Трактат о похмелье (Tratado sobre la resaca)



страница4/11
Дата24.04.2016
Размер1.81 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11




Классы и подклассы

Как я уже говорил, есть ряд физических, да и психических симптомов, в большей или меньшей степени проявляющихся при всяком похмелье. Большая часть этих симптомов, как правило, дает о себе знать: пробуждаешься с мыслью, что, как говорил великий галл Абраракурсикс, «небо обрушилось на наши головы», что вместо крови в мозгу циркулирует горячий мазут; голова невыносимо болит, во рту пересохло, шейно-затылочные позвонки свело; одолевает холодный пот, удушье, тахикардия, светобоязнь, головокружение, тошнота, рвота, изжога; наваливается депрессия, дурное настроение, ступор, повышенная обидчивость и чувствительность, слабоумие…

Я бы сказал, что эти явления – вроде родовых признаков для всех типов похмелья, общая заводская марка. Но есть еще преобладающая психологическая характеристика, особое поведение, свойственное каждому из нас в похмелье, или, может быть, гипертрофированное проявление некоторых из перечисленных симптомов. Именно это и сообщает индивидуальность, придает неповторимость, отличает одно похмелье от другого и позволяет классифицировать данное состояние.

Другими словами, выделить то, что определяет их принадлежность к конкретному типу.

Наверное, типов и классов похмелья столько, сколько было, есть и будет на этом свете пьющих людей. Без сомнения, каждый индивид привносит в эту столь личную болезнь соль и горечь своего характера, своих призраков и свою преисподнюю, свои неврозы, мерзости и свою идиосинкразию.

При всем при том, можно несколько абстрагироваться и упорядочить весь этот сонм и хаос, бескрайний, как Вавилонская библиотека Борхеса, сведя разные состояния к определенным моделям или классам со специфическими, дифференцирующими характеристиками.

Тип свалившихся на человека мучений зависит от множества факторов: его характера, обмена веществ, возраста, пола, веса, телосложения, цвета кожи, физического состояния, режима питания, степени привлекательности, профессии, экономического и культурного уровня, политической идеологии, развитости интеллекта, вида и качества потребляемого алкоголя, от того, курит ли он, напился натощак или на полный желудок, от метеорологической обстановки, времени года, фазы луны, событий, сопутствовавших пьянке, от компании, в которой он пил, спал ли один или с кем-то, посчастливилось ли при этом вступить в сексуальные отношения, если да, то с законной супругой или с новой знакомой или любовницей, находился он дома или где-то еще, на побережье или в центральной части страны, на родине или за рубежом, на своем континенте или вдали от него, в отпуске или в командировке… И так далее и тому подобное.

Один и тот же человек способен испытывать самые разные виды похмелья, в зависимости от суммы обуславливающих факторов или варьирования некоторых из них. При этом другие индивидуумы, сохраняя верность теме, всю жизнь страдают лишь одним видом этого недуга, не зависимо от того, что они пьют или делают.

Наука о похмелье не относится к разряду точных.

Созвучно своей хаотичной природе, похмелье отличается известной непредсказуемостью и случайностью.

Мне удалось классифицировать некоторые виды похмелья; посвященные этому заметки приведены ниже, в произвольном порядке, дабы не нарушать дух всей моей книги. Многие типы описаны не отдельно, но объединены во взаимодополняющие пары или даже кровосмесительные трио. Другие существуют изолированно и не имеют ничего общего с прочими зловонными чудовищами.

Итак, открываем перечень.






Разрушительное похмелье

Классическое, земное, последнее.


Из-за своей колоссальности достойно возглавить список.

Обладает силой стихии.

Похмельная Ниагара.

Цунами, бесчинствующее в организме.

Этот вид похмелья не оставляет надежды на спасение.

Особые психологические характеристики отсутствуют: физические страдания так ужасны, что уж не до психологии.

Обычно поражает лиц после сорока.

Чаще встречается у женщин, чем у мужчин, поскольку женский организм хуже перерабатывает алкоголь.

Подняться с кровати вынуждают только приступы рвоты и мучительные, как при дизентерии, позывы кишечника (см. эсхатологическое похмелье).

Сил не хватает даже на то, чтобы поплакать над своей горькой долей.

Не найти утешения и в мастурбации: приходится рачительно беречь жалкие остатки энергии.

Если в это самое время разразилось стихийное бедствие, не пытайся спастись – да и зачем? – твоя личная катастрофа уже произошла.

Пить побольше воды, можно позволить себе сыворотку внутривенно – и больше ничего.

Этот тип похмелья порождает наибольшее количество столь же драматических, сколь и заезженных – и всегда напрасных – обещаний: «Если выживу, никогда больше не буду пить, клянусь!»

Обычная причина недуга – безудержное поглощение отвратительных сладких напитков, вроде «Куантро», «Ликера 43», «Шартреза», «Бенедиктина», анисовой, жуткого апельсинового ликера «Карпи». Таким образом, прослеживается поэтическая идея возмездия, справедливой кары за употребление внутрь всякого дерьма.

Неприятные последствия усугубляются или удваиваются, если суровое похмелье плавно перетекает в ударный запой.

Да, вот еще одна возможная причина: ты начисто лишен обоняния и тебя отравили некачественной сивухой, настолько скверной, что после нее даже стаканы воняли тухлой рыбой, а изготовителя следовало бы отправить на галеры.

Лучшее известное мне описание разрушительного похмелья дано в знаменитой повести Тома Вулфа «Костер иллюзий»:

«Взорвавшийся телефон разбудил Питера Фоллоу, спавшего внутри лишенного скорлупы яйца, сохранявшего целостность лишь благодаря тонкой полупрозрачной пленочке-сумке. А-а! Это яйцо в тонкой пленке оказалось его головой, правой стороной лежавшей на подушке. Желток был тяжелее ртути, но переливался, как ртуть, и давил на правый висок, и правый глаз, и на правое ухо. Если он попытается приподняться, чтобы снять трубку, этот желток, эта ртуть, эта ядовитая масса всколыхнется, закружится и, в конце концов, просто порвет непрочную пленку, и его мозг вытечет из головы».

Обычно такое похмелье продолжается два дня.






Гневливое похмелье (Ira teneatis)

«Irа furor brevis est» – «Вспышка гнева быстротечна», утверждал Гораций. Однако озлобленность с бодуна может носить затяжной характер, но главное даже не продолжительность, а интенсивность и разрушительная сила похмельного гнева. Для безумных психопатов в состоянии похмелья гнев – обычное явление, но такая реакция часто встречается и у относительно нормальных людей. Поэтому мы считаем, что было бы неоправданным упрощением считать озлобленность просто подтипом психопатического похмелья.

Гневливое похмелье обманчиво и бессимптомно. Порой кажется, что пациент спокойно и смиренно терпит неудобство засевшего в голове гвоздя, и, вроде бы, пребывает в относительно (но только относительно) хорошем настроении – при этом, даже сам больной вполне уверен в таком положении вещей. Не забывайте, что за исключением смешливого похмелья, все остальные виды этого недуга надолго, вплоть до исцеления, вызывают угнетенное состояние духа. Однако любое оскорбление, насмешка, обида, попытка наступить на мозоль или какой другой чувствительный орган, независимо от силы и калибра перечисленных воздействий, провоцируют моментальный взрыв, выпуская на свободу громы и молнии.

Неосторожно задетый человек с бодуна реагирует, как буйно помешанный, демонстрируя непомерную озлобленность и готовность к жестокому насилию. Если вы оказались в радиусе его действия, и ни один сосуд в его мозгу не лопнул от стремительного скачка кровяного давления, лучше спастись бегством или вооружиться разводным ключом.

Неплохая метафора для описания выброса адреналина и вспышки неукротимого гнева у человека, страдающего похмельем, встречается в приключенческом фильме Генри Хатуэя «Война в джунглях» 1939 года с Гарри Купером. Действие разворачивается в начале XX века на Филиппинах, где Соединенные Штаты ведут колониальную войну, пытаясь задушить восстание мусульманских племен, так называемых мавров, борющихся за независимость.

По ходу фильма вооруженный турецкой саблей неверный набрасывается на полковника. Сам нечестивец настолько напичкан наркотиками и полон фанатизма, что и после того, как его начинили свинцом, будто водолазный скафандр балластом, продолжает атаку и умирает, лишь располосовав американского полковника.

Сила, упорство и разрушительный пыл индивидуума в состоянии гневливого похмелья вполне сравнимы с выше описанным.

Я обнаружил блестящее описание подобного неадекватного предгрозового поведения в документальной книге Джона Поля Хоумвуда «Жизнь к западу от Пекоса» 1896 года. Автор – старый оружейник, знававший самых знаменитых наемных убийц и пропащих душ Техаса, Аризоны и Нью-Мексико последней трети 19 века.

Страдал от жесточайшего похмелья Рой Бин, известный судья-висельник, запойный линчеватель, присвоивший себе титул «мистер закон и порядок к западу от Пекоса». Он вершил справедливость в вонючем салуне Джерси Вилли, в диком округе Лангтри, штат Техас.

Цитирую:


«На суде без защитника, продолжавшемся не более того времени, что требуется, чтобы уломать куртизанку, судья приговорил метиса Хасинто к смерти через повешение за греховное содомитское совокупление с ослицей, без предварительного разрешения ее владельца Эбенезера Монка, что запрещено законом округа Лангтри.

Приговор был приведен в исполнение немедленно, прямо в здании суда, в большом салуне Джерси Вилли, принадлежащем Его Милости.

Рой Бин лично перекинул веревку через потолочную балку и вздернул Хасинто с помощью Грязного Сэма и вашего покорного слуги.

Прежде, чем испустить дух, метис еще долго приплясывал в воздухе.

После этого судья в компании проституток и прочих членов трибунала до рассвета обмывал грандиозную победу правосудия бурбоном „Ратлснейк“ и пивом „Тертл“.

В уплату за спиртное Его Милость оставил себе сумку почившего. Дело в том, что метису был также назначен штраф в размере платы за выпивку после повешения для всей веселой клиентуры Джерси Вилли.

Во время пирушки ослица Эбенезера Монка была повторно подвергнута сексуальному насилию, но на сей раз с благословения хозяина, поскольку инициатором соития явился сам Рой Бин, изрядно опьяневший и признавшийся, что взгляд ослицы напомнил ему обожаемую актрису Лилли Лангтри. […]

На следующий день Его Милость судья Рой Бин пришел в сознание после полудня в постели сластолюбивой шлюхи Салли, с которой он спал на этой неделе. Со свирепым лицом, сверкая отекшими глазками, демонстрируя явные симптомы жестокого похмелья, он в одних кальсонах спустился в салун и сунул морду в кувшин с пивом. Я пишу об этом, поскольку спал на барной стойке, и меня разбудил вопль и проклятия Его Милости, наткнувшейся сначала на медную плевательницу, а потом на ноги все еще болтавшегося на веревке Хасинто.

Он вышел на двор, чтобы освежиться в поилке для лошадей.

Он умывался по-кошачьи, двумя пальцами.

Свободно бродившая по двору ослица Эбенезера направилась прямо к судье и повернулась к нему задом, но не затем, чтобы еще разок заняться любовью, но чтобы хорошенько лягнуть любовника обеими ногами. Рой Бин камнем рухнул в поилку и чуть было не захлебнулся, ибо был мал ростом и не умел плавать.

Забавное происшествие вывело пьяную компанию из летаргии и было ознаменовано раскатами хохота.

Наконец судья сумел выбраться из поилки и уставился на нас – каждого по отдельности – долгим взглядом, не веря, что мы продолжаем заходиться смехом на его счет и в его присутствии. Он взревел, затряс кулаками над головой, подобно бешеному псу изверг пену изо рта и бегом, оставляя за собой лужи, скрылся в недрах Джерси Лилли.

Слезы смеха еще не высохли на наших глазах, когда вновь появилась Его Милость. Он не потрудился снять мокрые кальсоны, но зато натянул поверх них брюки, дабы удобнее развесить на поясе три револьвера: не слишком надежный „Кольт 41“ модели „Молния“, как раз такой, каким пользовался при жизни Джон Уисли Хардин; „Смит энд Вессон“ 44-го калибра двойного действия – отличный револьвер, единственным недостатком которого является его большой вес, – и надежный армейский „Кольт 45“. В руках он держал любимый „Винчестер“, в который только что забил пять патронов двенадцатого калибра.

Милейший Рой издал очередной вопль и разрядил в нас весь свой арсенал до последнего патрона. К счастью, похмелье и гнев лишили его меткости.

Погибли Грязный Сэм, две проститутки, один ковбой из Форта Уорс, двоюродный брат Пэт Гаррет, ослица, негр и Эбенезер Монк. Почти все остальные получили ранения разной степени тяжести.

Ваш покорный слуга легко отделался. Пуля из проклятого „Кольта 41“ попала мне в большой палец правой ноги, и с тех пор я хромаю, что, впрочем, придает мне некоторое очарование».

Как известно, Адольф Гитлер практически не пил (см. Пролог). Как исключение, он мог выпить немного шампанского или белого рейнского вина. Похоже, пары рюмок бывало достаточно. Не то чтобы он слетал с катушек от этого смешного количества, но если добавлялась еще и третья рюмка, на следующий день наступало похмелье – весьма патетический пример.

Мартин Борман рассказывает в частном письме, адресованном Геббельсу, что 12 июня 1941 года Ева Браун заставила фюрера выпить три бокала шампанского «Дом Периньон».

На следующий день этот психопат начал операцию «Барбаросса» и нарушил договор о ненападении с Советским Союзом, отдав приказ о наступлении на Россию.






Умопомрачительное похмелье

У страдающих этим видом похмелья и в трезвом состоянии, как говорится, не все дома.

«Кого боги хотят уничтожить, того они лишают разума», – говорил Еврипид. Эта максима звучит в тягостном и блистательном фильме о сумасшедшем доме Самюэля Фуллера «Коридор, откуда нет возврата».

Сопровождающееся помрачением ума похмелье опасно как для самого «больного», так и для окружающих, особенно в момент психопатического приступа, когда висишь над пропастью безумия на хлипком подвесном мостике шизофрении.

Таким видом похмелья страдают пациенты, крыша которых имеет обыкновение слетать – то ближе, то дальше, – когда хозяин просто пьян, а уж с бодуна этот безмоторный полет становится по-настоящему головокружительным.

В зависимости от интенсивности и природы безумия можно выделить два подкласса описанного состояния.






Невротическое похмелье

В соответствии со своей энтропической, параноидальной и маниакальной природой любое похмелье несет в себе элементы невроза.

Похмелье может вызвать к жизни и заставить расцвести пышным цветом призрака и фобии, которые обычно (то есть когда ты нормален) спят себе в виде личинок, схоронившись в иле на дне болота.

Но похмельный безумец-невротик достигает того уровня паранойи, при котором теряется контроль над умственным и эмоциональным состоянием и нервная энергия выходит из берегов.

Например, когда сеньора Рубиновая, с которой я знаком со студенческой скамьи, мается похмельем, у нее появляется навязчивая идея, что вот сейчас придут воры и ограбят ее, хотя, надо сказать, в ее жизни никогда и намека не было на подобные напасти.

Помню, как еще в университетские годы она рассказывала, что жившая у ее родителей канарейка мешала ей своими трелями и не давала учиться. Она вынула птичку из клетки, завернула в фольгу и засунула в морозильник – хорошо, что в те времена еще не было микроволновок. Совершенно очевидно, что уже тогда, без всякого похмелья, в ее мозгах тревожно позвякивали колокольчики безумия.

На следующий день после попойки Рубиновая не выходит из дома (она разведена и живет одна), поддерживает в состоянии боевой готовности сложнейшую систему сигнализации, обошедшуюся ей в целое состояние и подключенную к ближайшему полицейскому участку, запирается на три надежных замка и даже когда отправляется пописать, не выпускает из рук дурацкого пистолетика двадцать второго калибра. Уж не знаю, где она его раздобыла, но в один прекрасный день она непременно всадит из него пулю в свою безмозглую черепушку.

Всю ночь она не спит – бдит, подстегивая себя кофе, из-за чего лишенное необходимого целительного сна похмелье продолжается у нее дольше, чем у кого бы то ни было.

Еще поразительней пример Книгочея – одинокого отшельника, который переводил английские романы и рецензировал рукописи для одного известного издательства.

С похмелья Книгочей ни на секунду не может прервать чтения. Он читает во время еды, читает на ходу, если ему пришлось выйти на улицу, – одним словом, читает все время. Если же он прерывает чтение, его охватывает страх, он убежден, что если хоть на мгновение перестанет пожирать напечатанные строчки, его сердце перестанет биться. Он совершенный ипохондрик, как и все невротики. И не думайте, что он проглатывает «Отверженных» или «Братьев Карамазовых» за один – бесконечный – присест. Он не способен сконцентрироваться на отдельной книге больше, чем на десять-пятнадцать минут, и утверждает, что для того, чтобы средство подействовало, он должен хорошенько вникнуть в то, что читает. Его дом полон раскрытых книг и томов, из которых торчат закладки, и он, не моргнув глазом, перепрыгивает от «Тошноты» к «Алисе в стране чудес», попутно пролистывая «Сравнительные жизнеописания» Плутарха.

Ближе к ночи он раскладывает вокруг ложа дюжину книг и порхает от одной к другой, покуда его не сморит сон. Он спит всего несколько минут, потом резко вскакивает, хватается за пульс, щиплет сам себя, пытаясь проснуться, и берется за новую книгу.

Говорят, что в последнее время, утонув в море романов, он объявил себя врагом художественного вымысла и читает только биографии, а также книги и очерки по истории. Он ушел из издательства и работает ночным сторожем в больничном морге.






Психопатическое похмелье

Обычно встречается у кандидатов в шизофреники.


Не то чтобы с похмелья возникало затяжное состояние ипохондрии, паранойи или мании преследования: тебя поражает настоящий приступ психоза, острого безумия.
Хозяин одного мадридского паба, пользующегося в Европе заслуженной славой заведения, где подают лучшее пиво «Гиннесс», рассказал мне, что произошло однажды во время традиционного конкурса, на котором предстояло выяснить, кто выпьет больше вкусного и густого темного пива.

В конкурсе пожелал участвовать молодой англичанин, о котором только и было известно, что его зовут Майкл и что он приехал в Мадрид на несколько дней, и живет в ближайшей от паба гостинице. В финал вышли он и коротышка из Вальекаса с животом, как у Будды. Уж не помню, сколько пинт пива, по словам хозяина, они выпили – что-то невероятное и невообразимое. Но настал черед кружки, которую Майкл никак не мог осилить, хоть и расстегнул и ремень, и ширинку. С большим достоинством он отставил полупустую кружку и сказал на ломаном испанском, что больше не может, что он вовсе не пьян, но в него физически не поместится больше ни глотка. С тем же достоинством он твердой походкой направился к выходу.

Но вызываемое «Гиннессом» опьянение, – а наш друг Майкл был, очевидно, пьян в лоскуты, хоть и не отдавал себе в том отчета, – производит любопытный эффект потери чувства расстояния и способности ориентироваться. Англичанин решительно дошел до двери, но вместо того, чтобы через нее выйти, повернул налево (похоже, он был лейбористом), впечатался в стену и замертво свалился на пол. Совместными усилиями многих его отволокли на склад, служивший реанимационным отделением, и водрузили на старую софу, специально для таких случаев стоявшую в углу.

Малыш из Вальекаса выпил свою пинту, допил пиво англичанина и был объявлен победителем.

Майкл проспал на софе ровно сутки. Он проснулся после сиесты бледный, молчаливый, с лицом безумца. Проходя мимо стойки, он с ненавистью взглянул на стоявшего рядом крепкого, загорелого, похожего на сутенера парня, болтавшего со своей подружкой. Не вымолвив ни слова, англичанин схватил со стола полную бутылку вина и хватил ею сутенера точно между рогов. К счастью, бутылка не разбилась, но удар был из тех, от которых мороз дерет по коже. Пока альфонс влепил англичанину, одну за одной, дюжину увесистых оплеух, у него на лбу на глазах вздулась огромная шишка. Англичанин даже не пытался защититься или уклониться.

Кое-как удалось успокоить справедливо взбешенного сутенера, кричавшего, что он знать не знает этого придурка.

Англичанина выставили из паба. Майкл шел, шатаясь, с побитым, перекошенным лицом, но на сей раз сумел вписаться в дверной проем.

Хозяин пригласил сутенера и его девушку не стесняясь угоститься в баре, пока пострадавшему прикладывали ко лбу лед, дабы уменьшить воспаление. Компания обсуждала подробности странного инцидента, когда в баре опять появился Майкл. Он успел зайти в свой гостиничный номер и вернулся с подарком, который прятал за спиной, крепко зажав в правой руке. Сын туманного Альбиона спокойно направился прямо к несчастному альфонсу, который решительно заявил, что на сей раз упечет обидчика в больницу, но не угадал: в больницу попал он сам.

Майкл неожиданно, в стиле Рэмбо, выхватил из-за спины нож, сделал выпад, как заправский фехтовальщик, и вонзил орудие прямо в живот противнику. Чтобы разоружить сумасшедшего, потребовалось огреть его стулом, обратиться к книге жалоб и предложений (специально висевшей на стене толстой дубине) и выдать ему новую порцию тумаков, причем в избиении принимали участие хозяин паба, все прихожане и даже сутенерова невеста.

Прежде, чем полиция сумела увести очнувшегося после гипноза и совершенно раздавленного Майкла, тот признался хозяину, что когда он увидел альфонса, с которым, действительно, никогда прежде не встречался, ясный и не допускающий возражений внутренний голос приказал ему убить мерзавца, и повторял это до тех пор, пока Майкл не достал мачете и не попытался исполнить приказ.

Вот уж кто действительно пытался выкидывать подобные номера, и весьма успешно, так это Джеффри Дамер, известный как мясник из Милуоки, – алкоголик, подверженный настоящему психопатическому похмелью, некрофил и антропофаг.

В шестнадцать лет он полюбил мастурбировать, созерцая внутренности животных, а в восьмидесятых годах убил семнадцать мужчин, надругавшись над трупами.

Однажды я тоже стал жертвой психопатического похмелья. Случилось это ночью 31 января 1984 года в экспрессе Барселона – Бильбао.

Мне было тогда 24 года, я жил в Барселоне, был брошен на произвол судьбы и «отлучен от груди». Я мало ел, спал еще меньше, вступал в беспорядочные и многочисленные (насколько хватало моих скромных сил) половые связи, потреблял столько кокаина, сколько удавалось раздобыть, курил гашиш и выпивал реки джин-тоника. Для довершения картины я попробовал катовит – комплекс витамина В с амфетаминами. Удар оказался сокрушительным.

Я понял, что необходимо на время приостановить весь этот разгул, и решил поехать в Бильбао и пожить несколько дней дома. Я пригласил в попутчики моего друга художника Тони Мену, и он согласился – в недобрый для себя час.

Помимо прочего, в 1984 году я сочинял сюжеты для комиксов в журнале «Эль Вибора», а Тони делал рисунки к ним.

Итак, мы погрузились в экспресс, который целую ночь тянется из Барселоны в Бильбао. Был будний день, и спальный вагон оказался практически пуст.

Мы выкурили по последней сигаретке с гашишем и растянулись на верхних полках, пытаясь уснуть. Я не спал вот уже сорок восемь часов и был не в себе.

Но глаза не желали закрываться.

Время шло, а возбуждение не проходило. По всей видимости, поскольку я уже несколько часов не принимал алкоголя, начиналось похмелье, но напичканный допингами организм пока не этого не замечал.

Я заскучал. Мне пришла в голову неудачная мысль развлечься, разглядывая вспышки ослепительно белого света, мелькавшие в той части окна, которую не могли защитить опущенные жалюзи. В полумраке купе пятна света рисовали на потолке эфемерные узоры.

Тут-то оно и началось.

Я не грезил, а действительно увидел призраки на потолке.

Плохо помню, как они выглядели: стилизованные фигуры, страшно улыбавшиеся мне, как в рисованных мультфильмах-ужастиках.

Я всегда был киноманом, и все видения той ночи соответствовали моему кинолюбительскому воображению, наложившемуся на религиозное воспитание.

Я старался, насколько мог, сохранять спокойствие и говорил себе, что это я сам заставляю себя видеть это, что именно мое воображение порождает псевдовидения. Но, похоже, я был не слишком убедителен: парад гротескных химер продолжался.

Я закрыл глаза, чтобы перекрыть видениям доступ через зрительный канал, но кошмар только усилился и стал атаковать меня другими способами.

Я почувствовал на своем лице прикосновения маленьких холодных и влажных ручек, вроде бы детских, только что вымытых.

Паника охватила меня.

Я открыл глаза, вскочил, зажег свет и криками разбудил бедного Тони, спавшего блаженным сном.

Сбиваясь, я кое-как объяснил ему, что со мной происходит, и что необходимо остановить поезд: я хочу выйти. Он пытался успокоить меня, но поскольку попытка не удалась, оделся и пошел звать кого-нибудь на помощь.

А я остался один. Сидел в трусах и майке на верхней полке, завернувшись в жесткое одеяло, омываемый призрачным светом флуоресцентных ламп, убаюкиваемый ритмичным покачиванием поезда и отупевший от постоянного монотонного стука колес.

Я опять прикрыл глаза, и жуткие прикосновения к лицу возобновились. Открыл – прикосновения прекратились, но в самой глубине моего черепа зазвучал проникновенный голос космического посланца, сообщавшего мне великое известие о том, что, якобы я избран помочь человечеству создать новое общество взаимного доверия. Я, как пройдоха-мессия, мысленно отвечал, что это тяжкий крест и что я не готов испить сию чашу.

К счастью, голос скоро умолк, но только чтобы уступить место новому приступу тоски.

Время шло, а Тони все не возвращался. У меня не было сил ни перевернуться на полке, ни выйти из купе.

И вдруг я понял. Я не думал об этом, но понял сразу, окончательно и бесповоротно.

Я сошел с ума, превратился в клинического сумасшедшего.

Я был уверен, что в тот момент в купе были еще люди, они заговаривали со мной, трогали меня, но я этого не чувствовал, потому что безумие блокировало мои органы чувств и отдалило ото всех.

Нет, не то.

Происходило что-то еще более страшное.

Я принялся стонать и плакать.

Я не сошел с ума, а умер. Вот что такое смерть: навсегда остаться в одиночестве там, где протянул ноги.

Я закричал от ужаса и отчаянья.

Наконец появился Тони, развеяв хотя бы один кошмар.

Он сказал, что не нашел дежурного по поезду, и что во всем вагоне никого больше нет. Он хотел пройтись по всему поезду, поискать кого-нибудь. И когда я стал умолять, чтобы он не покидал меня, он, мой друг, единственная ниточка, связывавшая меня с реальностью, державший мое лицо в своих руках, склонившийся надо мной с глазами, покрасневшими от внезапного насильственного пробуждения, – он меня предал.

Я увидел, как его глаза превращаются в желтые неподвижные глаза рептилии, огромной змеи.

Я зажмурился, зарыдал и сказал ему об увиденном.

Он выскочил из купе за помощью.

Не помню, посещали ли меня новые зрительные, тактильные или звуковые галлюцинации во время его повторного отсутствия.

Тони вернулся с дежурным, на которого я попытался напасть. Потом я пригрозил подать в суд на Управление железных дорог и разбогатеть за счет компенсации, которую им придется мне выплатить.

Поезд прибыл в Наварру, на станцию Тудела. Меня заставили одеться, и мы сошли на перрон. На пустынной промерзшей станции был телефон-автомат, откуда Тони мог дозвониться до местной больницы.

Нас оставили одних, а поезд уехал.

Кажется, я помню, что пока Тони просил, чтобы прислали «скорую помощь», я сбежал на ближайшую заправочную станцию и стал приставать к ее служащим. Они оказались хорошими людьми, вовсе не «самыми грубыми грубиянами в Туделе», и не побили меня.

И я помню совершенно отчетливо, что прежде, чем сесть в санитарную машину, я взглянул на трещины на асфальте и увидел, что они превращаются в маленьких, клубящихся на тротуаре змеек.

На больничной койке мне ввели внутривенно транквилизаторы и сыворотку. Я так и не сумел заснуть, вплоть до следующей ночи, но приступ прошел.

После той незабываемой ночи я долгое время чувствовал себя еще более неуравновешенным и неуправляемым, чем обычно, но приступ психоза не повторялся.

И не повторился больше никогда.

Но я навсегда останусь под сильнейшим впечатлением того мгновения, когда нога моя ступила на тонкую пограничную черту, отделяющую свет от тьмы, черту, за которой начинается страна безумия и ужаса.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница