Товстоногов



Скачать 12.95 Mb.
страница64/75
Дата24.04.2016
Размер12.95 Mb.
1   ...   60   61   62   63   64   65   66   67   ...   75

5 ноября 1975 года

Установка света. Э. С. Кочергин предлагает, Е. М. Кутиков командует, осветитель Оля в регуляторной пробует. Помощник режиссера Виктор Соколов торопит: «Надо начинать репетицию. А свет еще не поставлен. И опыт подсказывает, что сейчас выйдут

501

актеры и будут возмущаться, мол, темно». Но вот проявляется баланс контрового и лобового света, и уже нет ощущения темноты. Кочергину начинают нравиться картинки. Кутикову тоже. Но еще бы полчасика. Уже торопит вошедший в зал Г.А.: «Давайте начнем, а вы продолжайте работать». Но Кутиков смеется: «Актеры не дадут. Им сразу результат нужен». Г.А. обещает завтра дать лишний час на установку света. Кочергин тихо Кутикову: «Задушить бы всех актеров, чтобы не мешали высвечивать декорации». «Шутите?» «Кто вам сказал?»

Г.А. Басилашвили еще нет?

СОКОЛОВ. Нет, Георгий Александрович.

Г.А. Тогда давайте попробуем сцену смерти Холстомера.

КОВЕЛЬ. Но если Олег появится, мы вернемся к сцене «Торга»?

Г.А. Конечно. Причем Мари должна быть беременна, так что надо договориться с костюмерами о соответствующем костюме.

ЛЕБЕДЕВ. В сцене смерти нужна музыка. Я бы хотел ее послушать.

Г.А. (Розенцвейгу.) Вы приготовили запись?

РОЗЕНЦВЕЙГ. Нет, Георгий Александрович.

Г.А. А почему? Я же вас просил.

РОЗЕНЦВЕЙГ. Я думал, что сегодня будет репетироваться сцена с Бобринским.

Г.А. Правильно, но уже сегодня я мог бы дойти до конца спектакля. Завтра репетиция в двенадцать, запись должна быть готова.

РОЗЕНЦВЕЙГ. Запись сделаем, но идеальной чистоты не будет.

Г.А. Идеальной чистоты я и не требую, мне нужна черновая фонограмма.

(Штилю, Лебедеву.) Сделаем повторение куска первого акта: Холстомер у столба, Конюх точит нож. (Данилову.) Выходит Конюший.

ДАНИЛОВ. Откуда?

•Г.А. Из противоположной Конюху кулисы. Подойдите к лошади, поднимите подбородок Евгения Алексеевича. Он скажет: «Лечить, видно, будут, пускай». И в это время надо Конюшему и Конюху сойтись плечо к плечу. Р-раз! Взмахнуть ножом и спокойно разойтись.

ШТИЛЬ. Мне лечь спать на свое место?

Г.А. Нет, уйти...

(Соколову.) Басилашвили еще не пришел?

СОКОЛОВ. Нет.

Г.А. Ладно, займемся этой сценой... Эдуард Степанович здесь?

КУТИКОВ. Вышел

Г.А. Жаль. Хотел посоветоваться.

КУТИКОВ. Он сказал: проверит работу цехов и вернется.

Г.А. Тогда давайте посоветуемся с вами. После удара ножом не могли бы мы сделать вспышку?

КУТИКОВ. Вспышку?

Г.А. Да, знаете, последняя секунда жизни, как светлый оставленный след.

КУТИКОВ. Но при вспышке засветится задник!

Г.А. Это и нужно! Тут необходимо, чтобы оформление Эдуарда Степановича сработало! Задник сыграл!

КУТИКОВ. Понял, но у меня предложение: перед вспышкой почти вырубка, секунда, тогда вспышка лучше сыграет.

Г.А. Хорошо. Приготовьтесь, сделаем пробу.

ШТИЛЬ. Георгий Александрович, у меня реплика вылетела. После убийства у меня текст: «А ведь тоже лошадь была».

Г.А. Скажите этот текст перед убийством. Это будет сильнее: говорить о живой лошади, как о мертвой.

ШТИЛЬ (суфлеру). Тамара Ивановна, отметьте. Тогда после Евгения Алексеевича: «Лечить, видно, будут, пускай», — я скажу: «А ведь тоже лошадь была».

Г.А. Приготовьтесь. С выхода Конюха и Конюшего.

502

ШТИЛЬ. Еще вопрос: можно ли попросить оркестр дать мне раза четыре поточить нож, а потом в этом ритме начать музыку?

Г.А. Можно. {Кутикову.) Приготовьтесь, удар ножа, темнота, блиц, свет!

После пробы.

ЛЕБЕДЕВ. Я бы хотел не просто упасть, а сыграть пантомиму смерти. С бабочкой. Г.А. Давайте попробуем.



Удар ножа, темнота, блиц, свет! Рядом с Холстомером кружится бабочка. Он медленно

падает. После пробы.

ЛЕБЕДЕВ. Я не знаю, если это долго...

Г.А. Нет-нет, не только недолго, а я бы увеличил пантомиму. А что если после удара ножом, когда Конюх и Конюший ушли, ты упал, но вдруг стало светло, ты встаешь, и идет пантомима воспоминаний самых светлых моментов жизни, которая заканчивается той же мизансценой падения?!

ЛЕБЕДЕВ. А может тогда не падать первый раз?

Г.А. Хорошо бы упасть. Первое падение обманное. Все думают: убили, а Холстомер жив в своем воображении.

ЛЕБЕДЕВ. Душа еще жива?!

Г.А. Конечно!

{Кутикову.) Значит, не только вспышка, а резкая длительная перемена света с темноты на сказочный. По ощущению зала должен возникнуть «лошадиный рай».

Лебедев импровизирует пантомиму. Знакомство с бабочкой, любовь, измена, триумф...

{Лебедеву.) После триумфа отступай назад, облокотись о столб. И снова падение, но уже не обманное, а всерьез.

В зале кто-то плачет. В голос. Г.А. оборачивается. Это, оказывается, кто-то из актеров,

участников Хора.

По-моему, хорошо, что именно такая смерть — «Лошадиный рай»?!

— Вот он катарсис!

Г.А. Да! И мне нравится, что мы органично переходим в этот эпизод! Очень хорошо, Женя, только хотелось бы сузить радиус пантомимы.

ЛЕБЕДЕВ. Я думал: вся площадка моя?!

Г.А. Нет-нет, лучше сыграть у центрального столба.



{Кутикову.) К завтрашнему дню приготовьте свет этого эпизода: локальный круг, в котором стоит Евгений Алексеевич, и розовый свет рая.

На сцене Олег Валерьянович Басилашвили.

БАСИЛАШВИЛИ. Георгий Александрович, извините, пожалуйста, задержали у врача.

Г.А. Да-да, я в курсе, Олег! Прошу общего внимания! Давайте, товарищи, с монолога Хол-стомера после погони.

ЛЕБЕДЕВ. Можно две минуты сверить текст с Тамарой Ивановной?

Г.А. Конечно. И не забудьте изменение: репликой на «Конь стогривый, конь стоглавый», и, соответственно, на переход в сцену «Конного завода» должна быть фраза: «И вот я здесь. И меня никто не узнал, кроме Вязопурихи».

ГОРСКАЯ. У Толстого: «И меня никто не может узнать...»

Г.А. Тамара Ивановна! Я говорю не о том, что есть, а о том, что должно быть!

ГОРСКАЯ. Вы сами просили: бороться с искажением текста Толстого! Вы приказали мне следить: текст Толстого не искажать!

Г.А. Тамара Ивановна! Вы слышите меня? Мы уже видели, что Холстомера никто не узнал! Поэтому не может быть фразы в настоящем времени! Надо подвести итог воспоминаниям!

ГОРСКАЯ. Не кричите, я уже исправила текст в экземпляре.

503

После сверки текста Евгений Алексеевич повторяет монолог. Переход в сцену «Конюшня



Бобринского».

Г.А. (Волкову.) Зашел в конюшню, оглянулся: ну и гость, черт его возьми. Прошел еще глубже, снова оглянулся.

БАСИЛАШВИЛИ. И я вхожу?

Г.А. Да, но поддерживаемый Конюшим. Князь старый, сам идти почти не может.

КОВЕЛЬ. Если я беременна, мне трудно стоять, надо сесть.

Выносят пуф. Повторение сцены. Проба не устраивает, пуф уносят.

Г.А. (Ковель). Попробуйте говорить на ходу, ни на секунду не задерживаясь.



(Волкову.) Хорошо, что Серпуховской — гость назойливый.

Еще раз с выхода Мари.



(Ковель.) Когда Князь принимает Мари за Матье, увидел вас: «Матье-е!» — скажите: «Пардон, не понимаю».

(Басилашвили.) И тогда Князь: «Ах да, Мари!»

(Волкову.) Тут Бобринский развел руками: ну что с ним делать? Жест Мари платочком: иди, я попробую покончить с ним. И вслед Мари: «Я сейчас». Вот старый болтун, маразматик, ведь не уйти! Не слушайте то, о чем болтает Князь. Вот когда он замолчал, повернитесь к нему: «Я хотел тебе сказать...» А Князь заснул. Тогда громко: «Я хотел тебе сказать...» И Князь проснулся.

Бобринский показывает Серпуховскому лошадей. Серпуховской не смотрит. Он погружен в воспоминания. Ему кажется, что прошло время бездумной страсти, когда жили сердцем, ради

удовольствия.

(Басилашвили.) В этом качестве, Олег, ваш монолог никто не будет слушать. Если не последует взрыва, если вы вдруг не возмутитесь, монолог так и останется одноритмичным, и зрители заснут. «Вы — нынешние — ничего не понимаете, торгуете, а для удовольствия жить не умеете!» Это не просто ворчанье, это должен быть всплеск, в котором вы должны дойти до захлеба! «Тоже мне, устроил показуху, будто я в лошадях не разбираюсь! Уж если кто и был в них знаток, то это я!» Тогда вы завоюете право на второй ностальгический внешне спокойный кусок: «Вот у меня был мерин: Пегий, Пестрый... Вот на этого старого мерина похож...»

Выходит Фриц—Мироненко слуга Бобринского. Серпуховской принимает его за Феофана.

ВОЛКОВ. И я вижу, что Князь в полном маразме.

Г.А. Да, надо найти повод убраться отсюда.

КОВЕЛЬ. Я позову его: «Мон шер».

ВОЛКОВ. И я пошел.

Г.А. (Басилашвили.) Попробуйте снять сапог и засните. Князь решил, что он уже не в конюшне, а в доме, в покоях. И Конюший с Фрицем унесите его прямо в кресле.

Стоп! Да, но нет же встречи с Холстомером?

Давайте эту сцену с начала, чтобы Тамара Ивановна успела записать все изменения. Переход с монолога Холстомера через «Конь стоглавый...» на конюшню Бобринского.



Д. М. Шварц говорит, что сама роль Мари лишняя, ничего не решает в сцене. Г.А. считает, что «Мари нужна для того, чтобы обнаружить сходство с Матье и тем самым подчеркнуть,

что Серпуховской живет прошлым».

(Басилашвили.) Сделаем так, Олег. Вас ввели, и вы сразу увидели Холстомера. БАСИЛАШВИЛИ. Я узнал его?

Г.А. Что-то знакомое, а что — не помню. И ушли к центру сцены, сели в кресло. (Волкову.) Показ лошадей бессмысленный! Не говоря уже о торге. Гость пожелал посмотреть, а сам ничего не видит.



Бобринский: «Вот эту я у Воейкова купил». Серпуховской: «У Воейкова?»

(Басилашвили.) «Воейков». Что-то знакомое, да, Олег? Где-то слышал эту фамилию. И снова посмотрел на Холстомера.

504

(Волкову.) Вот, перепутал жену с какой-то Матье.



(Ковель.) Скажите, я ведь вымарал из начала первого акта текст про ухаживания Князя за вами? Там не к месту, Князь еще не был задан, а вот сюда бы вставить тот вымаранный текст.

КОВЕЛЬ. Там фраза «за мной ухаживает». Я скажу так: «Пойдем, мон шер, он невозможен, за мной ухаживает».

Г.А. Только не «ухаживает», а «ухаживал». Только что, но не здесь, а там, в доме. В моем-то беременном положении? Скажите про ухаживания, как про абсурд. Князь вам надоел уже в гостиной. Перед чаем вдруг захотел посмотреть лошадей!

(Волкову.) Мари ушла, и не торопитесь, Миша. Подошел. «Ты нынче пьешь, Князь?» Опять болтает. Должно быть, мучительно трудно слушать его болтовню. И только врожденная светскость не позволяет нахамить ему.

(Басилашвили.) На последней фразе засните. А Бобринский будет вас будить.

ВОЛКОВ. А может быть, пока он спит, мне попытаться уйти? Тем более, у меня есть причина: он будет просить денег, я же знаю.

Г.А. Но у вас же потом диалог с Князем.

ВОЛКОВ. А я вернусь. Он проснется, и я вынужден буду вернуться к нему.

Г.А. Нет, Миша, в уходе есть какая-то искусственность. Вам нельзя уходить. Проклятая светскость, этикет заставляет вас развлекать его.

Проснулся Серпуховской и стал рассказывать о Холстомере, о Матье. Вспомнил строчку романса: «Лягут на глазницы пятаки».

(Басилашвили.) «Лягут на глазницы пятаки». Это надо не говорить, а старческим голосом спеть. Да, какие вещие слова: «Поздно будет веселиться». И опять заснул.

(Волкову.) Где вы зовете Фрица?

ВОЛКОВ. Здесь.

ГА. Молча покажите Фрицу на Князя. Пусть Фриц его будит.

(Мироненко.) Когда Серпуховской проснулся, увидел Фрица и назвал его «Феофан», Фрицу можно сказать: «Битте?»

(Волкову). Совсем обезумел. Взял и принял Фрица за какого-то Феофана. Дайте понять Фрицу, что Князь не в себе. Опять Князь заснул. Дайте Фрицу знак, что вас пора выручать.



(Мироненко.) Вас понял, будет сделано.

Что дальше?

КОВЕЛЬ. Дальше я. «Мон шер! Иди сюда, мне дурно!»

Г.А. Откуда взялось «дурно»? Товарищи, весь приставленный к Толстому текст, все рудименты, отсебятину необходимо убрать. Другое дело: мы монтируем толстовский текст, переставляем фразы... Но основа — Толстой.

КОВЕЛЬ. Но это не отсебятина, Георгий Александрович. У меня текст пьесы: «Мне дурно!»

Г.А. Да? Но логики нет. Если бы вы всю сцену простояли в конюшне, то к этому моменту реплика прозвучала бы органично. Давайте так. «Мне дурно» скажите при первом уходе, а сейчас: «Чай готов».



Бобринский и Мари ушли. Князь обозвал Фрица свиньей.

(Мироненко.) Фриц немец, но «свинья» он понял. Развернитесь на нас, переждите монолог Князя, помогите ему подняться и ... унесите его кресло. Пусть выходит из конюшни сам, как хочет. И как сможет.

(Басилашвили.) Тихонько идите к Холстомеру. Всмотритесь в него.

ЛЕБЕДЕВ. А я тихонько заржу.

БАСИЛАШВИЛИ. Постояли, постояли, и я отмахнулся от Холстомера, не узнал его.

ГА. И ищите выход. Почему бросили? Куда идти?

БАСИЛАШВИЛИ. И на уходе, в поисках дверей, Георгий Александрович, у меня же есть хороший текст!

ГА. Какой?

БАСИЛАШВИЛИ. «Как же я устал жить! Но-но-но-но!»

505




Г.А. Олег! Женя! Подойдите друг к другу! Вот она — ваша встреча! Всмотрелись в Холстомера, тот ржанул тихонечко. И Князь ему сказал...

БАСИЛАШВИЛИ. «Как же я устал жить!»

Г.А. (Лебедеву.) Хорошо бы положить голову на плечо Князю!

(Басилашвили.) А Князь не узнал, отпрянул: «Но-но-но-но!»

Заслужили перерыв.



В перерыве из разговора с Георгием Александровичем.

«Вы не слышали в ВТО мой рассказ о Питере Бруке? Нет? Он говорил об импровизации содержания. Что это значит? Берется за основу какая-то легенда и на основе ее импровизируется новая. Актер, скажем, Шекспир, записывает, и получается «Гамлет» Шекспира... Вот примерно этим мы и занимаемся. После перерыва.

Давайте с конца монолога Евгения Алексеевича после погони за Матье.

ВОЛКОВ. Мы с Валей Ковель поняли, Георгий Александрович, что сцена должна идти в совершенно другом градусе. Князь уже до конюшни, дома, вывел нас из себя.

Г.А. Мы выясняли логику, поэтому не страшно. В дальнейших репетициях попытаетесь набрать.

Выход Серпуховского — метаморфоза: превращение прекрасного в безобразное.

(Волкову.) Не надо сразу кричать: «Князь!!». ВОЛКОВ. Но он же довел нас?!

Г.А. Довел, но только здесь мы должны видеть, как лопнуло терпение. Но постепенно, чуть позже, а пока старайтесь сдерживать себя: на, покури, Князь, может быть, ты проснешься. (Ковель.) А почему вы не прореагировали, что Князь назвал вас Матье? КОВЕЛЬ. Я давно поняла, что он маразматик, он уже дома заморочил нам голову. Г.А. Но он же первый раз назвал вас Матье?! Он морочил вам голову ухаживанием, еще черт знает чем, но не этим!



(Волкову.) «Ты пьешь, Князь», — подложите: что же с ним делать?

(Басилашвили.) «Холстомер! Холсты мерил!» И посмотрите на Холстомера. Запал он вам в голову. И добавьте: «На него очень похож!» И попытка встать... Первая — неудачная. При второй вам помогает кто-то, без него бы вы не встали. Кто же вам помогает? «А, Феофан?» Обрадовался. Оказывается, Фриц?! Какой-то Фриц. Все смешалось в этой жизни. И пошел к лошади.

(Лебедеву.) А Холстомер к Князю. Узнает или нет? «Как я устал жить» — узнал! И я устал! Надо, Женя, положить ему голову на плечо. Не торопитесь. Дайте нам почувствовать, что нашли друг друга. И «но-но-но-но!» — ты кто? Знай место! Нет, не узнал. Хороший кусок встречи Князя и Холстомера. РОЗЕНЦВЕЙГ. Тут может быть музыкальный акцент. Вот такой. Г.А. Хорошо. И реплика Холстомера: «Да и где ему было меня узнать!» Весь Хор, развернитесь вслед уходящему Князю.

(Хору.). Давайте здесь вставим толстовский текст: «Бывает старость величественная. Бывает старость гадкая. Бывает — жалкая. Бывает гадкая и жалкая вместе».

Распределение текста.

И дальше свет становится локальным: столб, Холстомер и повторение куска из первого акта: «Что-то больно чешется».

Раннее утро. В конюшню входит Бобринский. Замечает больного мерина. Будит Ваську-Конюха. Приказывает зарезать лошадь. Когда барин уходит, Васька бьет Холстомера ногой. Обоим больно.

506

{Штилю.) После удара добавьте текст, Жора: «У-у-у, скотина пегая, Конюший придет — узнаешь». И идите точить нож. ХОР:

О, смертный, жизнь проходит быстро, И это, может быть, не зря. Ее коротенький обряд Тобой досель не познан... (Хору.) Не надо лишних движений. Опустите руки. Встаньте, широко расставив ноги. (Кутикову.) Не надо так сильно освещать сцену. Иначе не будет контраста в выходе на «лошадиный рай».

После пантомимы Лебедева: воспоминания и смерть Холстомера.

Ну вот, в черновике добрались до финала. Дальше поклоны.



В глубине зала Марк Розовский что-то говорит Басилашвили, тот встает и, стараясь не хромать, стремительно идет к Товстоногову.

БАСИЛАШВИЛИ. Георгий Александрович, есть предложение! Давайте в финале попробуем добавить толстовский текст.

Г.А. Олег, мне Марк Григорьевич уже говорил об этой вставке. Я считаю ее излишней. Спектакль достиг высшей точки. Дальше только спад.

БАСИЛАШВИЛИ. Георгий Александрович, спектакль начинается с текста Толстого. Почему он не может им и закончиться?

Г.А. Предел зрительского терпения исчерпан!

БАСИЛАШВИЛИ. Георгий Александрович, все в ваших руках, но давайте попробуем! Вы же всегда за пробу!

Г.А. Давайте.

БАСИЛАШВИЛИ (Лебедеву). Вы у своего столба. Я у своего. Попробуем?



Лебедев говорит о том, как пригодилось волкам мясо Холстомера. А еще одному мужику череп Холстомера и кости.

Басилашвили: «Ходившее по свету, евшее, пившее тело Серпуховского убрали в землю гораздо позже... Ни кожа, ни мясо, ни кости его никуда не пригодились».

Г.А. Хорошо! Эти две фразы и будут последними в спектакле. Будем считать, что мы сделали черновой набросок, который завтра будет разрабатываться.



6 ноября 1975 года

Заканчивается установка света. Помощник режиссера командует монтировщиками. По

сигналу распахиваются куски холщового задника. И впечатление, будто обнажается

лошадиная плоть. «Вглядитесь внимательно, видите, плоть эта состоит из роз. А знаете

почему розы? Понимаете, мы ищем Рай. Лошадиный рай», говорит Кочергин.

Г.А. Розенцвейг здесь?

РОЗЕНЦВЕЙГ. Здесь, Георгий Александрович, здравствуйте.

Г.А. Доброе утро, Сенечка, как прошла запись, продуктивно?

РОЗЕНЦВЕЙГ. Черновой вариант сделали, но потом придется переписать.

Г.А. Перепишем-перепишем, главное, что сегодня есть рабочий вариант.

Миша Волков и Валя Ковель! Вы не могли бы спуститься ко мне со сцены? Не хочется с утра кричать через весь зал. Знаете, что меня не устраивает в сцене с Князем? Открытый конфликт. Отсутствует светский этикет. Вы не скрываете своего отношения к Князю, неприязни, и вам не важно, заметит это Князь или нет? Отсюда вытекает лобовое, как правило, неинтересное столкновение... Вам важно скорей от него избавиться и все! Я это понимаю с первой минуты, и далее скука. Вы упрощаете свою жизнь. Зачем? Лобовое столкновение никогда не дает глубины характеров. Вот и вы подтверждаете правило, лишая себя возможности сыграть слой светского воспитания! А попробуйте не торопиться...

507


¶КОВЕЛЬ. Я поняла, Георгий Александрович, высокий ритм...

Г.А. Да, при медленном темпе. Надо проявить отношение к Князю не в прямом напоре на него, а во внутреннем монологе, в переглядках, поворотах. Причем все обстоятельства остаются: и то, что он надоел, и то, что в старческом маразме...

КОВЕЛЬ. И то, что довел меня своими ухаживаниями.

Г.А. Да, но вы должны преодолевать эти препятствия в пределах светской воспитанности.

КОВЕЛЬ. И еще мне кажется, что у таких хозяев лакей должен быть полной противоположностью Феофану. Он все понимает, все видит, слышит, но в критические моменты даже бровью не поведет.

Г.А. Правильно. Мироненко здесь? Спуститесь сюда, пожалуйста. Если Феофан был, по словам Холстомера, копией своего господина, то здесь вы должны создать полный контраст поведению своих хозяев. Они изнемогают в обществе Князя. Фриц это видит, но нем, как рыба. Хитрый, все понимающий, вышколенный немец, который нюхом чувствует, когда кивнуть, когда подскочить и что-то сделать, а когда молча, как статуя, стоять.

КОВЕЛЬ. Деловой человек.

ВОЛКОВ. Своего рода Штольц.

Г.А. Тогда у Серпуховского будет лишний повод сказать: как вы живете? Вы не знаете, как надо жить! Надо получать удовольствие от жизни, а не быть такими сухарями, для которых самое важное — дела и деньги.

ВОЛКОВ. Так может сразу задать Фрица? Пусть он вместо Конюшего выводит Князя?!

Г.А. Правильно! Миша Данилов! Князя будет выводить Фриц, а не вы. Нужно, чтобы он с самого начала был задан в сцене. Да и по жизни это вернее. За Князем ухаживает лакей хозяина, а не Конюший.

ДАНИЛОВ. Пожалуйста, я не в обиде.

Г.А. Тем лучше. Начнем.

Поддерживаемый Фрицем, выходит Князь.

{Басилашвили.) Все-таки, несмотря на то, что Князь дряхлый, в нем есть еще врожденная стать. Увидел лошадей и воспрял духом! Освободитесь от Фрица. Прочь, дальше я иду сам.

Стоп! Мишу Данилова освободили от проводов Князя, он растерялся и невразумительно стоит. Займите место у столба перед колоколом.

Бобринский показывает Князю лучших лошадей. Первую из лошадок играет Елена Алексеева.

Стоп! (Данилову.) Вы ведете лошадь, а расстояние от руки до Лены Алексеевой все время меняется. Почему?

ЗАБЛУДОВСКИЙ. У нас же уздечки, Георгий Александрович, а сегодня мы без костюмов. Вы сами разрешили не надевать.

Г.А. Костюмы можно не надевать, а уздечки обязательно.



(Алексеевой.) Я прошу вас использовать в танце все пространство. Пойдите вдоль мужского ряда, а потом по авансцене к столбу.

Бобринский приказывает Фрицу принести сигары для Князя.

(Мироненко.) Медлительность не годится, Юзеф. Вышел, вернулся, и все быстро, четко.

МИРОНЕНКО. Может, мне принести сигары, дать коробку Князю и отойти в сторону, ждать дальнейших приказаний?

Г.А. Хорошо, правильно. Давайте еще раз с выхода Князя.

ЛЕБЕДЕВ. У Толстого написано: при появлении нового человека кобылы оживились. А у нас, к сожалению, полное спокойствие. Я рассказал табуну о Князе. Вспомнит он меня или нет, узнает или не узнает — это может волновать не только меня?!

Г.А. Евгений Алексеевич прав, учтите, пожалуйста, его замечание.

Выход Князя.

(Оркестру.) А нельзя ли сделать рэтэню? На выходе Князя растянуть музыку, а, как только Князь освободится от Фрица, остановите ее совсем.

508


{Басилашвили.) Олег, поблагодарите Фрица... Нет, поблагодарите его, как лакея. Помните, как Хмелев здоровался с нижестоящими в «Анне Карениной»? Вялой кистью руки слегка махните ему. Увидел, что лошади смотрят на вас, воспрял духом, выпрямился, и оркестр заиграл марш.

Выход первой кобылки.

(Алексеевой.) А нельзя ли в центре сцены сделать пируэт? Не зря же вас учили в балетной школе?

(Мироненко.) Плохо стоите, Юзеф. Найдите комбинацию высшей угодливости при сохранении человеческого достоинства. Фриц и аристократ, и лакей.

Князь неожиданно засыпает. Бобринский пытается остановить оркестр, но тот продолжает

играть.

Стоп! А почему оркестр не остановился? РОЗЕНЦВЕЙГ. Миша Волков не дал сигнал. ВОЛКОВ. Кто не дал? Я махнул рукой. РОЗЕНЦВЕЙГ. Это не сигнал. Надо вот так. (Показывает.) Г.А. Еще раз.

ВОЛКОВ. Но как мне остановить оркестр? Семен Ефимович хочет как-то вот так. Но ведь я не дирижер?

Г.А. У вас платок в руках. Вы им вытирали губы. Вот платочком и махните оркестру. ВОЛКОВ. Но как махнуть, чтобы оркестр замолк? Г.А. Платочком можно как угодно. Они догадаются.



Бобринский по-немецки отдает сигнал Фрицу.

(Волкову.) Не надо нажимать на слова, демонстрируя хорошее знание немецкого. Легко, быстро, пробросом. Все равно в зале девяносто девять процентов зрителей ничего не поймет. ВОЛКОВ. А один процент? Г.А. А для одного процента вы должны идеально чисто сказать.

Второго жеребца играет Владимир Козлов. Во время показа Князь на него не смотрит.

(Волкову.) Хотели что-то сказать, но увидели, что Князь смотрит на Холстомера. Перейдите вокруг кресла, попадите в поле зрения Серпуховского и повторите, показывая на жеребца: «Вот этого, Князь, я у Воейкова купил».

Мари приглашает гостя и мужа к столу.

(Басилашвили.) Мари позвала вас, но еще до поворота к ней должна быть реакция на ее голос: «Матье!». И обернувшись: «О, пардон, Мари». Замялся, закашлялся, мол, черт возьми, бывает же такое, причудилось.

(Оркестру.) И снова заиграли. Надо же загладить недоразумение.

(Волкову.) Ушла Мари, и у вас должен быть не пустой переход, а размышление на музыке. Подошли к Князю, прервали оркестр и начали интимный разговор: «Ты нынче пьешь, Князь? Отчего?»

(Басилашвили.) «Пить не начинал! Но и не бросал!!» Выплеск! А потом впал в прострацию.

(Хору.) Присядьте на станок, пока мы работаем над диалогом.

На протяжении этой и предыдущих репетиций в сценах, где занят Хор, актеры среднего
поколения и молодые артисты ни репликами, ни своим видом не давали понять Георгию
Александровичу, как тяжело им порой стоять часами, не двигаясь, не мешая тем, кто
ведет диалоги на первом плане. При повторениях сцен, Хор-табун тут оке включался в
действие, причем с той степенью отдачи, которая, казалось бы, возможна только со
свежими силами. А когда вновь и вновь Георгий Александрович останавливал актеров и
выстраивал диалог, Хор-табун снова старался бесшумно стоять, тем самым как бы
помогая актерам и режиссеру в создании наилучшей творческой атмосферы. И чем
старательней это делалось, чем более увлекался Георгий Александрович сценой, тем чаще
забывал об участниках Хора. И иногда, как и сейчас, предчувствуя длительную


разработку куска, но, не имея возможности отпустить Хор-табун за кулисы (а вдруг

509


пойдет сцена, надо же сразу подхватить/), Георгий Александрович разрешает участникам Хора сесть на станок, и они с благодарностью принимают это предложение.

(Басилашвили.) «У меня тоже был такой пегий». «Пегий» — подчеркните.

БАСИЛАШВИЛИ. Но я его звал «Пестрый».

Г.А. А остальные — «Пегий». Мол, ничего не поделаешь, для других он остался «Пегим». Пусть будет «Пегий»... Князь просит Бобринского показать лучшую из лошадей. Но пока Боб-ринский собирался это сделать, Князь заснул, а проснувшись, стал кричать на Бобринского.

Нет, Олег, не рассердился! Что он может показать — этот торгаш, скупой человек, который никогда не поймет, что такое страсть? На музыке, во время сна, не надо отдыхать! Набирайте, копите этот процесс, чтобы, проснувшись, взорваться!

БАСИЛАШВИЛИ. Можно я сокращу текст? Некоторые фразы повторяются дважды.

Г.А. Пожалуйста, определите необходимый минимум, а мешающее можно смело убирать! «Я купил его так, без породы, без аттестата!» — То есть какая у меня была интуиция!.. Хорошо бы поначалу забыть, как звали мерина. «Это был сын Любезного Первого!» А вот как же его звали? Ударьте себя по лбу и вспомните! «Холстомер! Холсты... мерил!»

ФЕДЕРЯЕВА. Может, сначала: «Холсты... мерил!» А от этого и имя вспомнил: «Холстомер»!

Г.А. Хорошее предложение, Аллочка! Попробуем его осуществить, да, Олег Валерьянович?



(Волкову.) А почему вы в такой напряженной позиции?

ВОЛКОВ. У Князя сейчас удар будет. Я боюсь за него.

Г.А. А сыграйте наоборот. Ждите этого удара как выхода из положения. Если у Князя случится удар, вы-то тут ни при чем. Князь измочалил вас, рассказывает какие-то байки, желаемое выдает за действительное. Встаньте в безнадежную позицию и иногда поглядывайте на Фрица: «Он невозможен». Вот, заснул. Скомандуйте: «Фриц».

(Мироненко.) Строевым, но бесшумным шагом обойдите кресло, наклонитесь к спящему Князю и скажите по-немецки: «Main lieber Herr»

Мироненко никак не может запомнить.

ГОРСКАЯ. «Майн либер» — Ван Клиберн! Вспомни Клиберна, и все получится.



Мироненко, как мог, произнес. Князь проснулся, увидел его и сказал: «Феофан?»

Г.А. (Мироненко.) Повторите, выговаривая по буквам: «Феофан?»



(Басилашвили.) А если не поверить, что это не Феофан? Пощекочите слугу пальцем в живот и напомните: «Пейте шампань, мадам, ситро жоли!» И посмейтесь: «Ха-ха-ха-ха!» Нет, Олег, «ситро жори» — это пусть Феофан говорит, ему можно, но вы только: «Ситро жоли!»

(Волкову.). Добавьте в обращении к Князю: «Мон шер, мон шер, какой это Феофан? Это же мой слуга — Фриц!» То есть, дорогой, придите, наконец, в себя.

(Мироненко.) Вы должны быть шокированы. Вас пальцем в живот тычат.

(Басилашвили.) Не Феофан? Фриц? Да, все смешалось.

БАСИЛАШВИЛИ. Нужно ли мне извиняться перед Фрицем?

Г.А. Не надо. Ошибка помогает вам вспомнить своего кучера. Этим и живите.

(Ковель.) Во время монолога Князя выходите приглашать к чаю. Не останавливайтесь, пройдите вокруг столба, протяните локоть Волкову. Он, сказав: «Нам пора», — уведет вас.

(Мироненко.) Смотрите, князь хочет встать. Это должно вас обнадежить. Помогите ему! Быстро, быстро.

(Басилашвили.) Все-таки как похож этот старый мерин на Холстомера! Только подойдя, скажите лошади: «Как я устал жить». И вы, Олег, положите голову на плечо Холстомера. Вот, оба голову положили и постойте так. А теперь отстраните его, Олег! «Но, но, но, но!» И пальцем погрозите! Все-таки не получается пластика человека, который так плохо ходит, что его приходится поддерживать.

БАСИЛАШВИЛИ. Но ведь я еще держусь?!

Г.А. Да, держитесь, пока есть силы, но уж если повис, то совсем. Когда Фриц вас поддерживает, сникните, обмякните. Вот каков Серпуховской на самом деле!

510




КТО-ТО ИЗ АКТЕРОВ. А нужно ли высказывание Толстого о старости повторять в адрес Серпуховского?

И разгорается спор. Лебедев предлагает сказать текст как размышление о старости в обобщенном смысле, не конкретизируя. Актеры пытаются доказать, что в таком случае авторский текст вообще не нужен. Но Г.А. поддерживает предложение Евгения Алексеевича. А на реплику одного из актеров, что фраза Толстого корява, сверкает очками и непререкаемым басом: «У Толстого нет корявых фраз/»

В центре у столба Холстомер. Возвращение к началу первого акта. Бобринский приказывает Конюху зарезать Холстомера. Конюх точит нож:, появляется Конюший.

Г.А. (Данилову.) Прогулка-прогулка, ничего не надо предрешать. И после вальяжного прохода — профессиональный жест: взял лошадь за морду и определил место, где будет резать.

ИЗОТОВ. На взмах ножа давать музыку?

Г.А. Конечно. Как договорились вчера.



Удар ножом. Вспышки света. Вспарываются куски холщового задника. Возникает обнаженная плоть, в которой угадывается натюрморт из роз. Пантомима мгновения прожитой жизни.

Г.А. (Изотову). Громче, Юра! Не слышно в записи высокого голоса Лены Алексеевой.



(Лебедеву.) Жаль, что в пантомиме пропустил несколько хороших мест.

ЛЕБЕДЕВ. Очень медленная музыка. Трудно пристроиться к ней.

Г.А. Еще раз пантомиму, пожалуйста.

(Кутикову.). Евсей Маркович, еще раз повторяю: надо высветить лишь то пространство, которое Евгений Алексеевич использует для пантомимы. Его лицо хочу видеть особенно ярко высвеченным.

КУТИКОВ. Лицо невозможно, Георгий Александрович.

Г.А. Тогда нарушаю свой принцип и прошу вас дать два следящих прожектора, как в балете. Но чтобы лицо я видел все время!

(Хору.) На зонге «О, смертный, жизнь проходит быстро» нужны живые голоса. Надо, что ваши голоса превалировали над записью. Иначе искусственно и холодно получается, не трогает. Поставьте руки на пояс, потом на «опомнись» протяните руки вперед. И спев «опомнись», опустите. В конце зонга у всех должны быть опущены руки.

(Лебедеву и Басилашвили.) Финальные монологи ни в коем случае не торопить. Паузу заработали. Мы должны понять, что вы говорите от себя. Как в «Карьере Артуро Уи», Женя. Спокойно приведи себя в порядок, настройся и говори.

После перерыва прогон второго акта. Г.А. не останавливает актеров до монолога Холстомера

о переходе из рук в руки.

(Лебедеву.) В рассказе о старушке, купившей лошадь, важен парадокс: ездила регулярно молиться в церковь, но секла кучера. Вот этого противопоставления не получается.

Князь принимает Мари за Матье.

(Волкову.) Две ошибки, Миша. Первая. Пока Князь не вспомнил, что это Мари, а не Матье, нет основания переходить к ней. Вы просто взяли сейчас и сняли оценку Князя. Вот он вспомнил, и переход логичен. Мари, прости этого старого идиота, он невозможен. Второе. «Тебе хочется попивать?» — сейчас звучит как-то игриво. А почему? Я не понимаю. Подтекст иной: ты что, алкоголиком стал? Это опасно, голубчик, подумай о себе.

51 1


Князь говорит о себе: «Размах уже не тот».

(Басилашвили.) «Размах уже кончился!» У вас не так записано? Отметьте, пожалуйста, и чтобы впредь к этому не возвращаться.

(Ковель.) Я просил вас, приглашая гостя и мужа к столу, выйти на реплику Князя. А вы опять входите со своей репликой. Это не дело.

{Волкову и Ковель.) Уходя, переглянитесь и дайте знак Фрицу: мол, займись им, мы уже больше не можем находиться в его обществе.

Холстомер и Князь положили голову друг другу на плечо.

(Лебедеву.) Погладь Князя, Женя. И, если можно, заплачь в голос! И тогда Князь очнулся: «Но, но, но, но!»

После реплик Хора про величественную, гадкую и жалкую старость.

ШВАРЦ. Сейчас получается, что бывает старость величественная, бывает гадкая — говорится Хором про Холстомера, а не про Серпуховского.

Г.А. Это должно быть сказано не про Холстомера, не про Серпуховского, а про старость вообще.

ШВАРЦ. Но Лебедев в центре сцены в позе лошади, ярко освещен?! Непроизвольно так читается.

Г.А. Олег Басилашвили, задержитесь в центре! Еще раз текст Хора.

Пусть зал решает, к кому относится старость «величественная», к кому «жалкая»...


1   ...   60   61   62   63   64   65   66   67   ...   75


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница