Товстоногов



Скачать 12.95 Mb.
страница56/75
Дата24.04.2016
Размер12.95 Mb.
1   ...   52   53   54   55   56   57   58   59   ...   75

«История лошади»
Записи репетиций



Л.Толстой История лошади

Инсценировка Марка Розовского по повести Л. Н. Толстого «Холстомер» в двух частях. Стихи Ю. Е. Ряшенцева.

Постановка Г. А. Товстоногова

Художник Э. С. Кочергин

Режиссер М. Г. Розовский

Музыкальное оформление М. Г. Розовского и С. Е. Веткина

Музыкальный руководитель С. Е. Розенцвейг
Действующие лица и исполнители:

Холстомер — Е. А. Лебедев

Князь Серпуховский — О. В. Басилашвили

Вязопуриха; она же Матье; она же Мари — В. П. Ковель

Милый; он же офицер; он же Бобринский — М. Д. Волков

Феофан; он же Фриц — Ю. Н. Мироненко

Генерал — Л. П. Панков

Конюший; он же объявляющий на бегах — М. В. Данилов

Васька, конюх; он же половой на бегах — Г. А. Штиль

Хор: Е. П. Алексеева, Т. Д. Коновалова, В. А. Смирнова, А. А. Федеряева, А. В. Шкомова, Т. В. Яковлева, И. 3. Заблудовский, В. И. Караваев, В. А. Козлов, Е. Н. Соляков, Е. К. Чудаков

Музыкальный ансамбль: А. Е. Галкин, В. М. Горбенко, Ю. А. Смирнов, Н. А. Рыбаков, М. И. Хазанов

Звукорежиссер Г. В. Изотов

Художник по свету Е. М. Кутиков

Пом. режиссера В. А. Соколов

Суфлер Т. И. Горская

Зав. гардеробом Т. А. Руданова

Премьера состоялась 27 ноября 1975 года.

Литературная запись репетиций сделана аспирантами ЛГИТМиКа Семеном Лосевым, Людмилой Мартыновой.
23 сентября 1975 года МАЛАЯ СЦЕНА

Видимо, это третья встреча Г. А. Товстоногова с группой участников спектакля «История лошади». Сначала был просмотр I акта (этапа работы М. Г. Розовского), затем репетиция-корректура начала спектакля.

Г.А. (всем). Поскольку болен Басилашвили, у меня есть предложение: пройти все то, что мы

делали на прошлой репетиции, вспомнить, закрепить и двинуться дальше. Начнем с монолога

«Когда я родился...»



В центре сцены у столба стоит Е. А. Лебедев. Рассказав о рождении Холстомера, он берет прикрепленную к проволочке бабочку и превращается в новорожденного жеребенка. Бабочка садится Холстомеру то на плечо, то на грудь, а тот испуганно, жалобно ржет.

(Лебедеву.) А нельзя ли уже с самого начала заготовить проволоку с бабочкой и держать ее за спиной? Хочется, чтобы переход из монолога в игровой кусок произошел быстро, неожиданно, а движение, когда ты берешь проволоку, снимаешь ее с крючка на столбе, разрушает непрерывность.

Приходит Конюший, узнает, что родился жеребенок, замечает, что он пегий, садится рядом с ним и говорит: «И в кого же ты, такая уродина $>

(Данилову.) Не надо спрашивать его буквально, жеребенок не знает об этом. Вспомните, как

бабы причитают, и сами себя спросите.



Конюший будит конюха Ваську. Вернее, пытается его разбудить.

(Штилю.) Обманите нас, смелее сыграйте пробуждение, а потом опять засните. А иначе, если вас зовут, а вы спите, то вас может и вообще не быть, понимаете?

Конюший натягивает веревку между столбами, создавая загон для жеребенка.

Что здесь должно быть интересно? Умное взрослое животное, когда ему ставят границу, идет туда, где свободно, а этот тянется к веревкам.



Появляется Генерал. Осматривает жеребенка, говорит: «Пегий».

(Панкову.) «Пегий» — бросьте Конюшему, будто он его таким родил.

Генерал стеком щекочет Холстомера. Тот ржет от удовольствия, передергивается и, неожиданно подскочив к генералу, щекочет его.

(Панкову.) Я бы даже замер от наглости!

Генерал, подарив жеребенка Конюшему, уходит. Конюший кричит: «Ну, сосунок, теперь ты

мой! Мой!»

(Данилову.) «Ну, сосунок» должно быть сказано так сильно, что даже голос пропадает. «Мо-ой, мо-о-ой», — не надо кричать, но в то же время крупно скажите. Захлебнулся от счастья... Это очень важно для нас, так как один из монологов Холстомера положен на тему собственности, понимаете?

Данилов повторяет монолог.

Вам надо устранить провалы, очень много дырок в монологе. Давайте еще раз. Даже где-то ласково скажите: «Мой, мо-ой», — и вдруг сорвись: «А-а?»

431

Конюший обещает Холстомеру хорошо его кормить. «Но, добавляет он, если замечу в



любви, загоняю и убью».

«Разгонитесь» на обещании хорошей кормежки, а после текста «замечу в любви», сделайте паузу, и мы будем ждать, что вы скажете что-то такое, необыкновенно приятное... А сказали просто и бытово: «Загоняю и убью».



Холстомер вспоминает время первой любви. Его возлюбленная, кобыла по кличке Вязопуриха, пыталась вместе с ним спрятаться куда-нибудь подальше от лошадей и конюхов, но во время ласк их врасплох застал Милый, красавчик, будущий придворный конь. В подглядывании он не видит ничего порочного. «Стыдно тем, — считает он, кто смущен. Стыд — для людей, но не для нас. Мы животные, мы должны уметь любить! Любовь — это похоть». И Милый поет:

В любовном деле стыд, ей-ей, одна помеха!

Иди ко мне, пока весна, иди ко мне!

Что есть любовь? Любовь есть конская потеха!

Ведь скажут люди «конь» не только о коне!

Моя лошадка,

Задерем же хвосты

Как, право, сладко

Гарцевать без узды.

А ну-ка, ну-ка,

Мослаки разомнем!

Любовь — наука!

Не будь я конем!

Хотя ты конь, порой хитри по-человечьи!

Свой пыл умерь, пока весна, свой пыл умерь!

Ты тих и мил. Но только конюхи далече,

Ей докажи, что ты есть конь, что ты есть зверь!

Моя лошадка,

Приподнимем же хвосты!

Как, право, сладко

Ликовать без узды!

А ну-ка, ну-ка,

Мослаки разомнем!

Любовь — наука!

Не будь я конем!

Жеребчик я, но ведь и он жеребчик тоже!

Чего ж не ржать, когда весна? Чего ж не ржать?

Чтоб из ноздрей летел огонь! Чтоб дрожь по коже!

Эй, жеребцы!

(На сцену выскакивает табун.)

Учитесь правильно дышать.

Моя лошадка,

Приподнимем же хвосты!

Как, право, сладко

Ликовать без узды!

А ну-ка, ну-ка,

Мослкки разомнем!

Любовь — наука!

Не будь я конем!

Г.А. {Хору-табуну). Хотелось бы, чтобы танец был сексуально-пародийным. Миша Волков вас вызвал, вышли, посмотрели, что происходит? Ах, игра в пародию на секс? Хорошо, пожалуйста, мы включаемся.

432

В финале танца мужчины-кони уносят распалившихся женщин-лошадок. Милый, опершись ногой о столб, встает в скульптурную позу, а Холстомер и Вязопуриха рассказывают о том, какое будущее было уготовано этому легкомысленному беззаботному сосунку.



(Ковель.) Говоря о Милом, посмотрите на Мишу Волкова.

КОВЕЛЬ. Я думала: на него нельзя смотреть, я себя сознательно ограничила.

Г.А. Зачем же, Валя? Ничем не оплачивается такая ограниченность. У Вязопурихи вот-вот начнется с Милым роман. По сути, он начинается уже здесь.

(Лебедеву.) После реплики Милого («мы животные, мы должны уметь любить») хорошо бы развести руками: мол, вот с каким конем, изрекающим такие пошлости, я подружился. Да, а что делать? Стойла-то рядом.

Вязопуриха просит Холстомера не рассказывать об ее измене, но тот неумолим. Музыка. Милый, Вязопуриха и Холстомер играют в прятки. «Раз, два, три, четыре, пять, считает Холстомер, — я иду искать». Но найти их оказывается непросто, за столбами их нет, и когда Холстомер убегает в одну из кулис, в центре появляется Вязопуриха, за ней Милый, которого она заманивает.

(Лебедеву.) Хорошо бы выбежать за ними не из бокового выхода, а из центра. Этакая растерянная человеко-лошадь, не знающая, куда они делись. Потом увидел. Решил, что это игра. Даже посмеялся. И только затем сказал: «Милый, не надо, я прошу тебя».

Лебедев пробует.

Хорошо.


(Волкову.) Не торопитесь выходить. Тут должна быть большая пауза, Холстомер один. Иначе мы не прочтем, что там произошло за кулисами.

(Концертмейстеру.) Попробуйте медленно-медленно сыграть вальс первого свидания Вязопурихи и Холстомера. Музыка дает временную перебивку.

Утомленный, выходит Милый, устало, по-лошадиному фырчит, не торопясь, размеренно подходит к столбу и усаживается возле него. С веночком ромашек появляется Вязопуриха, Холстомер спрашивает ее, почему она выбрала Милого, а не его. Вязопуриха, устраиваясь около ног Милого, отвечает: «Ты пегий». И Милый, поглаживая ее, прибавляет: «Ты урод, а я красивый... Меня даже зовут... Как меня зовут, Вязопуриха?» «Милый», отвечает та.

(Волкову.) Пренебрежительно-снисходительными должны быть ласки, а не любовными. Ведь похоть была, а не любовь, не правда ли?

Холстомер входит в веревочный загон и зовет к себе Вязопуриху. Милый отпускает ее.

(Волкову.) Еще пренебрежительней, Миша. Иди-иди, теперь ты мне уже не нужна. Важно быть первым, а теперь хоть весь табун...

Холстомер хватает Вязопуриху, кидает ее на веревку, та пробует сопротивляться, но Холстомер бросается на нее. Сцена изнасилования. Милый, не двигаясь с места, патетически изрекает: «Что ты делаешь, мужик?»

(Волкову.) И не смотрите на изнасилование. Это для вас пройденный этап, вам уже все равно. Ваши мысли далеко-далеко...

(Кутикову.) Последний луч света должен быть не на паре, занимающейся физиологией, а на Милом. И темнота.

(Розовскому.) И в темноте, чтобы заполнить вырубку, должны звучать реплики, которые хорошо бы отыскать у Толстого или самим сочинить, типа: «Вот я тебе сейчас покажу! Ну, ты у меня получишь! Я тебе дам!» Это кричит Конюший, укрощая разгулявшихся лошадей. Вырубкой должен быть подчеркнут эмоциональный подъем. Нужно, чтобы у нас получился не просто переход от одной картины к другой, а избиение взбунтовавшихся лошадей.

РОЗОВСКИЙ. Плюс можно подключить их ржанье, записанное на магнитофоне.

ДАНИЛОВ. И, может быть, мне в темноте бить кнутом?

Г.А. Да и не только в темноте, айв начале следующей сцены.



Вырубка. Ржанье лошадей, удары кнута, крики Конюшего. Свет. Между столбами — двумя диагоналями растянуты веревки. Это раздельные стойла для кобылиц и жеребцов. На

433


авансцене справа привязанный к столбу Холстомер. Рассерженный генерал, появляясь, кричит на Конюшего, тот пытается оправдаться. Где-то в темноте стоит пьяный Конюх, стараясь

остаться незамеченным.

(Данилову.) Вас еще не начали бить, а вы уже подсталяете Генералу задницу. Увидев такую покорность, у Генерала опустится рука.

Конюший обвиняет Конюха. Тот был пьян, не накормил лошадей, вот они и нашалили. Пьяный

Конюх признается Генералу: да, и сегодня пьян, и вчера был пьян, но жеребца не накормил не

по забывчивости, а потому что Пегий не графский. Жеребец Конюшего, он сам должен о нем

позаботиться. «Графскую лошадь, плачет Конюх, я бы даже пьяным накормил».

(Панкову.) Павел Петрович, вы не играете на гитаре? Жаль. Как было бы хорошо, если бы монолог Конюха шел под перебор генеральской гитары.

ПАНКОВ. Нет, Георгий Александрович, к сожалению, не умею.

РОЗЕНЦВЕЙГ. Перебору можно быстро научиться.

ПАНКОВ. Бесполезно, уже пробовал.

Г.А. Жаль, тогда сделаем так. Сядьте на пенек, Конюх со своими оправданиями пойдет к вам, но поскольку от него несет сивухой, держите его на стеке, а потом, когда вам надоест его держать, опустите стек, и Конюх упадет перед вами на колени.

(Штилю.) Жора, а можно больше наклон к Генералу? Максимально. Тогда вас трудно будет держать. И растет-растет монолог, а не увядает! Правду-матку порите! Раз уж на то пошло, признаюсь! Да, был пьян! Но лошадь не грауская! Слово «графская» через «у» скажите! «Граускую лошадь, даже если бы и пьян был, не забыл бы накормить!»

Генерал считает, что между лошадьми должно быть равенство.

(Панкову.) О равенстве дидактически скажите. Он — вольтерьянец!

Генерал обходит стойла жеребцов.

Черчилль на смотре советских солдат. Никого не пропускайте, Павел Петрович, никого. А почему Караваева не заметили? Он — хороший артист. Остановитесь у Милого, вытащите из кармана сахар и на ладони протяните. А Милый слижет.

ВОЛКОВ. Георгий Александрович, а можно я возьму рукой? Напрасно, по-моему, это делать физиологически. Не элегантно как-то слизывать.

Г.А. Ну, а если не слизывать, а элегантно взять губами?

ВОЛКОВ (безнадежно). Элегантно взять губами?

КОВЕЛЬ. Георгий Александрович, в цирке дрессировщик незаметно вытаскивает сахар и проводит зверю по губам. Может быть, Павел Петрович незаметно проведет рукой по губам Милого?

Г.А. Мне важен хруст разгрызаемого сахара. Сделаем так: пока идет смотр, Миша незаметно положит кусочек сахара в рот, а Павел Петрович сымитирует. (Штилю.) А вы во время смотра засните.

ШТИЛЬ. Заснуть? Меня же сейчас бить будут.

Г.А. Да, будут бить, но сон превыше всего. Он сильнее вас.

Генерал уходит. Конюший, разбудив Конюха, уводит его на расправу. Слышны удары плетью,

крики Конюха и Конюшего.

(Хору-табуну.) На каждый удар плетью попробуйте менять позы. Точнее акцентируйте: удар — всплеск!

(Данилову и Штилю.) Появитесь из-за кулис, пожалуйста... Когда я в прошлый раз добивался атмосферы порки, то в результате что-то получилось. А сейчас снова вранье, показушность. Если так будет и впредь, то никакие лошадиные крики не помогут.

(Данилову.). У вас три фразы. Но это не означает, что каждой фразе соответствует удар. Ударов должно быть пятнадцать, а фразы три. Причем сначала серия ударов, а потом текст, к концу, когда выдохлись бить. Еще раз.

(После сцены порки. Данилову и Штилю.) Давайте попробуем появиться не вместе, а поочередно. Сначала усталый палач, будто его самого избили, а потом уже жертва. Два измученных человека.

434



(Данилову.) Нет-нет, Миша, впечатление пьяного сейчас... выйдите нормально, нет-нет, чуть быстрей, вот, и к столбу. А у столба отдохните, отдышитесь.

{Штилю.) А вы с прямой спиной. Несите ее... Не надо обращаться к Данилову. Зря интонируете. Говорите однотонно, прислушиваясь к спине: «Варвар... Генерал так не порол...». Давайте попробуем.

Холстомер продолжает рассказ о себе. Он вспоминает

самые страшные минуты своей жизни. Готовится

процедура оскопления Холстомера.

{Хору-табуну.) На монологе Лебедева постепенно превращайтесь в людей, в хор. На реплику «холостить буду» уже каждый в раздумчивой человеческой позе. Ле-гатированно превращайтесь в размышляющий хор. Как бы видите сцену своим внутренним взором.

И в темноте крик: то ли человеческий, то ли

лошадиный.

Лебедев кричит.

И в тишине пойдут тютчевские стихи. За это время надо уйти Данилову и Штилю, а хор должен расположиться в позах слушающих. Поищите положения, не повторяющие друг друга. Вот, теперь хорошо. Запомните, пожалуйста, свои позиции, чтобы впредь не было случайных.



Холстомер рассказывает хору, как на своей шкуре пегого мерина он понял, что такое собственность. В конце монолога появляются Конюх и Конюший, они приносят сбрую, и мерин

покорно позволяет себя запрячь.

ЛЕБЕДЕВ. Может, после реплики: «С той поры я навсегда стал далек от них», — я запою? И меня будут под песню запрягать? А потом я продолжу монолог?

Г.А. Лучше, чтобы здесь запел хор.

ХОР {поет).

Трудна, лошадка, жизнь твоя,

Но слаще сквозь года

Простое счастье бытия:

Трава, тепло, вода.



{Данилову.) Нет-нет, мне бы хотелось найти бытовое оправдание выхода. Вышли с мешком сена. Протянули — не ест. Тогда запрягли.

{Хору-табуну.) На диалоге Данилова и Штиля попробуйте помычать.

(Данилову и Штилю.) А вы, наоборот, в контрасте с хором громко разговаривайте: «Осторожней, лягаться будет!» {Лебедеву.) Не сопротивляясь, надо протянуть им копыта. Вот он я, пожалуйста...

Спасибо, товарищи. На сегодня все. Завтра в одиннадцать.



24 сентября 1975 года. Малая сцена

Г.А. (Данилову и Штилю.) Попробуем сделать сцену запряжения Холстомера в новом качестве. После оскопления вы должны быть очень осторожны, ожидая бешеного бунта, понимаете? К мерину страшновато подойти, неизвестно, как он себя поведет. И как только выяснилось, что он усмирен, то отлегло от сердца. Ну, что ж, — подумали вы, — на одних оскопление действует плохо, раздражающе, этот не таков, значит, все прекрасно, можно его не бояться. Быстренько запрягли и пошли готовиться к поездке... И третья часть монолога Холстомера станет своего

435

рода метафорой, прозвучит в скованном состоянии. (Волкову.) Миша, а почему весь хор в костюмах, а вы в халате?



ВОЛКОВ. Георгий Александрович, я простужен, а здесь очень дует, без конца открываются двери, и такой сквозняк, что без халата просто невозможно. Ведь, правда же?

Актеры тихонечко поддакивают.

Г.А. (Соколову.) Витя, нельзя сделать так, чтобы двери за кулисами были закрыты? Актеры жалуются на сквозняки.

СОКОЛОВ. Временно можно, но все равно актеры оттуда будут проходить на сцену и...

Г.А. И надо следить, чтобы, войдя, они закрывали за собой двери. (Волкову.) Миша, а все-таки вы не могли бы надеть под костюм свой серый свитер, а халат снять? Ярко-синий халат все-таки разрушает общий цветовой вид, мешает.

ВОЛКОВ (снимая халат). Ничего, Георгий Александрович, я так...

Г.А. Нет-нет, мне совсем не нужно, чтобы вы заболели. Я не могу взять на себя такую ответственность...

ВОЛКОВ. Тогда мне нужно сбегать за свитером...

Г.А. ...что я и предлагаю сделать. Пожалуйста, я готов вас подождать.



Эпизод запряжения.

(Данилову.) В этом спектакле вам нельзя пробалтывать текст, должен быть открытый звук, гласных не слышу.

(Штилю.) Не оценили покорности Холстомера. Ведь вы ждали, что мерин вдарит, а он вдруг протягивает копыта. Когда Конюший закричал: «Осторожней!», дернитесь! Отбегите, будто он вам чем-то угрожает! Шевельнул маслаком! Нет, оказывается, показалось. Ты посмотри, какой покорный стал! Вот что значит — оскопить!

(Данилову.) «Да он сми-и-ирный теперь!» Четыре «и», если не пять! Не говорите слова коротко, гласные хочу слышать. И не надо слова класть на движения! Текст — движение! Текст — движение! Иначе мельтешение получается.

Тут нужно мычать.



Лебедев помогает Данилову и Штилю надевать на себя сбрую.

(Лебедеву.) Женя, в результате мне хотелось бы добиться полного твоего безволия в этом процессе. Черт с ним, теперь мне уже все равно, пусть делают со мной, что хотят, понимаешь?

ЛЕБЕДЕВ. Я понимаю, но сейчас это невозможно. Дело в том, что не совсем готова сбруя, и приходится Жоре и Мише помогать.

Г.А. Витя Соколов!

СОКОЛОВ. Да, Георгий Александрович!

Г.А. Передайте постановочной части, чтобы все первоочередные вещи: крючки на столбах, сбруи — были к завтрашнему дню сделаны! Пусть на день-два задержатся детали оформления, не страшно, оно почти готово, но, что касается необходимого актерского атрибута, должно быть выполнено неукоснительно.

(Розенцвейгу.) Здесь а капелла или оркестр, Сенечка?

РОЗЕНЦВЕЙГ. Еще не продумал, Георгий Александрович.

Г.А. Жалко, а почему?

РОЗЕНЦВЕЙГ. Только вчера в этом месте утвердили музыку...

Г.А. Да? А ночь на что?

Розенцвейг, улыбаясь, разводит руками.

Но, я думаю, а капелла здесь лучше. (Розовскому.) А вы как думаете, Марк? РОЗОВСКИЙ. Думаю, да.



Повторение сцены.

(Лебедеву.) После реплики: «И вот я стал тем, что я есть теперь», — нужен жест, раскрывающий, что же произошло, говорящий, что конь лишился некоей принадлежности.

436

(Хору.) Плохо вступили, братцы! Музыкально верно, но реплика Евгения Алексеевича «насколько я стал далек от всех них» звучит как открытие, и надо его подхватить.

РОЗЕНЦВЕЙГ. Георгий Александрович, здесь должен быть оркестр.

КОВЕЛЬ. А, может быть, без оркестра? Сначала одинокий женский голос! А потом а капелла?!

Г.А. Давайте попробуем.

РОЗЕНЦВЕЙГ. Здесь необходим оркестр, Георгий Александрович!

Г.А. Потом попробуем и с оркестром, вы же знаете, я всегда за пробу. Эмпирическим путем и найдем лучший вариант.

РОЗЕНЦВЕЙГ. Но а капелла здесь не годится.

Г.А. Вы можете сейчас попробовать с оркестром?

РОЗЕНЦВЕЙГ. Сейчас нет, темно, не увидеть ноты.

Г.А. Так о чем мы спорим?

(Хору.) Пожалуйста, попробуем сделать так, как предлагает Валя Ковель. Кто может начать?

КОВЕЛЬ. Алексеева. У нее тонкий голосочек.

Г.А. Пожалуйста, с реплики Евгения Алексеевича.

После пробы.

(Хору.) По настроению хорошо, но текста не слышу, а должно быть и то, и другое. «Земля, тепло, вода», — мы не понимаем этих слов, а они очень толстовские.

Выход Конюха и Конюшего со сбруей.

(Данилову.) Мне тут Марк подсказывает, что вместо литературно-интеллигентного «осторожно» у Толстого есть прекрасный текст. Какой, Марк?

РОЗОВСКИЙ. «Куда ты, леший? Бузовать будет!»

Г.А. Вы слышите, как интересно? Еще раз с реплики вступления хора. Последняя фраза перед хором должна быть почти вопросительная. Задумался, и хор продолжил твое раздумье.

РОЗЕНЦВЕЙГ. Мы готовы с оркестром показать черновой вариант.

Г.А. Да? Интересно. Давайте попробуем еще раз. Лене Алексеевой начинать или всем вместе?

РОЗЕНЦВЕЙГ. Всем.

Г.А. Пробуем.

Запрягая Холстомера, Конюший приговаривает: «Молодец-молодец, сейчас в Чесменку поедем».

«Зачем тебе в Чесменку?» спрашивает Конюх. «Дела», отвечает Конюший. Конюх

смеется: «Знаю, какие у тебя там дела. Баба у тебя в Чесменке».

(Данилову.) «Дела», — скажите так, чтобы было понятно: никаких у вас там дел нет. Ушел, и после реплики Жоры: «Баба у тебя в Чесменке» — за кулисами должен раздаться ваш хохот.

(Розенцвейгу.) С уходом Данилова и Штиля музыка и пение прекратились, и в тишине Евгений Алексеевич продолжает рассказ. В конце монолога хор должен незаметно изменить позы, сделать их более активными.

Монолог Холстомера заканчивается представлением хозяина князя Серпуховского.

Так. Поскольку болен Олег Валерьянович, дальше не пойдем. После перерыва пойдем с самого начала и до этого места.

РОЗЕНЦВЕЙГ. Георгий Александрович! Надо бы устроить специальную репетицию с оркестром.

Г.А. 27 сентября я вынужден уехать до 2 октября. Вы можете назначить специальные репетиции и с оркестром, и с актерами.

РОЗЕНЦВЕЙГ. Но мне кажется правильным, что мы останавливаемся на варианте оркестра. Хотя музыканты еще не выучили ноты, а здесь темно...

Г.А. Для первого раза они прекрасно играли.

РОЗЕНЦВЕЙГ. Через муки в темноте.

Г.А. Вот и хорошо. Пусть учат в тех условиях, в которых придется работать. Как Суворов говорил? «Тяжело в ученье...»

437

РОЗЕНЦВЕЙГ. «Легко в бою»



После перерыва репетируется начало спектакля. У центрального столба Е. А. Лебедев. Около него трое ведущих: Караваев, Заблудовский и Соляков.

ЛЕБЕДЕВ. А вот как мы выходим?

Г.А. Построением вашего выхода сегодня заниматься не будем. Наша задача все проверить по внутреннему ходу. Пожалуйста, товарищи, начнем.

Музыка оркестра.

РОЗЕНЦВЕЙГ. Темно, поэтому плохо вступили. Можно еще раз?

Г.А. Можно, но впредь не надо останавливать. На сегодня музыкальные огрехи я прощаю.

РОЗЕНЦВЕЙГ. Извините, еще раз.



Музыка. Полусонный голос Конюха.

О, господи, опять пущай коней! Животная простая, а ведь эка, Наилучший сон крадет у человека. О, господи, опять пущай коней!



Лебедев, поворачиваясь в профиль, нагибается, и, облокотившись одной рукой о столб, другой

приставляет к себе конский хвост. Трое из Хора Караваев, Заблудовский и Соляков —

рассказывают зрителям о болезненной старости Холстомера.

{Караваеву) «На обоих копытах наплывы», — зря сожалеете. Сентимент по этому поводу сегодня невозможен.

КАРАВАЕВ. Надо постараться объективно оценить Холстомера?!

Г.А. Конечно, мы же договорились: врач, эксперт! Тогда и информация, и юмор.

После рассказа о мерине Хор исчезает. Холстомер дергает хвостом, нервно стучит копытами и говорит сначала о себе, а затем вышедшему на прогулку барину: «Что-то больно чешется».

{Волкову.) Миша, оцените: говорящая лошадка.

Повторение сцены. Услышав слова мерина, барин оцепенел, спросил «что», а в ответ услышал тихое ржанье... Барин позвал Ваську и, показывая Конюху на Холстомера, спросил: «Что это за чучело?» Конюх попросил разрешения продать мерина цыганам, барин на секунду задумался: «Цыганам? Зачем? Зарезать его. Сегодня же». Довольный собой, он ушел, напевая «О, никогда

я так не жаждал жизни».

{Волкову.). Пока не получается. Мне нужно, чтобы вы точно расставили акценты в оценке, все время что-то пропускаете, мажете. Давайте еще раз... Вот вышел, обратил внимание на то, что нечто мерзкое стоит у вас в конюшне... Подошел поближе. «Васька!» Нет, фальшиво, вы его не зовете, а надо позвать. Где его черт носит? Еще раз! Подошел поближе, посмотрел на Холстомера... Смотрите, какая логика?! Я же не навязываю, это абсолютно естественный процесс. Вот сейчас родилось «что?» Ах, он еще и разговаривает? «Васька!» Видите, точная логика, ни одну ступень нельзя пропустить. Вскочил Конюх, теперь его оцените! Что это он весь в навозе? Спал здесь, что ли?

Слева на авансцене расположился маленький оркестр.

К оркестру отнеситесь, как еще к пяти лошадям. С фразы «зарежьте его» сменился ритм, пошел к выходу и добавил: «Только сегодня же!» А замурлыкал романс уже за кулисами... Вот сейчас правильно. Вы поняли, Миша?

ВОЛКОВ. Да, Георгий Александрович, можно еще раз пройти сцену?

Г.А. Придется, что же делать? Я-то думал: это пройденный этап.



После повторения сцены репетиция заканчивается.

438


25 сентября 1975 года. Малая сцена

Г.А. Давайте попробуем в начале спектакля вывести на сцену не только троих ведущих, но и присоединить весь Хор-табун. Тогда и следующее появление хора будет закономерным. Сразу же хочу предупредить, что в этом варианте я до конца не уверен, но проверить необходимо, поэтому давайте попробуем.

Пока при полном свете вам надо выйти и встать в позиции артистов БДТ, готовых поразмышлять над «Историей лошади». Каждый постарайтесь найти свою неповторимую позицию.

ШТИЛЬ. Мне тоже выйти со всеми?

Г.А. Нет, мне хотелось бы, чтоб в темноте вы незаметно улеглись на свое место.

ШТИЛЬ. А не будет бросаться в глаза то, что я один лежу на авансцене?

Г.А. Кочергин обещал завалить авансцену мешками, колесами, хомутами, кроме того, вы будете накрыты тряпкой, так что, если мы что-то и увидим, то тряпку, которая впоследствии окажется артистом Штилем. Это даже приятно, не правда ли?

(Хору.) Теперь, братцы, перед вами задача: запомнить свои места и выйти в темноте. Бесшумно выйти.

— Станок скрипит.

Г.А. И все-таки постарайтесь выйти, насколько возможно, бесшумно. Мы даем вам время: досчитайте про себя до пяти. Счет пять — реплика для радиста, который включает монолог Толстого.

Текст Толстого читает Г.А. Музыка. Свет. Рассказ Хора о Холстомере, который

заканчивает Е. А. Лебедев: «Но знаток мог бы сказать, что в свое время это была

замечательно хорошая лошадь».

(Хору.) После Евгения Алексеевича все повторили хором: «... замечательно хорошая лошадь».

Барин, увидев больного мерина, зовет Конюха.

Хорошо позвал Ваську. Но очень плохой переход к нему, потому что у вас раздвоенный объект.

ЛЕБЕДЕВ. По-моему Миша зря пугается того, что я чешусь. Он и Ваську ищет, и меня пугается — вот и раздвоился объект. Ведь Бобринский имеет дело с лошадьми. «Что?» — не испугался, а удивился: показалось, что лошадь разговаривает. Потом обошел и, рассмотрев старого, больного мерина, решил: с ним надо кончать.

Повторение выхода Бобринского.

Г.А. «Что?» Перешел, остановился, подумал и позвал Ваську. И когда тот вскочил, переключился на новый объект.



(Штилю.) Совершенно бодрствую! Привычный рефлекс: что-то говорить сразу же, как только проснулся. Борясь со сном, демонстрируйте: я никогда не сплю.

(Кутикову.) А почему погасили свет? Еще нет никаких оснований переводить освещение из бытового в условное. Сигнал на смену света — оркестр. И с каждым ударом — понижение интенсивности освещения. Понимаете? Пошла музыка, и начался театр. А до этого бытовая зарисовка.

КУТИКОВ. Ударов в музыке несколько. А у нас слишком мало света. Нам нечего его так долго убирать.

КОЧЕРГИН. Значит, в бытовой кусок надо внести столько света, чтобы было что снимать. Но только в случае снятия света на музыке, он как бы участвует в спектакле, во всей его физиологии.

Повторение сцены.

Т.К. Хорошо, но еще нет подлинной свободы и раскрепощенности. (Волкову.) Это особенно касается вашей сцены.

ВОЛКОВ. Слава богу, хоть схема улеглась.

ШТИЛЬ. Мне в шапке быть или без?

Г.А. Без шапки. Весь в муке и в соломинках...

439

Конюх просит разрешения отдать мерина цыганам.



(Волкову.) После осмотра Холстомера вытрите руки платочком, а когда встанут цыгане, готовые купить коня, возьмите платочек за уголок и тряхните им: нет, не продам, сядьте... И фальцетом запел: «О, никогда я так не жаждал жизни». А тихим фальцетом не можете? Намеком на фальцет?! Это знаете, когда человек хочет петь, но не может.

Конюх ударил Холстомера. Получилось так, что обоим больно.

{Штилю и Лебедеву.) Хорошо бы это зафиксировать!

(Кутикову.) С трех оркестровых ударов перемена света. Быт кончился.

Выход хора. Зоне. Кутиков снова дал полный свет.

Я люблю инициативу, Евсей Маркович, но здесь вы напрасно экспериментируете. Вы задали условный зонговый свет, зачем же его менять?



(Ряшенцеву.) У вас в зонге: «Кто помнит лишь, что он солдат, а что он человек — не помнит». Но солдат тоже человек из народа. Надо поменять «солдат», на «богат», иначе не по-толстовски получается.

РЯШЕНЦЕВ. Я не возражаю.

Г.А. {Кутикову). Принцип поиска света следующий: общий свет оставляем на бытовые человеческие сцены, на остальные — лошадиные — ищите приглушенное освещение, пятнами.

КУТИКОВ. Я понял, Георгий Александрович.



После зонга о жизни и смерти хор превращается в табун молодых кобылиц и жеребцов. Они

неприязненно встречает «новичка» — старого мерина, сначала издеваются над ним, потом

избивают. Драку останавливает Вязопуриха, узнавшая в больной лошади Холстомера.

Г.А. Давайте вернемся к началу избиения. Первое. Надо добиться, чтобы отдельные выкрики не тонули в общем гвалте. Атмосфера сцены мне нравится, но я хочу услышать и текст, и у меня должны успеть возникнуть ассоциации за текстом. Хорошо Марк Розовский подсказывает, чтобы человеческие крики соединялись с ржаньем. На ржанье четко звучащая реплика! Понимаете? Второе. Сейчас вы одинаковы. Нет персонификации. А ведь у каждого своя неповторимая партия.



{Караваеву.) Вы — вожак!

{Солякову.) Кто такой «Сосунок»? Молодой жеребенок, воспитанный по законам табуна.

{Мироненко.) Вы — кулачный боец!

И вот так я должен прочесть каждого: кто есть кто?



Зонг табуна:

Мы табун, все в нас едино — Отвращенье, обожанье! Тот чужой, кто в час заката Не услышит наше ржанье. Мы того своим копытом Бьем с утра и до темна. Будешь пегим, будешь битым По законам табуна!



{Хору.) Мне не нравится, что вы делаете это формально. Просто скандируете.

РОЗОВСКИЙ. «Таганка» пошла.

Г.А. По мысли хочу все прочесть. Еще раз.

Зонг переходит в общее ржанье. Лошади бросаются на новичка, Вязопуриха бьет в колокол.

КОВЕЛЬ. Эй, приостановите звуки, вас не перекричать! Г.А. По ударам колокола затихайте!



Вязопуриха: «Стойте, остановитесь, да это никак Холстомер!»
1   ...   52   53   54   55   56   57   58   59   ...   75


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница