режиме устраняется дистанция между действием и рассказом о нём.

В-третьих, подчиняющий предикат ментального состояния субъекта сознания свидетельствует о том, что переживания ограничены детской ТЗ: «Ещё неизвестно, где он там работу найдёт, какую работу?».

В-четвёртых, в анализируемом отрезке в «плане фразеологии» [Успенский 2000, с.36] координатами детской ТЗ служат некоторые лексические средства воспроизведения ситуации: «папка», «…попёрся в город и ещё с собой трёх человек потащил», а также синтаксический строй речи, содержащий в себе сигналы разговорности, а именно, прерывистые и ситуативно неполные предложения: «Съездил только, договорился с квартирой, и всё. И мама тоже… Куда согласилась?». В лексических средствах «попёрся», «потащил» «план фразеологии» совмещается с ситуативной оценкой.

Итак, интерпретация эгоцентрических элементов как показателей референтивной соотнесённости с ситуацией речи позволяет утверждать, что в вышеприведённом отрезке повествования представлена непосредственно детская ТЗ на ситуацию: мальчик здесь является субъектом сознания, субъектом дейксиса и субъектом оценки в момент непосредственного протекания действия. Отсутствие формальных указаний на его восприятие компенсируется семантическими, интонационными и стилистическими средствами воспроизведения. В повествовательных отрезках подобного рода происходит полное несовпадение производителя и субъекта речи: формально производителем речи является взрослый рассказчик, но семантически субъектом речи выступает мальчик-персонаж. В данном случае можно говорить об имплицитной подмене одного коммуниканта (отправителя речи) другим, что возможно вследствие опосредованности художественной коммуникации. Подобный приём обусловлен коммуникативным намерением автора, поскольку с помощью мены ТЗ вносится особая экспрессивность, исходящая непосредственно от мальчика, участника совершаемых событий. Прошлое не столько вспоминается, сколько переживается заново, лежит в плоскости тех оценок, которые были свойственны рассказчику в момент совершения событий, и в этой плоскости прошлое преподносится читателю. Проанализированный фрагмент текста подтверждает тезис о том, что коммуникация «представляет собой не абстрактную схему передачи – приёма сообщения, а непрерывный процесс» [Кашкин 2007, с.8], для которого характерны континуальность и контекстуальность.

Таким образом, изучение референтивной модальности художественного текста в представленном аспекте включается в парадигму исследований коммуникативного процесса на основе интеракционального (деятельностного) подхода, при этом текст понимается не как «застывшее» образование, а как «текст в действии».


Литература
Баранов А.Г. Функционально-прагматическая концепция текста. Ростов-на Дону, 1993.

Барышева Т.Г. Поэтика художественной модальности ранней новеллистики Артура Шницлера: Автореф. дисс. … канд. филол. наук. М., 2006.

Валгина Н.С. Теория текста: Учебное пособие. М., 2003.

Виноградов В.В. О языке художественной прозы. М., 1980.

Жилина Н.П. Новеллистика В. Шукшина в литературном процессе 60 – 70-х годов XX века: Учебное пособие. Калининград, 2000.

Кашкин В.Б. Основы теории коммуникации. М., 2007.

Кукуева Г.В. Речевая партия повествователя как элемент диалога «автор – читатель» в собственно рассказах В.М. Шукшина: Автореферат дис. … канд. филол. наук. Барнаул, 2001.

Левина С.Д. Модально-референциальные аспекты модернистского текста: (на материале произведений М.А. Булгакова и В.В. Набокова): Автореф. дисс. … канд. филол. наук. Санкт-Петербург, 2001.

Михайлов Н.Н. Теория художественного текста: Учебное пособие для студентов филологич. факультетов выс. уч. заведений. М., 2006.

Офицерова Е.А. Выражение модальных значений возможности и необходимости в русской детской речи: Автореф. дисс. … канд. филол. наук. Санкт-Петербург, 2005.

Падучева Е.В. Семантические исследования (Семантика времени и вида в русском языке; Семантика нарратива). М., 1996.

Успенский Б.А. Поэтика композиции. Санкт-Петербург, 2000.

Чувакин А.А. Текст как объект и предмет лингвистики // Основы теории текста: Учебное пособие. Барнаул, 2003. С. 7 – 37.
Кара-Мурза Е.С. (Москва)

Kara-Murza E.S. (Moscow)
КОММУНИКАТИВНЫЕ ПАРАДИГМЫ КАК ПОКАЗАТЕЛИ РЕЧЕВЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ И КАК ОБУЧАЮЩИЕ ЕДИНИЦЫ ЛИНГВОКОНФЛИКТОЛОГИИ: ДИРЕКТИВЫ

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   43


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница