Третий период запись людмилы голубевой и льва россошика



страница1/6
Дата06.05.2016
Размер2.13 Mb.
  1   2   3   4   5   6


ВИКТОР КОНОВАЛЕНКО

ТРЕТИЙ ПЕРИОД

ЗАПИСЬ ЛЮДМИЛЫ ГОЛУБЕВОЙ И ЛЬВА РОССОШИКА

Нижний Новгород 2008

Книга издана при поддержке Федерации хоккея России, администрации Нижегородской области, хоккейного клуба «Торпедо».
Издатели выражают глубокую признательность губернатору Нижего­родской области Валерию Павлиновичу Шанцеву, директору департамента спорта областной администрации Виктору Владимировичу Харитонову, генеральному директору хоккейного клуба «Торпедо» Николаю Валентино­вичу Горшкову за помощь в осуществлении данного проекта.

Коноваленко В.С.

«Третий период». Второе издание.

Предисловие В. Третьяка. - Нижний Новгород, 2008г. - 231 с.

Восьмикратный чемпион мира по хоккею, двукратный олимпийский чемпион Виктор Коноваленко рассказывает о своем военном детстве, о том, как он пришел в спорт, кто были его первые наставники, о становлении хоккейной команды горьковского «Торпедо», об игре в сборной Советско­го Союза, участии в чемпионатах мира и Олимпийских играх, о победах и поражениях в нелегкой жизни спорсмена.

Фото на обложке Иосифа Соборовера.

Использованы фотографии Е. Волкова, А. Бочинина, И. Соборовера.

ББК 75.579 К64

© Л.А. Голубева

© В.С. Коноваленко

© Л. В.Россошик



ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ
Знаю Виктора Коноваленко больше двадцати лет. Снача­ла он был для меня, мальчишки, который играет в хоккей, кумиром, недосягаемым образцом, далеким и притяга­тельным, как свет звезды. Хоть это и несколько банальное сравнение, но оно абсолютно точное - вратарь сборной команды страны видится любому юному хоккеисту не ина­че как звездой первой величины. Естественно, я хотел быть таким, как Коноваленко. И не был при этом оригина­лен - тысячи мальчишек играли тогда, в середине шести­десятых годов, «в Коноваленко». Вот только осуществить свою мечту - встать вровень со своим кумиром - удается далеко не всегда. Мне это удалось: я стал дублером Вик­тора Коноваленко! Отлично помню нашу первую встречу. Я был длинным, щуплым и не очень складным шестнад­цатилетним парнем, когда меня «поставили» поучиться у Виктора Сергеевича. Он к тому времени был шестикратным чемпионом мира, двукратным победителем Олимпиад, имел огромный авторитет. Он оглядел меня неторопливо и осно­вательно (у меня сердце в пятки ушло), а потом как равному пожал руку и произнес: «Ну-ну, не робей!» Больше, по-моему, он мне ничего в тот раз не сказал. Да это и неудивительно: Виктор не очень разговорчив. Но я был благодарен ему за это мужское рукопожатие и за эти скупые слова.

Он стал моим учителем. Удивительно по-доброму раскры­вал мне секреты вратарского мастерства. Прославленный ветеран заботливо поднимал на ноги безусого мальчишку. А ведь к самому Виктору судьба была далеко не так благосклон­на. Об этом и рассказывает он с подкупающей искренностью и предельной откровенностью в своей книге «Третий период». Никогда он не проявлял ни тени ревности или пренебрежения к моей молодости и неумелости, замечания его всегда были лаконичны и точны. Я постоянно чувствовал, его стремление не уколоть мое самолюбие, не подорвать мою хрупкую веру в свои силы.

Именно тогда я понял, что мне сильно повезло - на моем пути встретился по-настоящему хороший человек. Ну а как вратарь Виктор был неповторим. Коренастый, плотный, с виду малоподвижный, он мгновенно преображался, стоило ему оказаться в воротах. Флегматичность уступала место мол­ниеносной реакции, невозмутимость обращалась беспримерной отвагой. Виктор обладал прекрасной интуицией, способностью «вычислить» передвижения атакующих на несколько ходов вперед, отчего нередко у наших соперников просто руки опу­скались - и в этом они сами не раз признавались.

И не только вратарской интуицией он обладал, но и чисто


человеческой. Только один пример.

Коноваленко всегда играл под двадцатым номером. Подра­жая своему кумиру, и я с детства надел свитер с «двадцаткой» на спине. Когда же оказался в сборной, рядом с Виктором, тихо переживал: какой номер дадут - двух-то двадцатых в одной команде быть не может. Как Коноваленко почувствовал мои мучения, невозможно понять! Но, зная, что рано или поздно я заменю его в воротах сборной, он сам предложил мне свой свитер с заветным номером.

Это был очередной урок доброты и великодушия старшего товарища. Гораздо позже я сумел оценить всю глубину и благо­родство этого поступка.

На мой взгляд, выход в свет «Третьего периода» - тоже в характере Коноваленко: он всегда в конце концов осуществлял задуманное. Кое-кому может показаться, что воспоминания вратаря хоккейной сборной страны шестидесятых годов не­сколько запоздали. Нет, не согласен! Во-первых, потому, что каждому человеку необходимо время для того, чтобы осмыс­лить какой-то важный отрезок жизни, прожитый период. Аво-вторых... 1986-й - год сорокалетия нашей игры, и мы, читая книгу Виктора Коноваленко, еще раз пережили великолепный период в истории отечественного хоккея!

Не могу не приветствовать и «вратарскую специфику» книжки. Виктор «воскресил» для современного читателя имена выдающихся вратарей советского хоккея: Хария Меллупса, Николая Пучкова и Григория Мкртычана. Это начальные звенья нашей хоккейной вратарской эстафеты, цепочку кото­рой, рассказав подробно и о себе, так своевременно воссоздал Виктор Коноваленко.

Уверен, что читатель будет благодарен Виктору Коновален­ко и за ту безграничную любовь и бескорыстную преданность родному горьковскому «Торпедо», всему советскому хоккею, которыми наполнена каждая страница его книжки. Приятно, что спустя многие годы Виктор и тут остался верен себе - имен­но за это его, как, пожалуй, никого другого, уважали товарищи по сборной.

Владислав ТРЕТЬЯК, 1986 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Я рад, что нижегородцы помнят и любят своего земляка, великого хоккейного вратаря Виктора Коноваленко. Его имя вписано золотыми буквами в историю отечественного хоккея, в историю автозаводской команды «Торпедо» и сборной СССР. Для обеих этих команд он значил многое: был надежным вратарем и преданным товарищем и в спортивной борьбе, и в жизни. Что он значил лично для меня - об этом я написал в предисловии к первому изданию его книги «Третий пери­од».

Я рад, что нижегородцы решили переиздать его воспоми­нания, которые были выпущены в 1986 году стопятидесятитысячным тиражом издательством «Молодая гвардия» и разошлись, как говорится, словно горячие пирожки. Уверен, что новое поколение нижегородских спортсменов и любителей хоккея с интересом прочтут эту книгу и узнают много нового* для себя и о нашем хоккее, и о его главных героях, и о судьбе ставшего легендой Виктора Коноваленко.

Время летит слишком быстро, жизнь наша изменяется еще стремительнее. Может, некоторые суждения Виктора Сергеевича о жизни и спорте покажутся сегодня кому-то старомодными или неактуальными. Но мне думается, что те моральные ценности, которые он исповедовал, и сегодня остаются основополагающими. А масштаб личности этого незаурядного человека со временем становится только крупнее.

Нижегородцы вправе гордиться своим земляком. В марте 2008 года Виктору Сергеевичу исполнилось бы 70 лет. Жаль, что его с нами нет. Но мы его помним и любим. Значит, он живет среди нас.

. Владислав ТРЕТЬЯК,



неоднократный чемпион мира

и Олимпийских игр,

Заслуженный мастер спорта,

депутат Государственной Думы IV созыва,

президент Федерации России.

ПРОЛОГ

Первая попытка рассказать о своей спортивной судьбе была сделана мною в 1972 году. Тогда я ушел из большого спорта.

Убедил меня «выступить» в не свойственном мне амплуа мой друг спортивный журналист Михаил Марин. Человек очень увлекающийся, он, если загорался какой-нибудь идеей, умел кого угодно убедить в необходимости ее осуществления.

- У тебя теперь будет время для размышлений, - в который уж раз затевал он разговор на эту тему. Начинал более или менее спокойно, а потом все больше и больше «заводился». -Подумай, напрягись, вспомни, как пришел в хоккей... Да про наше поколение, как мы спорт любили, как людьми становились только благодаря ему, никто толком и не написал! Нас никто не агитировал, не было ни баз, ни тренеров, ни инвентаря. Коньки палками прикручивали к валенкам - об этом же никто не знает! Ведь все своими руками делали! Для твоих же пацанов в спортивной школе знаешь как интересно будет!

У Марина все было с восклицательными знаками и все интересно.

Потом он мне объяснял, как просто это сделать: - Берешь магнитофон и записываешь на пленку свой рассказ, потом пленку переписываешь на бумагу - и готово!

Михаил вызвался мне помочь. И верно: «переписал» с плен­ки на бумагу мой рассказ о военном детстве, о первых коньках и вообще - о первых моих жизненных впечатлениях. Эту гла­ву - «Я родился в щитках» - читатель найдет в книжке.

И я понял тогда: «просто» - для каждого свое. Для меня стоять в воротах - шайбы ловить, для него - писать.

- Я так не могу, - сказал я ему, прочитав главу. Миша, явно довольный, рассмеялся:

- Не морочь мне голову! - это было его любимое выражение. К тому же он действительно считал, что много лет я ему «морочил голову», то есть мало говорил, никак не объяснял


свои поступки.

Мы с ним подолгу сидели то у меня, то у него дома. Запи­сывали бесконечные эти разговоры на магнитофон. Миша дотошно расспрашивал обо всех подробностях, растолковывая, чего от меня ждут читатели, что им будет интереснее, какие моменты моей жизни - в хоккее и вне его - необходимо объ­яснить и осмыслить.

Но работа тренера детско-юношеской спортивной школы закрутила меня не хуже, чем прежние тренировки, сборы, игры, переезды. Дело для меня было новое, а я не люблю пло­хо работать. Время - все без остатка - уходило на ребят. При каждой нашей встрече Марин напоминал мне про книжку, как, не раздумал еще писать? А я ему в ответ, что не вижу, мол, обещанной помощи от автора идеи.

-Ладно, ладно, - говорил вечно спешащий куда-то, деловой «от и до» Марин, - дай мне зиму отработать, потом делай со мной что хочешь!

На исходе одной из таких горячих для него зим, «отработав» мировой лыжный чемпионат в Лахти, а затем зимнюю Спар­такиаду народов СССР в Свердловске, возвратившись после долгого отсутствия домой, в Горький, Михаил скоропостижно скончался.

Нас, его друзей и знакомых, эта смерть потрясла. Брызжу­щий энергией и оптимизмом, в расцвете сил - ему не было еще сорока восьми, - полный творческих планов, не доделав многочисленных повседневных дел, любимый всеми...

Впрочем, нет - надо быть справедливым. Некоторые горьковские спортивные «деятели», наверное, вздохнули с облегче­нием: некому стало выносить сор из нашей «спортивной избы». Восемнадцать лет работая собственным корреспондентом га­зеты «Советский спорт» по Горьковской области и Поволжью, регулярно выступая с острой критикой в адрес организаторов спортивной жизни, Марин явно не давал им спокойно жить. Его откровенно побаивались.

Но зато поддержка его была весомой. Меня, в частности, он не раз поддерживал в трудные моменты. И ие только печатным словом, но и человеческим участием.

Это, к сожалению, осознаешь слишком поздно... Как-то сама собой отодвинулась на задний план затея с книгой. Только память о Михаиле Марине да годы, пробежавшие вдруг с непостижимой скоростью, заставили меня вновь взяться за перо. Из всех доводов в пользу книжки мне теперь кажется осо­бенно справедливым один: передать опыт нашего поколения сегодняшнему поколению юношества. Пусть не в практическом смысле - каждый ведь учится на собственных ошибках, но... Если мой откровенный рассказ хоть немного поможет нынеш­ним ребятам ощутить дух той поры, дух нашего спортивного товарищества, я бы считал свою задачу выполненной.

Поскольку я начал с Марина, то расскажу немного об исто­рии нашего знакомства. Лет двадцать писал он обо мне. Мог ли я думать, что придет время, когда буду писать о нем?..

Мы познакомились летом 1959 года, когда Михаил приехал на сбор «Торпедо», который проходил на Волге, под Васильсурском. Смотрю, появился на базе новый незнакомый человек -невысокий, быстрый, темные, коротко подстриженные волосы.

Смотрит очень внимательно. Когда затягивается сигаретой, чуть-чуть щурится. Разговаривая, все время жестикулирует, как будто руками тоже что-то объясняет. С начальством нашим в основном общается. Потом наш тренер Богинов и с нами его познакомил, корреспондент, говорит. Ну, мы и раньше видали корреспондентов. Думаем, как приехал, так и уедет.

На следующий день собрались на рыбалку. В день отдыха у нас была непременная рыбалка. Смотрим, и корреспондента Ботинов берет в нашу лодку. Поплыли вверх по Суре, лазили там с бреднем по старицам, поймали рыбы немного и зато­ропились назад - дождь сильный начался. Когда причалили к берегу, я взял рюкзак с мокрым бреднем и говорю:

- Ну, я побежал.

Помню, Миша засомневался:

- С таким рюкзаком в эту гору не добежишь!

Гора была длиной метров триста пятьдесят. Ну, я ничего не сказал, подумал, что корреспондентам, конечно, может, и не добежать, а нам, спортсменам, - пустяки. И одним махом взбежал. Он потом и говорит:

- Ну, ты здорово с этим рюкзачищем! Молодец! Силен! -


с каким-то простодушным восхищением сказал. И я подумал
тогда, что вроде ничего парень, этот корреспондент.

Мне еще много раз приходилось видеть, как Марин, при­езжая к нам на сборы или на тренировки, ведет себя так, как будто собирается просто пожить с нами. Как будто никакого дела, тем более срочного, у него нет. По-моему, он больше сам рассказывал, чем спрашивал нас. Во всяком случае не помню, чтобы он вытаскивал блокнот и что-нибудь записывал.

Теперь-то я понимаю, что он правильно делал. Хотел сам увидеть и понять команду.

Он постоянно посещал наши игры - и в Горьком, и в Москве.


Мы всегда его видели, хотя отчеты об играх не всегда писал он. То есть он приходил не только по обязанности, по служебной своей необходимости, но, как видно, по собственному желанию.
И это было приятно. Этим он отличался от некоторых своих коллег. И еще отличался тем, что был, хоть это и не принято у журналистов, болельщиком нашей команды «Торпедо». Думаю,
что есть и доля его участия в нашем «серебре» на чемпионате страны 1961 года. Своим пристальным и доброжелательным пером Марин, безусловно, как бы держал команду в опреде­
ленном необходимом напряжении, не давал ей расслабиться. И когда, еще задолго до нашего триумфа - об этом я расскажу подробно, - он писал, что верит в команду, что уровень ее игры
поднимается до самых высоких отметок, нас окрыляли такие слова. Вообще нам нравилось, как он писал о хоккее: честно, ничего не выдумывал. А это с журналистами случается. Им, на­верное, кажется, что если что-то придумать, будет интереснее. Но мы над такими выдумками только смеемся. Ну и, конечно, перестаем таким журналистам верить. А если человеку не ве­ришь, то и разговаривать с ним откровенно никогда не станешь. Ошибки - другое дело. Ошибиться может каждый. Как-то Миша написал про меня, что я отбил шайбу коньком из верхнего угла
ворот. После я говорю ему, что, мол, так не бывает.

- Как не бывает? Я же видел! - запальчиво отвечает он.

Мы поспорили, каждый остался при своем мнении. Но я-то лучше знаю, как может, а как не может быть! Мы в те времена не ложились под шайбу. Третьяк начал первым ложиться.

Уже гораздо позже, когда мы подружились, я его часто под­дразнивал этим «коньком из верхнего угла». «Миш, признайся, что для красного словца написал?» - говорил я ему. Он только отшучивался.

Вообще журналисты, пишущие о хоккее, мало интересуются мнением хоккеистов о той или иной игре. Они пишут о том, что видели сами, иногда предоставляют возможность высказаться тренеру. У полевых игроков, тем более у вратаря, интервью берут редко. Поэтому и я, помнится, считал, что мое дело - в воротах стоять, а для интервью есть тренеры, капитан команды, комсорг. Пусть они отвечают на вопросы журналистов. К тому же я и не очень-то любил распространяться об игре, играть - любил. А Миша, бывало, после игры столько тебе вопросов «накидает» -отвечать замучаешься. Это только в первое время он вопросов не задавал, а потом - годами - засыпал нас вопросами. Почему тут так сыграл? Как оцениваешь игру такого-то? Прав ли был в такой ситуации судья? Видел ли, как развертывалась комби­нация? Как относишься к тому, к другому, пятому, десятому? Но ответить на все вопросы сразу после матча нелегко - надо отключиться, подумать, вспомнить все детали.

Нас, кстати, Богинов к этому приучал, чтобы мы после игры осмысливали ее ход, анализировали тактику-стратегию свою и соперника, понимали свои ошибки, ошибки партнеров по команде. Сейчас такую работу помогает вести видеомагнито­фон. А тогда приходилось прокручивать игру только в вооб­ражении. Это была для нас дополнительная серьезная работа, которая, как я теперь понимаю, принесла хорошие плоды. Но тогда мы относились к ней, как бы получше выразиться... как школьники относятся к дополнительному уроку. Когда тренер заставляет - ладно еще, куда ни шло, проанализируем. Тем более что иной раз мы увлекались и это казавшееся нам порой скучным занятие становилось интересным. Ну а уж когда такой работой приходилось заниматься по воле корре­спондента, хоть это был и Миша Марин, - тут мы допускали откровенную халтуру: скорее хотелось домой, отдохнуть от игры, поэтому ответы на вопросы носили, мягко выражаясь, формальный характер. Не знаю уж, кто из нас кого проучил, только однажды появляется в печати интервью Марина с Коноваленко, где почти на все вопросы корреспондента я отвечаю одним словом - «нормально». Помню, очень я на Мишу обиделся и довольно долго продолжал с ним разговаривать однослож­но. Из-за чего окончательно укрепилось обо мне мнение, что я неразговорчив, не люблю и не умею отвечать на вопросы. «Ладно, - думаю, - пусть будет так, главное для меня все-таки вратарское дело, а не репутация».

Позже, когда стал вратарем сборной команды страны, чем­пионом мира и Олимпийских игр, я в полной мере ощутил ответственность за все сказанное мной корреспондентам. Старался, если видел с их стороны стремление меня понять, объяснить толково свое мнение.

Дело в том, что такое стремление - понять человека, -честно говоря, я встречал нечасто. А вот в Марине оно всегда было. Это точно. До смешного порой доходило. Ми­хаил, чтобы лучше меня понять, сам становился, например, во вратарскую стойку и засекал время. Через несколько минут, с трудом разгибая спину и морщась, говорил:

- Черт тебя знает, как ты стоишь двадцать минут! Да ведь-трижды по двадцать! Да ведь не только стоишь! Да еще нервное напряжение! Да еще «кирпичи» в тебя летят! Да-а, несладко

тебе приходится.

Все это он проделывал не на полном серьезе, а как бы пародируя и меня, и себя. Все смеялись. Неплохо это у него получалось - входить в чужой образ.

Уже потом, после его смерти, я как-то подумал, что, навер­ное, каждого своего героя он так же вот «примерял» к себе.

И великого Евгения Гришина, в которого он был влюблен и который для меня был и остался образцом спортсмена. И олимпийских чемпионов, наших земляков: неудержимого и бескомпромиссного велогонщика Валерия Лихачева; надеж­ного и преданного командного бойца, одиннадцатикратного чемпиона мира рапириста Германа Свешникова; биатлониста Николая Круглова, скромного и трудолюбивого... Миша мне как-то признался, что пульс у него был за сто пятьдесят, когда на его глазах Свешников вел решающий бой в финале чемпио­ната мира в Москве с французом Маньяном.

Говорят, что журналист должен быть объективным. Какая же объективность с таким пульсом! Марин, наверное, не умел быть объективным - он был очень субъективным и журналистом, и человеком. Но за это все мы его и любили.

И вот еще за что я уважал его: он был в «сборной» спортивных журналистов страны - газете «Советский спорт», но никогда не изменял родному «клубу» - городу Горькому, его спортивным заботам и спортивным героям. По-моему, человек должен жить и умереть на родной земле.

Со многими журналистами я был знаком, многие обо мне пи­сали, многих я ценю за высокое профессиональное мастерство. Но второго такого, как Марин, больше не встречал. С ним я был откровенен, потому что он понимал меня. Ему первому давал интервью, возвращаясь с чемпионатов мира и Олимпийских 11гр. Но уж и он всегда встречал меня чуть ли не у трапа самолета с неизменным букетом и распростертыми объятиями.

В этой книжке читатель найдет несколько таких «горячих» -в номер! - наших с ним бесед. Мне кажется, в них хорошо со­хранился дух тех волнений, которые тогда нас переполняли. Два слова о заголовке. Миша как-то написал, что любит смотреть, как я в середине третьего периода еду от одних во рот к другим. Еду спокойно, неторопливо, как будто о чем-то

размышляя...

Пусть так и будет. Жизнь ведь тоже можно условно поделить на периоды. Во всяком случае моя делится очень легко: до хоккея, в хоккее и после хоккея. Сейчас я как раз и переживаю этот третий период. Может быть, середину его. И я действительно пытаюсь анализировать два прошедших.

Я РОДИЛСЯ В ЩИТКАХ
Как начиналась война, не знаю, помню только, как начинались бомбежки: по радио сирена воет, говорят: «Воздушная тревога! Воздушная тревога!» - и репродуктор начинает тикать как часы - тик-так, тик-так.

Мать быстренько собирала свои пожитки в котомку, а я бежал во двор, в «щель». Эта «щель» была метрах в десяти от крыльца нашего барака. Если тревогу объявляли поздно вечером, а, по-моему, тревоги всегда объявляли вечерами, то я забирался в «щель» и сразу засыпал. Мать, наверное, не хотела меня будить, так и сидела со мной до утра в «щели», пока я не проснусь.

Много таких ночей провели мы с мамой. Это я хорошо помню.

Моя мама, Анна Алексеевна, родилась в 1900 году, в деревне на Волге, в ста восьмидесяти километрах от Сталинграда, напротив Камышина. Большая была деревня - тысяч на десять жителей.

Была мать красивой. Учиться ей не пришлось - всего два или три класса окончила, но читать умела. Родила восьме­рых детей, да только пятеро умерли, а живы остались трое. Старший брат Николай был у матери первенцем. В 1939 году Николай ушел служить в армию, вернулся уже после войны, но ненадолго, уехал на Сахалин. Сестра Катерина в начале войны добровольцем ушла на фронт, воевала всю войну, была радисткой, вернулась домой летом сорок пятого, но жила с нами немного - тоже уехала на Сахалин к брату. Третий - я.

Отец, Сергей Артемьевич, ровесник матери, родился в том же селе на Волге. Поженились они с матерью, когда им было по семнадцать лет. Я весь в отца - и лицом на него похож, и характером. Он был на все руки мастер - и охотник прилич­ный, и рыбак, и столяр, и плотник, и сапожник. Грузчиком был знаменитым - там, в деревне, рассказывали мне, мешки на пристани ворочал десятипудовые, как мячики, и потом, на автозаводе, тоже считался знаменитым грузчиком - за троих, говорят, работал.

В двадцатых годах его призвали в армию, он служил в Сред­ней Азии, воевал с басмачами, да только никогда не любил рассказывать о том, как воевал: он молчаливый и неразговор­чивый был мужчина. Тут я тоже в него пошел.

На вид отец казался суровым человеком, но душа у него была добрая: случалось, отлупит меня за проказы, а потом сам плачет. Когда война началась, он работал бригадиром грузчи­ков в цехе запчастей - тут трудная у грузчиков работа. Отцу выдали бронь - на фронт его не взяли. Бронь тогда давали только очень квалифицированным специалистам - рабочим и инженерам. Но вот отцу - простому грузчику - тоже дали бронь, и сам директор распорядился «не отпускать Коноваленку на фронт», потому что отец действительно один работал за троих - нужный он был на заводе человек. Я понимал это и гордился, что у меня такой сильный отец. Мне нравилось, что он все умеет. Он и для меня сарайку во дворе сколотил, чтобы я там мог столярничать.

Мать трудилась разнорабочей в колесном цехе. Это очень тяжелый цех, для мужчин тяжелый, а уж для женщин и говорить нечего. Там она получила в начале войны травму - то ли прида­вило ей ноги, то ли еще что-то случилось. Она стала уборщицей в столовой. Конечно, радости в этом мало - трудная работа была. Но тогда и это за счастье считалось. Отец говорил, что всякий труд хорош, главное - дело свое на совесть делать.

Щосле войны, в пятидесятом году, я впервые поехал в де­ревню, где родились и выросли родители. Там у нас много родственников. Но не только родственники, многие помнили моих родителей, хотя уехали они из деревни давно - в 1932 году, на строительство Горьковского автозавода. Я хотя и маль­чишкой попал в деревню, но понял, что там к моим родителям все хорошо относятся, а в деревне нравы строгие - о плохом человеке хорошо говорить не станут, даже если он родня: там за труд людей прежде всего уважают, за крестьянское умение жить, работать и хозяйствовать.

Вот история их отъезда из деревни. Был у отца товарищ, я его помню - дядя Ваня. Он первым из деревни подался в Нижний Новгород, прослышал, что там начинается боль­шое строительство и нужны рабочие. На Волге жили, на бе­регу - вот и дошел слух. Поехал, устроился работать, а потом приехал в деревню в отпуск и рассказал отцу, что там, в Нижнем, на этой стройке хорошо и работать, и жить, что такие, как отец, работящие люди там во как нужны. А время было тяжелое, в деревне трудно жилось - голод был на Волге. Отец подумал и решил ехать. А еще через шесть лет я родился.

Любили мальчишки из щитков - так назывались бараки, щитковые дома-времянки, которые построили на Автозаводе в самом начале тридцатых годов, но простоявшие потом лет сорок с лишним, - играть в разные игры, спортивные тоже: футбол, хоккей. Какой это был хоккей, и не скажешь: кто на коньках, кто без коньков. Клюшек не было вовсе. Делали их из толстой проволоки. А то ходили в соседний Стригинский лес, искали корень с «крючком» или похожий на клюшку сук, обстругивали эти корни и сучья, и они становились клюшками. Про шайбу тогда еще не знали, мячей для русского хоккея тоже не было. Делали самодельные мячики, тряпичные, или играли мерзлой картофелиной. Картофелина была нашим главным «инвентарем». Но в футбол картошкой играть не станешь, нужен настоящий мяч. Мячей тоже почти не было. А те, что изредка появлялись у кого-нибудь из ребят, из каких-нибудь довоенных «запасов», жили день-два, не больше - рвались.

Но вот однажды кто-то из пацанов принес настоящую фут­больную покрышку с камерой. Стали надувать мяч. Но надуть по-настоящему без насоса не смогли: покрышка была толстая, кожаная, жесткая, и, как мы ни дули, как ни тужились, твердым мяч не получался - он, когда щелкали по нему пальцем, не зве­нел. А мы знали, что настоящие футболисты играют мячами, которые, если их постучишь пальцем, звенят. Не пропадать же настоящей покрышке и настоящей камере! А насоса ни у кого из мальчишек не было. В щитках жили люди небогатые, ни у кого из моих товарищей не было велосипеда, он был тогда несбыточной мечтой. И вот как раз в то время, когда мы мучи­лись с мячом и думали, как его по-настоящему надуть, к нам во двор въехал новый грузовик ГАЗ-51. Эти машины только-только начали выпускать вместо старых полуторок. Мы побежали смотреть на новую машину.

Хозяин ее ушел домой - это был наш сосед, работал он на за­воде шофером, перегонщиком машин. Кабина закрыта. Залез я на подножку, гляжу, в кабине, на сиденье, лежит новенький качок - ножной насос. Ну, сам бог послал нам качок. А как его получить? Пойти просить у соседа? Вряд ли даст. Решили утащить. Но дверь кабины заперта. Как быть?

Мы тогда из дома без рогаток не выходили. Рогатки были нашим «оружием», у всех мальчишек они были. Тогда я сказал, что надо залезть на крышу сарая и расстрелять из рогаток стекло в дверце кабины, откроем изнутри дверцу - мы были автозаводскими мальчишками и знали, что изнутри дверцу можно открыть и без ключа, - и возьмем качок. Видно, мы были уверены, что нам этот качок куда нужнее, чем соседу-шоферу. Ему новый дадут, а нам кто даст? В общем, сосед-шофер меня поймал. Все, думаю, пропал. Но хорошо помню, что не побоев испугался - все равно уж не убежишь, держит, как клещами, -а обидно было, что без качка мы остались.

Отец отлупил меня, а потом сам плакал в углу - жалко меня ему было, мать тоже плакала, хотя, пока отец со мной расправ­лялся, слова поперек не сказала, считала, видно, что не за озор­ство, а за воровство отец меня наказывает и правильно делает. Но они не понимали, что не для себя - для всех и для футбола я хотел украсть качок. Однако объяснять не стал, молчал.

Давно это было - сколько лет прошло, а помню всю эту историю, как будто вчера случилось...

Вот так я впервые пострадал за спорт. Мы тогда за то, что­бы спортом заниматься, чтобы в футбол поиграть настоящим мячом, на любые страдания готовы были пойти.

Но это было уже после войны. А я и войну помню. Году в сорок втором в одну из бомбежек бомба угодила в дом, такой же, как наш, - щитковый. Утром мы пошли с мальчишками смотреть. Дома как не было, одни трубы печные торчат, и все. А в конце двенадцатого квартала ударной волной полдома снесло, как отрезало.

Отца, случалось, по неделям дома не бывало - работали с утра до ночи, прямо в цехе и спали. А летом и осенью бомбили автозавод. И тогда мать собирала пожитки в котомку, мы шли к Оке, на лодке переправлялись на другой, правый берег и шли в соседнюю деревню. Помню, лодка была большая, набивалось в нее народу много - женщины и дети. Лодочник на веслах нас перевозил с одного берега Оки на другой. Потом мы с матерью шли пешком в село Борисово-Покровское. И почти все лето там жили. Мать работала в колхозе, а я жил с деревенскими ребятишками. Мне не очень нравилось жить в деревне, я не понимал, зачем мы ушли из дома, а мать говорила: «Хочешь, чтобы нас разбомбило?» Из всех этих деревенских воспомина­ний, очень смутных, одно я хорошо запомнил: как жеребенок лягнул меня прямо в живот, под дых. Это была, наверное, моя первая настоящая боль. Рядом никого не было, потерпел - от­пустило. Кажется, тогда понял - если болит, ударился или тебя кто ударил, потерпи немного, и все пройдет. Орать, плакать, жаловаться не надо.

Один раз - днем это было, тревоги не объявляли - мы уви­дели, как в небе два наших истребителя прижимают немецкий самолет, посадить, наверное, его хотели. Мы стоим - смотрим, трое или четверо нас было. Стояли у дерева, чтобы с самолета нас не видно было. И вдруг шмяк что-то об землю рядышком с одним мальчишкой, тоже Витькой его звали, был он немного старше меня, отчаянный такой пацан. Глядим, а это осколок. Витька растерялся, побледнел - он-то понимал, что такое осколок, еще несколько сантиметров в сторону, и конец был бы Витьке, а может, и мне. Но я тогда еще не понимал, как это можно - убить так вот запросто человека. Поднял осколок, а он горячий, руку жжет... Кажется, в тот день я стал осозна­вать, что на войне убивают...

Из воспоминаний о войне у меня осталось еще одно: смерть маленького брата. Он меня мало интересовал: лежит в люльке, кричит - какой интерес? Однажды мама взяла меня с собой в детскую больницу, куда она понесла братишку. Оказывает­ся, у него было воспаление легких. А дома холодно - топить нечем. Брат долго болел. И вот однажды мы играли во дворе, былг^ зима, вдруг, вижу, из дома выбегает мама и кричит что-то, кричит и плачет. Высыпали во двор соседи, окружили ее, пошли к нам, я тоже пошел.

Братишка лежал в своей люльке, мама рыдала. Я думал, что он заснул, а он умер.

Пришел с завода отец. Он не плакал, а ушел в сарай и меня с собой увел. Там он сколотил гроб. Потом мы хоронили бра­тишку. Поставили гроб на санки и пошли на кладбище. Я вез эти санки, а мама и папа шли сзади. Отец хотел помочь мне, но я не дал - от самого дома и до кладбища вез санки сам.

Братишка был пятым ребенком, которого похоронили мои родители. Отец тогда сказал: «Если бы не война, этот бы жил. Теперь, мать, у нас больше уже ребят не будет. Николай с Катериной на войне... Витьку беречь надо...»

Меня не баловали, но ребенком я был, как сейчас говорят, трудным. И теперь понимаю, что непросто было родителям со мной, но отец не раз говорил: «Не будет дураком - человеком станет».

...Как-то родители взяли меня в кино на «Чапаева», и с того дня ходить в кино для меня стало великим счастьем. Наверное, потому, что именно «Чапаев» был первым фильмом, который я увидел. Потом я смотрел «Чапаева», наверное, раз двадцать, а то и больше, знал всю картину наизусть, но готов был ходить каждый день и смотреть подряд по нескольку сеансов.

Во время войны показывали фильмы все больше про войну, про смелых людей - «Котовский», «Щорс», «Два бойца». Мне эти фильмы очень нравились, и я целыми днями пропадал в нашем, как его называли, киноконцертном зале. Понятно, что денег на билеты у меня не было, да и не разрешали мне каждый день бегать в кино, но тут уж со мной никто ничего не мог поделать - я удирал из дома тайком и мчался в кино. Маленький, шустрый, я довольно легко научился проходить в зал без всяких билетов - прошмыгну мимо контролерши, пройду в зал, притаюсь, а как свет погаснет, сяду на какое-нибудь свободное место, меня и не видно из-за спинки стула, сижу, не шелохнусь. Кричать, как другие ребята, во время сеанса, стрелять из рогаток во врагов на экране, в общем, «болеть» за «наших» я не любил, смотрел молча.

Скоро контролерши меня признали, и я смотрел сеанс за сеансом, пока не приходила мать. Увидев ее, я понимал, что надо идти домой, а то попадет от отца. И бежал во всю прыть, чтобы быть дома раньше, чем придет мать. Она делала вид, что и не знает о том, что я в кино пропадал. Меня такая игра устраивала, да и мама, кажется, была не против моего увлече­ния. Она, наверное, считала, что пусть лучше уж в кино сидит целыми днями, чем по улице шастает.

Но однажды моей свободе положили конец. Решили отдать меня в детский сад. Мать часто оставалась в ночные смены: завод работал круглыми сутками, заводская столовая - тоже. Оставлять меня одного опасались - мало ли что натворю.

...Швов и шрамов у меня много, решил кто-то сосчитать, но сбился где-то на пятом десятке. Теперь я не помню точно, где, когда, при каких обстоятельствах получил ту или эту травму.

Но первую помню. Наверное, потому, что иногда она напо­минает о себе.

Была у нас маленькая площадка, где мы играли в разные игры. Можно сказать, что это была спортивная площадка. И вот кто-то насыпал на ней битого стекла.

Случайно, наверное. Стали убирать осколки. Я сгребал их ногами - так мне казалось удобнее и быстрее. И один осколок впился мне в ногу. Больно. Кровь. Что делать? Решил потер­петь, а то, думаю, если уйду, ребята подумают, что от работы отлыниваю. Продолжаю сгребать стекляшки. Очистили мы площадку, сразу начали играть. Отказываться нельзя -я был во всех наших играх заводилой, как же без меня будут играть? Играем. Нога болит, но терплю. Забыл про осколок. Кровь запеклась, не течет, ну и ладно. Но больно, колет что-то в ноге. Терпел день, два, никому не говорил. Привык, что колет. А дело кончилось тем, что осколок так и остался в ноге, до сих пор сидит. Иногда пощупаю - на месте, никуда не делся. Так и живу с этим осколком, он вроде как память о детстве, о первой травме.

Терпеть боль, не бояться крови, драться, стрелять из рогаток - все это у нас, мальчишек, считалось в те военные годы делом обычным. Кто не умел терпеть, драться, стрелять из рогаток, того мы тогда и за человека не считали.

Война - великий воспитатель. Мимо нашего детского сада каждый день шли танки - их делали на нашем автозаво­де, шагали солдаты строем, носили «колбасы» - аэростаты воздушного заграждения. Мы знали, что такое бомбежки, мы не только видели войну в кино, не только слышали о ней -мы были детьми войны, читали письмах фронта от отцов и братьев; Мы жили в войну, и она нас по-своему воспитывала. Конечно, не дай бог кому такое воспитание получить, но не от нас это зависело. И хотя война - великая беда и несчастье, но, как говорится, нет худа без добра: она нас экзаменовала строго, по своим законам.

Во второй половине войны, когда гитлеровцев погнали с нашей земли, в Горький привезли пленных немцев. Они строили склады рядом с нашим детсадом, и мы каждый день видели, как медленно, понуро опустив головы и не глядя по сторонам, идут нестройные колонны на работу. Мы знали, что это немцы, что они воевали на фронте, стреляли в наших, -в общем, это враги. И вот враги ходят по нашему автозаводско­му поселку, живые и невредимые, и никто в них не стреляет. Мы было сначала в них пуляли из рогаток, но один старший лейтенант сказал, что это только фашисты издеваются над пленными, а мы - благородные люди. Нам не очень было понятно, что значит благородные люди. Однако больше не стреляли в пленных. Только иногда дразнили их всякими обидными словами. Немцы не понимали, что мы их драз­ним, и улыбались. Дразнить стало неинтересно. Постепенно мы привыкли к ним: пленные делали нам разные безделуш­ки, а мы носили им воду. Наверное, мы их все-таки жалели. Мы были действительно благородными людьми, чувствовали свое превосходство над этими взрослыми мужчинами, пони­мали, что они вроде как лежачие, а лежачих не бьют. Я хотя и был забиякой и большим любителем подраться, тех, кто слабее, никогда не бил. Может быть, с тех детских времен по­нял я, что над побежденным противником не нужно смеять­ся, издеваться. Победить противника - это да, но издеваться над ним после - это плохо. И я никогда не понимал, да и не пойму, наверное, тех, кто после боя все еще гневно дышит и продолжает видеть в сопернике лютого врага. Я имею в виду спортивного соперника. Победитель должен быть благородным человеком. Для того чтобы понять это, надо побывать в шкуре побежденного, а я и в такой шкуре бывал, знаю, как противно чувствовать себя беспомощным, когда все уже кончилось, когда ты проиграл и нечем тебе ответить...

* * * Первые коньки я нашел случайно: как-то рылся в сарае, где навалено было разного барахла, и откопал коньки. Это были настоящие коньки, стальные, правда, немного заржавевшие. Они валялись в сарае много лет. Это были коньки старшего брата Николая. Когда у меня спрашивали: «Где конёчки взял?» -я гордо отвечал, что это Николай, уходя в армию, мне их подарил, но раньше я на них не катался, потому что был еще маленьким и коньки были мне велики, а вот теперь в самый раз.

Но коньки брата были еще далеко не в самый раз. Правда, меня это не смущало. Я ходил в больших, подшитых отцом валенках, и было удобно прикручивать к ним братовы коньки. Я делал это, как и все ребята: одна веревка спереди, другая сзади. Сначала просовываешь валенок в заднюю петлю и за­кручиваешь ее в жгут, потом палкой закручиваешь на носке переднюю петлю, тоже в жгут, и конек держится тогда крепко, как привинченный к валенку. Я эту премудрость быстро освоил и, кажется, с того дня, когда нашел в сарае старые братовы коньки, без них на улицу уже не выходил - только на коньках. В детсад - на коньках, в хлебный за хлебом - на коньках, всюду на коньках.

Катков тогда не было, может, и были, но я не знал, что такое каток, а улицы никто не чистил, снег утаптывали, он становился твердым, как лед, и улица была для нас катком.

Но вот однажды случилась беда. Приехал я на коньках в детсад, отвинтил коньки от валенок, положил в свой ящичек, а когда собрался домой уходить, гляжу - коньков моих нет. Украл кто-то. Большего горя у меня еще никогда до этого дня не было. Но потом я нашел своего обидчика и вернул пропажу.

Я сейчас вспоминаю, что первые мои коньки были очень похожи на вратарские - такие же низкие. Понимаю, что это совпадение случайное, могли первыми моими коньками быть и «снегурки», но, может, на роду спортивном мне было написа­но многие годы простоять на таких вот простеньких, низких коньках, как те, что нашел я когда-то в сарае.

С тех пор без коньков я себя и не помню. Почему я так под­робно рассказываю о своем детстве? Потому что это было военное детство. О том времени немало сейчас, спустя сорок лет, написано, но у каждого детство было своим, неповтори­мым. Я ничего не выдумываю, пишу то, что помню отчетливо. И уверен, что в обстоятельствах и подробностях нашего детства кроется ключ к пониманию наших характеров. Конечно, мы были гораздо взрослее нынешних детей. В этом нет открытия, просто подтверждение его фактами собственной жизни.

Помню, например, как однажды, будучи, наверное, перво­классником, я упал в подпол. Дома никого не было, я устроился в подполе поудобней и стал ждать, пока кто-нибудь придет и вытащит меня оттуда. Я не испугался, не стал кричать - что толку, если вокруг никого. И видно, уснул. Не слышал, как пришли с работы родители, как всполошились, что меня нет, искали, беспокоились... А я так до утра и проспал в подполе. Ни мышей, ни чертей, ни домового я, помнится, не боялся, хотя, конечно, знал об их «существовании» и, по всем зако­нам, должен был все-таки испугаться. Но в том-то и дело, что с самого детства у нас была как бы игра в «стойкость»: мы по­стоянно испытывали себя - трус или нет. Уж не знаю, хвастал­ся ли я своим «подвигом» перед товарищами, - может, и нет, я вроде бы не отличался этим, но сам собой, наверное, был до­волен - просидеть всю ночь в темном подполе! И никто меня не нашел - ведь я «скрывался» там от «фашистов». Я, значит, их перехитрил.

Летом 45-го вернулась с фронта старшая сестра Катерина, старший лейтенант, ей было чуть больше двадцати. Дома пере­полох поднялся. Прибежали соседи, мама накрыла большой стол. Катерина достала из своего вещмешка буханку хлеба, кон­сервы, куски сахара и... медали. Что было для меня желанней -лакомства или ее настоящие боевые награды, сказать теперь затрудняюсь, но то, что сестрой я очень гордился, - факт!

В сентябре я пошел в школу. Мы учились в автозаводской школе № 1, где директором был Петр Сергеевич Прохоров, теперь заслуженный учитель школы РСФСР. Он запомнился мне как образец справедливости, хотя с нами, пацанами, был строг и мы его побаивались. Зато первая учительница, Анаста­сия Ивановна, фамилию, к сожалению, не помню, была очень доброй, такой, какой и должна быть первая учительница.

Хотя особого прилежания к учению я не проявил, ариф­метику почему-то полюбил сразу. А в основном из первых лет школьной жизни помнится мне все-таки «неурочное время»: катание с гор на лыжах за автозаводской хирургической боль­ницей - мать одного мальчишки из нашей компании работала на лыжной базе спортклуба «Торпедо» и в будние дни давала нам лыжи с мягкими креплениями. Какое это было удоволь­ствие - кататься на настоящих лыжах! Самодельные катились куда хуже... На коньках мы гонялись в основном по улицам, зацепившись специальными крюками за борт грузовика. Од­нажды это занятие едва не закончилось катастрофой: меня, несущегося на коньках за грузовиком, сшибла «эмка», - она вывернулась из-за угла и шибанула меня крылом. Я отлетел в сторону, валенки с коньками с меня слетели... Но первая молниеносная мысль была о коньках - вдруг шофер их от­нимет в наказание? Я вскочил, схватил валенки с коньками и шмыгнул в ближайший двор. Так и прибежал домой в но­сках...

В тот раз все обошлось - синяки я тщательно скрывал от матери, а ноги, онемевшие после пятнадцатиминутного бега по снегу, отошли, отогрелись. Правда, позже я их все-таки от­морозил. На катке. Помню, пальцы кололо иголками - ничего не чувствовал. Наутро ноги распухли, ходить было нельзя, и отец повез меня на санках в больницу. Там сказали, что надо отнимать - видно, речь шла о пальцах, - отец меня там не оста­вил, привез домой, сказал матери, чтобы достала гусиного сала. Вот этим салом, раздобытым с большим трудом, мать меня и выходила. А то не играть бы мне в хоккей.

В общем, как теперь мне представляется, наш досуг с само­го раннего детства был вполне спортивным: зимой - лыжи, коньки, летом - плавание. Мы уходили на Оку на целый день. Естественно, что плавать учили друг друга самым варварским способом - бросят тебя подальше, и плыви. Начнешь тонуть -спасут. Со мной поступали точно так же. И, надо сказать, как-то быстро мы обучались плаванию в таких суровых условиях. А по­том уже до посинения гонялись на скорость и на дальность.

Слов нет, в современных бассейнах обучаться безопаснее. Но в нашей тогдашней самостоятельности и бесконтрольно­сти, честное слово, были свои преимущества. Мы сами знали, чего хотели, и сами этого добивались. Я понимаю, что время теперь другое. Но нам надо больше, наверное, считаться с мальчишеской психологией: нельзя надоедать им неусыпным контролем, постоянными замечаниями, бесконечными указа­ниями, что и как делать. Расскажу еще об одном «виде спорта», характерном для нас, послевоенных мальчишек. Мы часто, если не сказать каждый день, дрались. Кулаками мы разрешали все конфликты. Может, это и не очень хорошо, но это факт нашей биографии, характерная особенность нашего поколения, и мимо этого не пройдешь.

Я, например, постоянно дрался с Сашей Васяевым, которого все звали Вася. Он был с одних щитков - у Моторного пере­улка, я - с других. Вероятно, мы делили между собой «власть»: решали, кто сильнее - наши щитки или их. В зависимости от того, кто победил сегодня, мальчишки слушались его или меня. Конечно, это был вопрос лидерства. Как же мальчишкам без лидера? Позднее мы с ним подружились. И сейчас изредка встречаемся, вспоминаем с улыбкой то время. Теперь Саша -инженер-строитель, стал недавно заместителем управляющего строительным трестом.

Выходит, вырастают неплохими людьми не только пай-мальчики. Не всегда так уж страшны мальчишеские драки. Все-таки есть в них выход энергии, запасы которой в детском возрасте недооцениваются взрослыми. Другое дело - куда на­править эту энергию.

Что же касается школы, уроков... Тут мои эмоции были ни постоянном минусе. И чем дальше, тем больше. К четвертому классу я едва досиживал до третьего-четвертого урока. Больше терпения не хватало. Меня убивала скука. А интереса для себя я почему-то не находил, хотя, бывало, и старался. Пытался, как примерные ученики, каждый день учить уроки, но тщетно. Ходил и кружки, в автозаводский Дом пионеров - в авиамодельный, судостроительный. Но и это благое намерение испарилось, как только я сделал себе примитивную хоккейную клюшку. Мы играли тогда в хоккей с мячом, а про хоккей с шайбой и не слыхивали.

Возможно, это непедагогично - рассказывать о своей нерадивости к учению. Но, во-первых, я об этом очень по­жалел позже, догоняя упущенное время, что всегда труд­но, если не сказать - невозможно. Во-вторых... Так было, и я считаю, что лучше честно сказать об этом.

Современным мальчишкам можно только позавидовать: многочисленные секции, детско-юношеские спортивные школы, спортивные школы-интернаты, где спорт и учеба «равноправны». Но об этом я еще расскажу - судьба вос­полнила пробел и предоставила мне возможность работать в течение нескольких лет в подобной школе.

А пока - еще об одном, очень продолжительном, детском увлечении.

Однажды на Канавинском базаре я увидел голубей. То есть увидел, как их продают. У нас в щитках у некоторых взрослых ребят были голубятни с ручными голубями, кото­рые всегда возвращались к хозяину. Какой интерес в этом занятии - гонять голубей, - я понял потом, а тогда мне за­хотелось купить их. Стоили они довольно дорого, поэтому сначала надо было придумать, как раздобыть денег. Через какое-то время такая возможность представилась: я увидел, как возле школы - там был дровяной склад - мужики пилили дрова. План созрел у меня быстро - надо напроситься к ним в помощники и заработать нужную сумму. Дрова пилить я умел, даже любил.

Наверное, это были первые заработанные собственным трудом деньги. Пусть они были потрачены на развлечение, на голубей. Но что характерно? У меня ведь даже мысли не возникло просить деньги у матери.

Перед тем как купить голубей, я сам построил голубятню. Узнал, как нужно ухаживать за голубями, чем их кормить. Немного позднее это стало повальным увлечением мальчи­шек, во всяком случае у нас, на Автозаводе. Учителя видели в этом причину всех бед - учится плохо, потому что «голубей гоняет». Но это было явной педагогической ошибкой. Я до сих пор уверен, что содержание голубей - занятие вполне достойное для ребят, во всяком случае оно дает больше уму и сердцу, чем фланирование по улицам или многочасовое сидение у телевизоров.

...Весной и летом я вставал рано, часов в пять, и бежал к сараям, забирался на свою голубятню. Голуби уже ждали меня, урчали довольно, когда я открывал двери и выпускал их. Хорошо было сидеть на крыше солнечным утром, смотреть, как резвятся в голубом небе твои голуби. Поманишь их, они гут же прилетят, поклюют с ладони хлебных крошек, ходят вокруг, «разговаривают»...

Голуби жили у меня много лет. Только когда начал играть в команде мастеров, я отдал их соседским мальчишкам. Для меня началась жизнь в строгом режиме - работа, учеба, спорт, Словом, взрослая жизнь, а голуби остались в детстве.

Эти вот несколько лет между беззаботным детством и тем, когда я сделал выбор в жизни, были для меня годами подхода к с! юрту и первого с ним знакомства.

К сожалению, знакомство не всегда начиналось с «парад­ного входа»...

Вот, к примеру, история моей первой хоккейной клюшки.

Мы не имели никакого понятия о том, что такое хоккей с шайбой. Узнали об этом, когда на Автозаводе построили свой стадион. Это было в 1952 году. Мы регулярно приходили на стадион и наблюдали - через забор, разумеется, - трени­ровки хоккеистов. Как будто бы нам этот хоккей понравился. Надо было попробовать поиграть в него.

Я надеюсь, читателю понятно, что я имею в виду нас, маль­чишек, совершенно не организованных ни в дворовые команды, ни в спортивные секции. У нас не было ни тренера, ни вос­питателя, который мог бы что-то рассказать, чему-то научить. До всего мы доходили своим умом. Так вот. Прежде всего, как казалось, нам необходима настоящая хоккейная клюшка. Хотя бы одна, для образца. Остальные мы сделаем сами. И однажды, наблюдая за тренировкой, мы увидели, что на воротах лежат запасные клюшки. Я тихонько подкрался со стороны восточной трибуны, цоп клюшку - и бежать. Погоня меня не настигла -я вмиг взбежал наверх и перемахнул через забор.

...У каждого из нас были ледянки - так назывались шайбы, которые делали из срезанных каблуков. А клюшка - одна на все щитки. Сколько она нам служила! Мы играли ею все по очереди, ломали, клеили, плели-переплетали, в общем, очень ее берегли. О том, чтобы у каждого было по клюшке, мы тогда даже не мечтали.

А вот коньки с ботинками - тоже редкость по тем време­нам - я долго и настойчиво клянчил у родителей. Отец сначала не соглашался покупать такую дорогую вещь. Он приклепал мне старые коньки к изношенным, вовсе не спортивным ботинкам. Это было куда лучше, чем коньки на валенках. Но я от отца не отступался, чувствовал: еще немного нажать, и он сдастся. Я регулярно бегал в большой магазин «Культтовары», который открылся в новом доме, и смотрел, какие размеры ботинок и коньков там продаются. Однажды, в день отцовской по­лучки, я увидел, что в магазине есть ботинки моего размера. Видно, отец понял, насколько для меня это важно. И когда он приклепал коньки к новым ботинкам, я почувствовал себя окрыленным. Позднее появились новые, недоступные нам коньки: так называемые канадские хоккейные, или «канады».

Мы в подражание старательно загибали лезвия своих коньков, стачивали у них зады. При этом иногда безнадежно портили коньки. Эксперимент обходился дорого.

Это были уже последние всплески нашей спортивной само­деятельности. Вскоре мы познакомились с настоящим спортом и... заболели им.

Как оказалось, на всю жизнь.

Впервые на настоящий стадион я попал случайно. Как-то увидел, что народ валом валит на стадион, пошел вместе с толпой. Ни денег, ни билета у меня, конечно, не было. Путь через забор был для меня обычен. На Центральном стадионе в тот день играли команды футболистов-мастеров.

До сих пор я не говорил о футболе, но, по-моему, и так ясно: он был для нас «видом спорта номер один», и с ранней весны до поздней осени мы только и знали, что гонять мяч -пустырей тогда хватало. Как ни странно, но до 52-го года - до четырнадцати лет - я не видел настоящего футбола, не знал имен Боброва, Гринина, Федотова... Слышал только про Ивана Коровина, пацаны говорили, что у него удар страшный: когда он бьет пенальти, вратарь вместе с мячом в сетку влетает. Ну, думал, вот это сила, научиться бы так, как он.

Так вот, проник я впервые на футбольный стадион, и зрелище, которое я увидел, меня потрясло: огромное поле, трибуны, которые мне показались тогда грандиозными, и пароду - тьма. Я понял, что мне страшно повезло - попал на большой праздник. Но сама игра и азарт трибун увлекли меня еще больше. После игр заводского чемпионата, которые тоже мне казались образцом футбола, это было какое-то чудо. А вратарь... Казалось немыслимым, какие он брал мячи. Позже я узнал, что это был Николай Пучков.

Мог ли я тогда подумать, что наши судьбы пересекутся?

Я ушел со стадиона ошарашенный. Вот, оказывается, что такое спорт. А мы со своим жалким футболом - это так... Совсем другое... Конечно, я уже видел себя на поле, в форме, при огромном количестве народа... Но то были тайные, почти постыдные мечты, которые можно приравнять к фантастике. Это было совершенно неосуществимо, а потому глупо и смешно.

И вот именно тогда, когда меня поразило видение настоящего спорта, один товарищ мне сказал, что в спортзале стадиона будут записывать в футбольную секцию.

Мы пришли туда задолго до назначенного срока. Казалось, если прийти позже, надежда и мечта уйдут навсегда. Мальчишек набралось довольно много, человек сорок - пятьдесят. Все ждали тренера. Вскоре он пришел. Это был Салаков Геннадий Иванович, он потом преподавал физкультуру в нашей школе, да и в секциях я потом долго с ним занимался. Геннадий Иванович сказал, что возьмет ребят 38-го и 39-го годов рождения, остальные могут быть свободны. Потом бросил мяч и заставил всех по очереди «бить по воротам». Ну, думаю, это для меня пустяк. С правой дал - кое-как получилось.

- Ну а с левой попробуй! - сказал Салаков.

С левой вообще ничего не вышло. Я бы еще раз попробовал, но он уже бросил мяч другому. В секцию меня не взяли. И приятеля моего тоже.

Салаков сказал, что на тренировку надо приходить по вторникам, четвергам и субботам, в шесть часов вечера, пусть, мол, приходят те, кого он отобрал...

На первую тренировку я приехал. Сорок пять минут на трамвае ехал и думал: выгонит или нет? Никого из ребят я не знал, в случае чего и заступиться за меня некому. Но все-таки рискнул. Разделся, встал в строй. Геннадий Иванович начал перекличку по списку. Меня в списке, само собой, не оказалось.

Ну вот, думаю, как он сейчас вспомнит меня да как закричит: «А кто это с левой по мячу не попал?»

Но все обошлось. Видно, не все пришли, группа была небольшая, и тренер оставил меня. Я перевел дух и стал старательно тренироваться - впервые в своей жизни. До этого я и не знал, что такое тренировка.

Сначала была разминка. Потом мы бегали, прыгали и под конец немного поиграли с мячом. Никакого футбола и близко не было. Но мы занимались в зале, где тренировались мастера - футбольная команда «Торпедо» играла тогда в классе «Б», -и сама эта мысль не позволяла даже усомниться в необходимости и правильности именно такой тренировки.

В конце занятия Геннадий Иванович записал меня в свой список и сказал:

- Приходи, но учти, дисциплина строгая, пропустишь два раза - гуляй дальше.

Я не пропустил ни одной тренировки.

Всю зиму мы тренировались в зале. А весной перешли на футбольное поле возле Комсомольской проходной. Здесь уже начался футбол. В общем-то новый для меня футбол, более строгий и осмысленный. И хотя я тренировался очень старательно, почему-то был уверен, что форму мне не дадут - все-таки я был маленьким, думал, и формы-то, наверное, на меня не найдется. Но подобрали мне и бутсы, и майку, и трусы, и гетры. Я был горд. Я был готов прямо в форме по городу бегать на тренировки. И уж, конечно, я в ней ходил на уроки физкультуры. Не знаю, поймут ли меня нынешние мальчишки? Для них простая спортивная форма не имеет никакой цены. Разве вот адидасовская... А в то время одноклассники смотрели на меня, как будто я был отмечен печатью спортивного избранника.

Словом, лето в Николаевке я провел вполне содержательно.

Как только вернулся домой - помню, была последняя суббота августа, - сразу же к ребятам в футбольную команду. Как наши дела, продолжаются ли игры чемпионата города? Оказалось, что завтра очередная игра. Я, конечно, не думал, что тренер меня поставит на игру, но на всякий случай форму захватил. Геннадий Иванович меня спросил:

- Что делал летом? - Конечно, он имел в виду, тренировался ли я. И когда узнал, что тренировался каждый день, сказал:

- Ну, раздевайся!

Как я был благодарен тренеру за то, что поверил мне и разрешил играть. К тому времени я уж, кажется, понял, что спорт, игра - это моя стихия. Не то что понял и осознал - нет, наверное, просто ощущал это, стремился к игре постоянно, очень увлекался и чувствовал необычную уверенность в себе.

В конце концов, как я уже говорил, мы заняли первое место. Я получил приз - библиотечку из пяти книжек.

Это был мой первый спортивный приз.

Позже, в ноябре, на городском стадионе «Динамо» мы играли на кубок. Было уже довольно холодно, а в середине игры вдруг повалил снег... Футбольный мяч - как снежный ком. Эту игру мы тоже выиграли.

Вот таким триумфальным оказался мой первый спортивный сезон. За тот год я уже привязался к спорту.

После футбольного сезона тренеры стали набирать хоккейную команду. Тогда считалось естественным, что если ты летом играешь в футбол, то зимой переключаешься на хоккей. Хоккейным тренером был тот же Геннадий Иванович Салаков. Желающих играть в хоккей было много, но мы считали, что нас, как уже зарекомендовавших себя в команде, возьмут «вне конкурса».

К тому времени я уже представлял себе, что такое хоккей с шайбой, даже видел одну игру команды мастеров «Торпедо» с командой московского «Динамо» на Кубок РСФСР. Это была первая игра, на которой я присутствовал, так сказать, как законный зритель, по праву занимающий свое место на трибуне. До этого, как я уже говорил, на стадион проникал в основном через забор. А тут нас, как команду - обладательницу Кубка города, пропустили бесплатно, хотя желающих посмотреть матч было много.

Хоккей мне очень понравился. Опять-таки эта игра не шла ни в какое сравнение с той, в которую мы играли во дворе. Как говорят, лучшее - враг хорошего. О том, чтобы теперь играть в примитивную дворовую игру, не могло быть и речи. Запомнил, что в воротах стоял Сергей Курицын. В стеганых ватных штанах, в фуфайке. Нет, на его место я себя даже мысленно не ставил. Вратарь казался мне статичной фигурой. А я мечтал играть в поле, быть все время в действии.

Эту мечту мне удалось осуществить... когда я оставил большой хоккей: по сей день каждое воскресенье в семь утра мы играем на старом торпедовском поле, и я - левый крайний. В воротах не стою никогда.

Торпедовцы, к нашему большому удовольствию, тот матч выиграли. Все игроки выехали на лед, капитану вручили кубок, а всем остальным - грамоты и призы. Меня потрясло, что в качестве призов хоккеистам подарили охотничьи ружья. Для нас, мальчишек, это был предмет зависти. Вот, думал, как здорово! А может, и я когда-нибудь такой приз завоюю? Дело тут, конечно, не в меркантильности, - именно охотничье ружье было тайной моей мечтой. Я очень любил рыбачить, а об охоте с ружьем мечтал как о чем-то совершенно недоступном.

...Так вот, Салаков стал набирать хоккейную команду. Надо было пробежать «на скорость» на коньках и сделать несколько бросков шайбы - какова точность и сила броска. Видно, я уж слишком заважничал от своих спортивных успехов. Думал, умею кататься и шайбу кидать: во дворе-то я выделялся среди своих сверстников. Да и футбольное знакомство с тренером должно было помочь.

Но не помогло. Не взял меня Геннадий Иванович в команду. Видно, совсем плохо у меня получалось. Цепляясь за последнюю надежду попасть в команду, я ему говорю:

- Может, я в воротах попробую?

- Что ж, - говорит, - вставай.

Но и тут ничего у меня не получилось. Из всей нашей футбольной команды Геннадий Иванович взял одного только Левку Остроумова. «Вот так "вне конкурса"!» - подумал я. И решил, что буду ждать еще год. В этот раз не взяли - в следующий возьмут.

На самом деле, как я понял позднее, все объяснялось просто: в хоккейную команду набирались ребята постарше и покрупней. Я же продолжал оставаться даже среди своих сверстников самым маленьким. Оставалось надеяться, что еще подрасту. А пока необходимо продолжать тренировки в футбольной секции.

Но интерес к футболу у меня сильно поубавился. Да и играла наша команда значительно хуже - мы заняли в первенстве города четвертое или пятое место. Правда, меня взяли в сборную города, и я впервые был на спортивном сборе, которым руководил известный тогда тренер Ливерий Андреевич Носков. Год не прошел для меня бесполезно, я уже как-то вошел в спортивный режим. И с большим нетерпением ждал осени, когда придет хоккейная пора.

На этот раз командой занялся тренер Николай Иванович Дунаев. Именно его я считаю своим первым настоящим тренером в хоккее.

А дело было так. Конкурс на полевого игрока я снова не прошел. И, как утопающий хватается за соломинку, я ухватился за последнюю возможность попасть в команду- вновь предложил испытать меня в воротах. Этот шанс был мне предоставлен. Наверное, я очень старательно отбивал шайбы, которые посыпались на меня в тот раз. За прошедшую зиму я кое-чему научился во дворе, то и дело вставал в ворота, правда, без коньков, в валенках. Я уже испытал боль от попадания шайбы. Уже научился немного защищаться от этой боли: запихивал в валенки негодные книжки, получались своеобразные щитки. Но, главное, я понял: в воротах стоять не каждый хочет, потому что когда в тебя бросают шайбой, бывает больно. В общем, тут нужна смелость. И еще - терпение. Терпеть боль я умел, это точно. Я уже много раз себя испытывал.

Не знаю, разгадал ли Николай Иванович мое страстное стремление попасть в команду. Но только с тех пор я вратарь.

С каким торжеством шел я на склад получать по отцовскому паспорту хоккейную - вратарскую - амуницию. Получил коньки, щитки, два «блина» на перчатки. Ловушек тогда не было, играли без них.

На тренировки я ходил аккуратно и тренировался с удовольствием, хотя «стоять» меня не учил никто. Просто били по воротам. Я старался не пропускать игр «Торпедо» и все время смотрел, как стоит Курицын. Но поймать момент, когда он отбивает или ловит шайбу, не всегда удавалось - ведь это не на замедленной видеопленке, поэтому секреты вратарского дела оставались для меня за семью печатями.

Отлично помню первый матч с командой завода «Красная Этна». Мне забили четыре шайбы. Первую пропустил, потому что испугался и поднял клюшку, чтобы защитить лицо. А защищать надо было ворота.

Научиться себя не щадить - вот в чем, наверное, секрет вратарского мастерства. Но это я понял не сразу.

Матч с «Красной Этной» мы выиграли. Дунаев одобрительно отозвался о моей игре. Спросил:

- Ну как, нравится тебе в воротах стоять?

- Нравится, - говорю.

- Значит, будешь вратарем?

- Буду!


В тот первый свой вратарский сезон получил я первую довольно серьезную травму: шайба попала мне в лоб, чуть выше глаза. Прямо со стадиона меня увезли в больницу. Там наложили швы, забинтовали голову и отпустили домой. Говорят, скажи, мол, спасибо, что не в глаз! Мать как увидела меня - заохала, запричитала. А отец как стукнет кулаком по столу:

- В чем дело, говори!

Я рассказал. Мама как будто бы еще сильнее испугалась:

- Ох, убьют тебя этим хоккеем! Не пущу больше!

А отец сразу успокоился: ' -

- Не убьют, - говорит, - дураком если не будет. Пусть играет.

Сколько потом было этих травм. Все лицо штопано-перештопано. Руки-ноги не в счет. Уж чего-чего, а боли я натерпелся. И это заставляло соображать, изобретать себе какие-то приспособления, усовершенствования. Почти сразу же я стал пытаться ловить шайбу крагой, которую надевал на левую руку, - так мне было удобней, в правой я держал клюшку; Тыльная сторона краги от удара все-таки защищена, а ловить ладонью - сильный удар иной раз случается, больно. Я нашил на ладонь фетр - несколько слоев - и прочно, и не так больно. Или ловушки эти. Специально ездил на кожга-лантерейную фабрику, и долго мы там с инженером обсуждали, как лучше ее сконструировать, чтобы действительно ловушкой была.

Но это уже было позже, когда стал играть в команде мастеров. Пока же я играл за юношей. Но в команде утвердился прочно. Для меня это было важно - надо было как-то решать вопрос со шкцлой. Дело в том, что для себя я решил пойти на завод.

Начался учебный год. Отец настаивал, чтобы я учился, хотя бы седьмой класс окончил. Я начал было ходить в школу, но, глядя на своих сверстников, которые постоянно прогуливали уроки, и сам стал прогуливать. Удивительное дело - мальчишеская солидарность! Наверное, я мог бы заставить себя сидеть на уроках. Но, как теперь говорят, это было «непрестижно» для нашей компании. Только маменькины сынки и «зубрилы» тихо сидели на уроках и примерно поднимали руку. Зато они пищали от легкой затрещины и бежали жаловаться после каждого щелчка по лбу. За что их уважать? Мы чувствовали себя гораздо взрослее многих своих одноклассников.

В общем, когда отец стал распекать меня за прогулы, я сказал, что в школу больше не пойду, пусть устраивает меня на завод. В то время четырнадцати-пятнадцатилетние ребята работали. И таких было немало, особенно среди тех, у кого на фронте погибли отцы. Семье помогали. У меня такой необходимости не было, отец всегда говорил, мол, прокормлю, одену, обую -учись! Но я слишком стремился к самостоятельности,

К тому же и деньги понадобились. Просить у родителей мне становилось стыдно. Добывать, как некоторые, каким-то мелким обманом, хитростями определенно не хотелось.

Я считал, что лучше зарабатывать - «рабочая косточка» сыграла свою роль. Занятия спортом тоже, безусловно, уберегли меня от участи многих моих сверстников - стать уличным шалопаем, а то и преступником.

Я пообещал отцу, что поступлю в вечернюю школу, и он

сдался.


- Хорошо, - говорит, - пойдем в отдел кадров.

Так началась моя трудовая биография.

В отделе кадров было очень много народу. «Все хотят на завод» , - подумал я с опасением, что меня не возьмут. Но отец был настроен очень спокойно, здоровался с людьми. Значит, его тут знали и мне нечего опасаться. Действительно, отец скоро вышел из кабинета, куда он отнес мои документы, и сказал:

- Пошли.


Мне подобрали работу по возрасту и оформили рабочий пропуск. Через два дня мы шагали с отцом в инструментально-штамповый корпус.

Завод поразил меня гигантскими размерами. Это целый город, с улицами, перекрестками, со своим транспортом, даже железная дорога тут была. И огромные, бесконечно длинные корпуса. Много газонов, аллей, попадались даже, как в парке, беседки и скамеечки для отдыха.

Ну а уж когда мы пришли в цех, я только и сказал:

- Вот это да!

Мои представления о нашем автозаводе, рядом с которым мы жили, где работали родители, не шли ни в какое сравнение с тем, что я увидел. Ряды станков тянулись до горизонта. Это

было грандиозно.

Позднее я увидел и сборочные цехи, и главный конвейер, где плыли автомобили марки «Победа», постепенно обрастая деталями, и, сверкающие, выезжали своим ходом.

Завод навсегда покорил меня своей мощью и четким ритмом. Он был и остался для меня олицетворением человеческого труда. И навсегда, как и для тысяч других рабочих и служащих, заводской коллектив стал родным. Где бы я ни был, я гордился, что принадлежу к славной семье автозаводцев, хотя никогда не говорил об этом. Я всегда чувствовал завод как свой тыл, как свой дом, куда я вернусь отовсюду и где всегда для меня найдется место. Поэтому и не страшны мне были превратности спортивной судьбы. И я рад, что не изменил своему автозаводу, хотя искушения были.

В инструментально-штамповом корпусе работал наш земляк, из-под Камышина, который и сагитировал отца приехать на строительство автозавода, большой мастер, фрезеровщик дядя Ваня. Я уже говорил о нем. Он хотел взять меня в ученики, но опять подвел мой маленький рост: фрезерные станки большие, мне до них не дотянуться! Посоветовались, говорят, давай к строгальному поставим. Но токарный станок мне понравился больше. Тут же выяснилось, что требуется ученик токаря-револьверщика в крепежный цех. Туда меня и определили.

Моим учителем был Сергей, молодой парень, лет двадцати с небольшим. Сначала я только убирал стружку и поливал станок эмульсией. Бегал на склад за резцами. И смотрел подолгу, как Сергей работает. Он показывал мне, как надо закреплять деталь, как держать резец. И наконец доверил точить втулку для штампа. Я вроде все понял, что и как надо делать. С большим старанием сделал несколько штук. Здорово получилось - мне понравилось. Но оказалось, что я их запорол.

Много я тогда деталей и резцов испортил! Хватил со мной горя Сергей: акты составлять, терпеть из-за меня вычеты из зарплаты.

- Да не торопись ты! - твердил он мне. А как не торопиться хочется сделать побольше, не отстать от учителя. Вроде бы все я делаю так же, как он. Но у него получается и медленно, и много, и хорошо, а у меня - суетливо, мало и плохо. Я тогда впервые задумался: как настоящий мастер умеет работать?

В чем его умение заключается? Можно ли этому мастерству научиться? А про себя решил, что научусь обязательно.

Первую свою ученическую получку всю до копейки принес домой, положил на стол. Отец всегда так делал. Мать почему-то грустно сказала:

- Вот и младший уже работником стал...

Месяца через два дали мне свой станок. И хоть не все еще шло гладко - резцы ломались часто, я бегал по цехам в поисках использованных и приносил их Сергею, он мне затачивал, -я постепенно привыкал и к станку, и к работе. Чувствовал, что становлюсь как-то ловчее. Дело пошло легче.

Полгода проходил я в учениках, потом здесь же, в цехе, окончил школу токарей - там нас теоретически подковали, чтобы мы лучше разбирались в станке, в принципах его работы. Должен сказать, что в этой «школе» мне было интересно учиться. Потому что, наверное, видел, куда и как эти знания нужно приложить. И присвоили мне третий разряд. Стал я полноправным рабочим, хотя до шестнадцати лет и работал неполный рабочий день. ч

Конечно, весь свой досуг я теперь с легким сердцем, как бы на законных основаниях, посвящал спорту. Наш цех крупной штамповки был, кстати, очень спортивным. Достаточно сказать, что отсюда в большой спорт пришли такие известные спортсмены и тренеры, как Лев Халаичев, известные в стране велогонщики Александр Ючков и Федор Тараканов, заслуженный тренер СССР по лыжам Александр Ершов, воспитавший нашу олимпийскую чемпионку Алевтину Олюнину. В корпусе были две хоккейные

команды - ИШК-1 и ИШК-2. Я играл во второй. В первенстве завода мы занимали третье место, а первое - ИШК-1.

На тренировки я теперь ходил почти каждый день. Когда работал в первую смену, спокойно успевал на вечернюю тренировку. А вот когда во вторую - приходилось своевольничать и нарушать трудовую дисциплину. Но не мог же я пропускать целую неделю тренировок. Я делал так: час обеденного перерыва плюс еще два часа - туда и обратно бегом - и около девяти вечера я снова на рабочем месте.

- Где ты был? - сурово спрашивал меня мастер Сметанин. -

Смотри, докладную напишу!

Я уговаривал его не писать докладную, заверяя, что отработаю эти два часа после смены. Говорил, что не мог пропустить тренировку, потому что предстоит важная встреча.

- Ладно, - говорил он примирительно, - только смотри от

работай - проверю!

Я всегда честно отрабатывал прогулянные часы. Все уже на работу идут в утреннюю смену, а я - с работы. А потом и Сметанин, и сам начальник цеха Лазарев, -хоть и строгими были людьми, но добрыми и справедливыми, - на мои вечерние отлучки для тренировок смотрели с пониманием, не принимали «административных мер».

Все это помогало мне расти как спортсмену: я набирал силу, креп физически и чувствовал себя увереннее в воротах.

КОМАНДА МОЛОДОСТИ НАШЕЙ

«Торпедо»...

Тогда, в середине пятидесятых, все автозаводские мальчишки произносили это слово с благоговением и завистью. И каждый, уверен, в душе мечтал надеть свитер с буквой «Т» на груди. Я тоже мечтал.

Вначале поставил перед собой цель попасть в команду мастеров. Потом, естественно, мечтал нацепить на лацкан пиджака такой почетный по тем временам значок «Мастер спорта». Дальше... Нет, не буду торопиться и торопить время. О сборной я тогда не думал...

Все мы, кто выступал за юношескую команду завода, болели за торпедовцев. А они нас не особенно радовали. Но зато мы увидели на горьковском льду наших самых первых чемпионов мира. Они тогда выступали за ЦСК МО, за московские команды «Динамо» и «Крылья Советов», «Торпедо» же заняло последнюю строку в итоговом протоколе чемпионата СССР 1954-1955 годов. И только счастливое для неудачников решение о расширении числа команд в классе «А» сохранило за горьковчанами место в группе сильнейших. Это же и послужило для них своеобразным стимулом улучшения игры.

Как раз в то время в команде появился новый тренер -Дмитрий Николаевич Богинов. Он приехал из Ленинграда и принялся за работу засучив рукава. Нам известно было, что до этого Богинов тренировал юношескую сборную Ленинграда по хоккею и что за год до его прихода в «Торпедо», на турнире в Горьком, наша юношеская команда обыграла ленинградцев с разгромным счетом - 20:1! Потом, много позже, мы узнали, что этот результат и сыграл чуть ли не решающую роль в решении Богинова приехать именно в Горький, хотя были и другие предложения. Дмитрий Николаевич смог угадать в нас, совсем еще мальчишках, будущих мастеров.

Наверное, в нас действительно было много энергии и задора: в отличие от своих старших собратьев по «Торпедо» мы под руководством Николая Ивановича Дунаева выиграли Кубок города, и нас допустили к розыгрышу Кубка РСФСР. И хотя в этой борьбе команде противостояли соперники более старшего возраста, это не помешало нам пробиться в финал. 11а пути к нему мы обыграли команды Кирова, Воронежа, Пензы, подмосковного Тушина. Решающий матч с новосибирцами прошел на нейтральном поле - в Омске.

Нелегко нам пришлось. В начале третьего периода проигрывали - 2:4. Но до конца основного времени матча Халаичев и Орлов сравняли счет, а в дополнительное время Сахаровский забросил решающую шайбу. Это была, по сути дела, первая моя большая победа. Моя и моих товарищей, с которыми я потом прожил в хоккее, большом хоккее, без малого двадцать лет.

И первый приз мне запомнился - «Золотая рыбка», авторучка и карандаш в комплекте. Тогда такие наборы были очень модными. Я тайно гордился, что сумел поймать свою «золотую рыбку».

По дороге домой - путь до Горького из Омска неблизкий -мы неожиданно растерялись. Я оказался в Москве без денег и без билета. Счастливый случай свел меня на Курском вокзале с торпедовскими мастерами хоккея. Они возвращались домой после календарной игры. Я упросил взять меня с собой. Определили меня на третьей полке, «зайцем». И чай мне туда подавали, бутерброды какие-то. Так произошло мое первое непосредственное знакомство с Дмитрием Николаевичем Богиновым.

На заводе нашу команду встретили с почетом, особенно в инструментально-штамповом - в команде было много парней оттуда. Когда узнали, что нас допустили к играм на Кубок СССР, а нашим соперником жребий определил горьковское «Торпедо», наша популярность стала расти прямо на глазах.

- Как сыграете с мастерами? - спрашивали нас на каждом

шагу.


Ну я и сказал кому-то, наверное, чтобы обнадежить своих болельщиков:

- Я две пропущу, но не больше.

И точно: две пропустил. Мы обыграли «Торпедо» - 3:2. Хотя у них в воротах стоял Сергей Иванович Курицын. Я против него играл. Еще за день до матча для меня это казалось немыслимым.

Публика неистовствовала. Да и мы сами несколько опешили от этой победы. В раздевалку пришел Богинов, поздравил нас. Но от волнения я так и не понял, что он говорил.

Следующая встреча в розыгрыше Кубка была с Воскресенским «Химиком». Теперь уж все ожидали, что мы и «Химик» обыграем. Мы повели в первом периоде - 2:0. Но на этом весь наш запал, видно, и вышел, как пар. А мастерства, выносливости не хватило. Мы проиграли - 2:6. К нашему удивлению, нас не пожурили. Кажется, нами даже были довольны. Потому что именно после этой игры мы услышали, что Сахаровского, Халаичева, Орлова и меня берут на сбор в команду мастеров. Ребята и раньше как-то были на сборе с «Торпедо». А я? Я боялся до поры поверить в это - а вдруг не возьмут? Настраивал себя на худшее: у Курицына ведь уже есть дублер - Юра Максимов... Разве он что-нибудь вытворил? Я терпеливо ждал целый месяц. Потом кто-то из ребят мне говорит, ходи, мол, на тренировки «Торпедо».

В свободное время я стал исправно приходить на все тренировки команды мастеров, но ни разу мне никто не предложил переодеться и выйти на лед. А сам я не лез, не в моем характере напрашиваться.

Как-то на одной из тренировок у торпедовцев кончилась изоляционная лента, которой хоккеисты обматывают клюшки. Я и предложил свои услуги - у меня был запас этой ленты. Благо до дома рукой подать. Быстро сбегал, принес. Тут-то меня Богинов и вспомнил. -А, —говорит, - «заяц»! А ты, собственно, кто?

- Вратарь, - отвечаю.

- А почему с нами не тренируешься?

- Да я с удовольствием! - и вмиг слетал домой за формой. Первые тренировки с торпедовскими мастерами помогли мне усвоить одно: это уже совсем другой хоккей. Раньше, наблюдая игру лучших команд страны и отдавая себе отчет, что такая игра недостижима, я как-то и не пытался «примерять» этот уровень на себя. Мелькали полуосознанные мысли - «вот бы так научиться...». Но это казалось настолько неосуществимым, что и не задерживалось в голове.

И вот я тренируюсь с командой мастеров! Само это сознание, наверное, мешало мне в первое время воспринимать все вокруг как реальность. Я думал только об одном: надо стараться, чтобы меня и на сбор взяли.

Предсезонный осенний сбор был у «Торпедо» в октябре в пригороде, называемом Зеленый Город. Это действительно город в лесу, состоящий из домов отдыха, санаториев, пионерских лагерей, принадлежащих предприятиям, профсоюзам. В лесном поселке есть и свой автозаводский «дом». Там мы и жили с командой «Торпедо».

Мой первый настоящий сбор. Перед ним Богинов на собрании команды представил нас, меня и Халаичева. Конечно, он не сказал, что окончательно взял нас в команду. Речь шла только об этом сборе. Но мы понимали, что остальное зависит от нас - сумеем ли мы проявить себя, сумеем ли стать необходимыми команде.

И началось мое «боевое крещение». Утром - часовая зарядка. После завтрака- кросс, 10-15 километров. Курицын впереди, мы за ним. Потом десять раз по стометровке, двадцать - по половине стометровки и тридцать ускорений метров по двадцать пять. Такова была задача-минимум. Я уставал до того, что иной раз обед не съедал - выпью несколько стаканов компота -и в кровать. А вечером еще футбол, баскетбол, волейбол... Желание играть с мастерами было настолько велико, что я старался изо всех сил. Мне казалось, из последних. Но я терпел.

Тут еще надо сказать, что дополнительным допингом была для меня поездка тем же летом в Москву, на Спартакиаду, -с юношеской командой мы ездили. Лужники, Дворец спорта, знаменитые спортсмены, толпы нарядно одетого народа- все это произвело на меня такое?: впечатление, что захватывало дух. Спорт показал мне свою праздничную, красочную сторону, которой я раньше не видел, и это окончательно повлияло на мой выбор. Конечно, я не думал тогда, что буду ходить в этот Дворец, который казался мне чудом! - как к себе домой.

Именно такое отношение к спорту вообще и к Дворцу в Лужниках у меня осталось по сей день.

После сбора команда должна была ехать на первый лед в Челябинск. И вот я с радостью узнаю, что и меня берут с собой. Впервые я на льду с такой командой. Честно говорю: у меня тряслись поджилки и ничего не получалось. Особенно плохо отбивал шайбу справа. Богинов терпеливо со мной занимался, вставал в ворота, показывал мне, какое надо делать движение. И опять все для меня было в диковинку - раньше-то мне никто ничего не показывал, а тут тренер специально со мной занимается.

Через некоторое время должна была состояться товарищеская встреча с командой трубопрокатного завода, и Богинов решил поставить в ворота меня. Но я-то этого не знал, никак не думал, что мне доверят пост в воротах, и поэтому попал впросак.

А дело было так. Когда Богинов давал установку на игру, я, занятый мыслями о предстоящей разминке с командой на стадионе, до отказа заполненном публикой, прослушал, что он сказал, не сомневался, что все равно придется сидеть на скамейке запасных. А тренер, оказывается, вратарем назвал меня. Мы выехали на лед, размялись, поприветствовали команду-соперника. И я уехал на скамейку. Сижу, смотрю, ворота пустые, и Курицын рядом со мной садится. Богинов мне: - Ты что сидишь?

Я в недоумении смотрю на Курицына. Наверное, ему адресованы слова тренера? Он тоже с удивлением смотрит на меня. Богинов, видно, все понял.

- Ну, правильно, правильно, - говорит, - вставай, Сергей Иваныч!

Потом, когда ребята объяснили мне, в чем дело, я очень переживал, страшно себя корил: это надо же суметь пропустить первую игру за команду мастеров! Теперь, думаю, Богинов меня на скамейке запасных сгноит.

Но тренироваться начал еще старательней. Чувствую, коньковая подготовка у меня слабее, чем у других ребят в команде, - стал по вечерам на массовые катанья ходить - отрабатывать скорость, развороты. Ребята в кино идут, а я коньки под мышку - и на каток.

Первая календарная встреча чемпионата страны была в Новосибирске, с местным «Динамо». На площадке во время игры шла какая-то съемка. Юпитерьгсветили прямо в глаза нашему вратарю Курицыну, он страшно нервничал и пропускал одну шайбу за другой. Богинов мне сказал:

- Разогревайся!

Я ушам не поверил: первый матч в праздник, День Конституции? Разминаюсь, а у самого руки-ноги дрожат. Тут наши забили гол, и торпедовский капитан Саша Ермольцев говорит:

- Пусть Курицын достоит.

Затем у Сергея Ивановича сломалась клюшка, и ему отдали мою. А я свою тонко обстругивал, чтобы легче была. Он и ееч сломал, меня заругал. Дали ему какую-то тяжелую. В общем, клюшки меняли, а не вратаря. Так и досидел я эту игру на скамейке, но устал, как будто сам стоял в воротах, - наволновался. Проиграли мы новосибирцам - 5:9. Опять не пришлось мне выйти на лед.

Короче говоря, почти весь свой первый сезон в команде мастеров я только мысленно стоял в воротах. Но, как мне казалось, многое понял за это время.

Однако предстояло понять и постичь еще гораздо больше.

День моей первой игры все-таки наступил. Это было 11 марта 1957 года. День моего рождения. Играли в Горьком против ленинградских армейцев. Такой подарок сделал мне Богинов.

Из той игры в памяти осталось только, что мне впервые бросали буллит. Бросал Бекяшев. Идет, помню, на меня на скорости, делает взмах влево, я - туда. А он переложил клюшку вправо - и в пустой угол ворот влетела шайба. Решающая. Я товда клял себя: думать надо!

Мы проиграли, но Богинов поставил меня и на другую встречу с этой же командой. Видно, не хотел меня битым оставлять. И я был благодарен ему за это.

Из того первого сезона еще очень важным для меня испытанием стала встреча с ЦСКА в Сокольниках. Чем рисковал тренер, решив поставить меня на эту игру? «Торпедо» занимало последнюю строчку в таблице, и проигрыш ничего не менял. Л для меня сыграть против Сологубова, Трегубова, Черепанова была большая честь и ответственный экзамен. Если бы меня сильно «побили» - мог бы я надломиться духом? Думаю, что Богинов верил в меня, потому что, наверное, за сезон уже немного раскусил мой характер. И я - по общей оценке - выстоял. Хотя мы и проиграли - 1:4. Меня поздравляли, даже ребята из ЦСКА говорили: «Здорово стоял ваш новенький!» Сам я об этой игре ничего не помню, стоял как во сне.

Таков был мой первый спортивный сезон, когда, можно сказать, определилась моя дальнейшая судьба: она была связана с хоккеем, с родным клубом «Торпедо». Я понял, что Богинов - серьезный тренер, и раз он специально со мной занимается, значит, вратарь - особая должность в хоккее и место вратаря в команде - особое.

Не буду столь же подробно описывать последующие сезоны - так или иначе, мне придется вернуться к ним, когда я буду рассказывать о своих товарищах и тренерах. Перейду сразу к той счастливой для нашей команды зиме, когда мы завоевали серебряные медали чемпионата страны.

Сейчас, по прошествии стольких лет - четверть века, - кому-то это событие покажется ничего, в общем-то, не значащим для истории советского хоккея. Но я не соглашусь со скептиками. И вот почему.

Советскому хоккею - 40 лет! За эти годы наш вид спорта стал не только любим и почитаем у нас в стране, но и завоевал непререкаемый авторитет в мире. Не хочу приводить все выкладки наших побед - они и так известны. Но за все эти сорок лет лишь однажды немосковская команда поднялась на вторую ступень пьедестала почета в чемпионате страны. И эта команда -горьковское «Торпедо».

Не одно поколение игроков сменилось с той поры, многие клубы штурмовали пьедестал почета. Трижды добивался бронзовых медалей Воскресенский «Химик», становились «бронзовыми» ленинградские армейцы, «Сокол» из Киева и «Трактор» из Челябинска. Большего никто сделать не мог.

В чем же секрет успеха горьковчан? Случай? Везение? Улыбка фортуны?.. Сильным всегда везет. А мы были сильны тогда. Духом, смелостью, молодостью. Наконец, единством цели и товариществом. Наверное, это одна из самых счастливых страниц моей спортивной жизни. Во всяком случае самая безоблачная. Как начинался тот «серебряный» сезон? Как всегда, он начинался в Москве - в других городах в то время не было искусственного льда. Увертюра - приз газеты Напоминаем читателю, что это написано в 1986 году, когда отмечалось 40-летие советского хоккея. «Советский спорт». Интереснейший и очень нужный турнир. Именно тут выясняется после летних каникул, кто есть кто.

Мы выиграли тот турнир. Опять-таки первые из немосковских команд. На предварительном этапе в дополнительное время вырвали победу у команды Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта - 4:3, затем на последней минуте забили решающий гол столичным динамовцам - 2:1. Случай? Допустим. А дальше: в полуфинале повержен «Локомотив» - 6:3, в финале перед нами капитулирует «Спартак» -1:5.

Аркадий Иванович Чернышев, старший тренер динамовцев МОСКВЫ, был откровенен:

  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница