Тысячеликий герой



страница5/30
Дата08.05.2016
Размер4.16 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30

Per me si va tra la Perduta Gente

— Данте, «Ад», III, 1–3.

Данте Алигьери, Божественная Комедия, пер. М.Лозинского (Библиотека всемирной литературы, сер.1, т. 28; М.:Худ. лит., 1967), с.86.

23. Ср. с Данте, «Ад», XIV, 76–84 (цит. пр., с. 134): «ручеек, чья алость мне до сих пор жутка… в котором воду грешницы берут».

24. Ср. с Данте, «Чистилище», XXVIII, 22–30 (цит. пр., с.347): «И вдруг поток мне преградил дорогу, который мелким трепетом волны, клонил налево травы по отлогу. Чистейшие из вод земной страны наполнены как будто мутью сорной пред этою, сквозной до глубины…»

25. Вергилий у Данте.

26. «Те, что в стихах когда — то воспевали былых людей и золотой их век, быть может, здесь в парнасских снах витали: здесь был невинен первый человек, здесь вечный май, в плодах, как поздним летом; и нектар — это воды здешних лет» («Чистилище», XXVIII, 139–144; цит. пр., с.350).

27. Катха упанишада, 3 — 14 (Упанишады; М., Наука, 1992. — Перевод А.Я.Сыркина).

Упанишады — это индуистский трактат о природе человека и вселенной, завершающий ортодоксальную традицию абстрактного теоретизирования. Датируются, начиная примерно с VIII века до Р.Х.

28. James Joyce, A Portrait of the Artist as a Young Man (The Modern Library — Random House, Inc.), p.239.

29. Aristotle, On the Art of Poetry (tr. by Ingram Bywater, Oxford University Press 1920), pp.14–16.

30. Robinson Jeffers, Roan Stallion (New York: Horace Liveright, 1925), p.20.

31. Еврипид, Вакханки, пер. И.Анненского (Трагедии; М.: Искусство, 1980, т 2) с.418.

32. Еврипид, Критяне, фр. 47. Смотрите обсуждение этого стиха: Jane Harrison, Prolegomena to a Study of Greek Religion (3rd edition, Cambridge University Press, 1922), pp.478–500.

33. Овидий, Метаморфозы, XV, 165–167; 184–185 (цит. пр.), с.327.

34. Бхагавад — еита, 2:18.

35. Слово мономифвзято из: James Joyce, Finnegans Wake (New York — Viking Press, Inc., 1939), p.581.

36. Вергилий, Энеида, VI.892 (Библиотека всемирной литературы, сер I т 6 — М.:Худ. лит., 1971).

37. Это самый важный момент восточной мифологии, точное соответствие Распятию Запада. Будда под Деревом Просветления (Деревом Бо) и Христос на Кресте Господнем (Древе Искупления) являются аналогичными образами, воплощающими архетипный, незапамятной древности мотив Спасителя Мира, Мирового Дерева. В последующих эпизодах будут представлены многие иные вариации на эту тему. Покоящееся Место и Гора Голгофа являются образами Центра Мира или Оси Мира.

Призыв Земли в свидетели в традиционном буддийском искусстве передается образом Будды, сидящего в классической позе Будды, с правой рукой, покоящейся на правом колене, слегка касаясь пальцами поверхности земли.

38. Суть заключается в том, что состояние Будды, Просветление, нельзя передать, можно лишь указать путь к Просветлению. Эта доктрина о непередаваемости Истины, существующей вне слов и образов, является основой великих восточных учений, а также традиции платонизма. В то время как научные истины могут быть переданы, являясь доказуемыми гипотезами, рационально основанными на наблюдаемых фактах, ритуал, мифология и метафизика являются лишь проводниками к грани трансцендентального просветления, последний шаг к которому должен быть сделан каждым в своем собственном безмолвном переживании. Поэтому одним из санскритских терминов для обозначения мудреца является muni, «безмолвие». Sakyamuni (одно из имен Гаутамы Будды) означает «безмолвный или мудрец (mum) рода Шакья». Хотя он является основателем широко проповедуемой мировой религии, самая сущность его учения с необходимостью остается сокрыта в молчании.

39. См.: Jataka, Introduction, I, 58–75 (tr. by Henry Clarke Warren, Buddhism in Translations (Harvard Oriental Series, 3) Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1896, pp.56–87); Ananda K. Coomaraswamy, Buddha and the Gospel of Buddhism (New York: G.P.Putnam’s Sons, 1916), pp.24–38.

40. Исход, 19: 3–5.

41. См.: Louis Ginzberg, The Legends of the Jews (Philadelphia: The Jewish Publication Society of America, 1911), Vol.Ill, pp.90–94.

42. Этот круг приключения героя в рассказах вроде истории о всемирном потопе представлен в обращенной форме, где не герой отправляется за силой, а сила восстает против героя, а затем снова отступает. Они являются неотъемлемой частью архетипного мифа об истории мира и поэтому соответственно относятся к части II настоящего обсуждения: «Космогонический цикл». Герой предания о потопе является символом подобной запасу жизни зародыша витальности человека, переживающего самые страшные времена крушений и скверны грехов.

43. Настоящая работа не предполагает исторического обсуждения этого обстоятельства. Это входит в задачу книги, которая сейчас находится на стадии подготовки. Данная работа является сравнительным исследованием, не за — трагивающим генезиса. Ее цель заключается в том, чтобы показать сущест — венные параллели как между самими мифами, так и в их интепретациях и приложениях, которые подразумеваются этими сказаниями.

44. См.: St.Symeon in The Soul Afire (New York: Pantheon Books, 1944), p.303.

45. Цит. по: Epiphanius, Adversus haereses, xxyi, 3.

46. См. выше, с.39.

47. Это змей, который защитил Будду на пятой неделе после его просветления. См. выше, с.40.

48. Alice C.Fletcher, The Hako: A Pawnee Ceremony (Twenty — second Annual Report, Bureau of American Ethnology, part 2; Washington, 1904), pp.243–244.

«При сотворении мира, — сказал миссис Флетчер верховный жрец Пауни по поводу божеств, почитаемых в этой церемонии, — было устроено так, чтобы существовали и меньшие силы. Тирава — атиус как слишком могущественная сила не мог приблизиться к человеку, и человек не мог ни увидеть, ни ощутить его, поэтому было дозволено существовать меньшим силам Они должны были посредничать между человеком и Тиравой» (ibid., p.27).

49. См. Ananda К. Coomaraswamy, «Symbolism of the Dome», The Indian Historical Quarterly, Vol.XIV, No.l (March, 1938).

50. От Иоанна, 6:55.

51. Там же, 10:9.

52. Там же, 6 — 56

53. Коран, 5:1О8.(М., Раритет, 1990. — Перевод И.Ю.Крачковского).

54. Гераклит, фр. 102.

55. Гераклит, фр.46.

56. Вильям Блейк, «Бракосочетание Рая и Ада», Пословицы Ада, пер. А.Сергеева (М.: Худ. лит., 1978), с.259.

57. См.: Leo Frobenius, Und Afrika sprach… (Berlin: Vita, Deutsches Verlagshaus, 1912), pp.243–245.Сравните с удивительно похожим эпизодом, который повествует об Одине (Вотане) в Младшей Эдде, (Л.: Наука, 1970. — Пер. О.А.Смирницкой). Сравните также с повелением Иеговы (Исход, 32:37): «Возложите каждый свой меч на бедро свое, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно, и убивайте каждый брата своего, каждый друга своего и каждый ближнего своего».

ЧАСТЬ I. СТРАНСТВИЯ ГЕРОЯ

ГЛАВА I. ИСХОД

1. Зов к странствиям

«Давным давно, когда простое желание еще могло к чему — нибудь привести, жил царь, все дочери которого были красивы, но самая младшая была настолько прекрасна, что даже само солнце, видевшее столько всего на свете, просто дивилось ее красоте каждый раз, когда касалось своими лучами ее лица Рядом с замком этого царя раскинулся большой темный лес, а в этом лесу под старой липой журчал родник, и когда выпадал очень жаркий день, царская дочь отправлялась в лес и усаживалась подле прохладного родника. А чтобы не скучать, она брала с собой золотой шарик, который подбрасывала вверх и ловила, это была ее любимая забава.

Однажды случилось так, что золотой шарик принцессы не попал в маленькую ручку, поднятую вверх, а пролетел мимо, ударился о землю и скатился прямо в воду. Принцесса проследила за ним взглядом, но шарик исчез, родник был глубоким, таким глубоким, что дна его не было видно. И тогда она заплакала, и плач ее становился все отчаянней, и ничто не могло ее утешить. И когда она вот так рыдала, ей послышалось будто кто — то обратился к ней. ‘Что случилось, Принцесса? Ты так громко плачешь, что можешь разжалобить даже камень.’ Она огляделась вокруг, чтобы определить, откуда доносится голос, и увидела высунувшуюся из воды большую безобразную лягушачью голову. ‘А, это ты, Водяной Скакун, — сказала она — Я плачу о своем золотом шарике, который упал в родник.’ ‘Успокойся, не плачь, — ответил лягушонок — Я, конечно же, помогу тебе. Но что ты мне дашь, если я верну тебе твою игрушку?’ ‘Все, что ты захочешь, мой дорогой лягушонок, свои наряды, жемчуга и драгоценные камни, даже золотую корону, которую я ношу’. И лягушонок ответил: ‘Мне не нужны твои одежды, жемчуга, драгоценные камни и твоя золотая корона; но если ты будешь заботиться обо мне, позволишь быть твоим другом и играть с тобой, если ты позволишь мне сидеть рядом с тобой за твоим маленьким столиком, есть с твоей маленькой золотой тарелочки, пить из твоей маленькой золотой чашечки, спать в твоей маленькой кроватке, — если ты пообещаешь мне это, то я тут же отправлюсь на дно и достану твой золотой шарик’. ‘Хорошо, — сказала принцесса — Я обещаю тебе все, что ты хочешь, если только ты вернешь мне мой шарик’. Но про себя она подумала: ‘Что болтает этот наивный лягушонок? Он сидит в воде с такими же как он лягушками и никогда не сможет быть другом человека’.

Как только лягушонок получил обещание, он нырнул, а через некоторое время снова всплыл на поверхность; во рту у него был шарик, который он бросил в траву. Принцесса пришла в восторг, увидев свою прелестную игрушку. Она схватила шарик и побежала прочь. ‘Подожди, подожди, — закричал лягушонок, — возьми меня с собой; я не могу бегать так, как ты’. Но этот крик остался без ответа, хотя лягушонок квакал так громко, как мог Принцесса не обращала на него ни малейшего внимания и, спеша домой, вскоре совсем забыла о бедном лягушонке — которому пришлось снова нырнуть в родник»[1].

Это один из примеров того, как может начинаться приключение. Промах — внешне чистая случайность — открывает перед человеком неожиданный мир, и он соприкасается с силами, которые вряд ли способен сразу понять. Как показал Фрейд[2], ошибки не являются простой случайностью. Они — результат подавленных желаний и конфликтов. Они — волны на поверхности жизни, вызываемые подспудными родниками. Они могут быть очень глубокими — настолько глубокими, как и сама душа. Промах может привести к началу новой судьбы. Так происходит в данной сказке, где потеря шарика является первым знаком того, что в жизни принцессы должно что-то произойти, лягушонок — вторым, а необдуманное обещание — третьим.

Лягушонка, появляющегося чудесным образом как предварительное проявление вступающих в игру сил, можно назвать «предвестником»; критический момент его появления является «зовом к приключению». Предвестник может звать к жизни, как в данном случае, или, в более поздний момент жизненного пути — к смерти. В его устах может звучать призыв к какому-нибудь высокому историческому свершению. Или же он может отмечать начало религиозного озарения. В понимании мистиков он отмечает то, что было названо «пробуждением Самости». [3] В случае принцессы из этой сказки он означает не более, чем ее вступление в период юности. Но независимо от того, насколько велик этот зов, на какой стадии или этапе жизни он приходит, этот зов всегда возвещает о начале таинства преображения — обряде или моменте духовного перехода, который, свершившись, равнозначен смерти и рождению. Привычные горизонты жизни стали тесны; старые концепции, идеалы и эмоциональные шаблоны уже не годятся; подошло время переступить порог.

Типичными обстоятельствами такого зова являются темный лес, большое дерево, журчащий родник и отталкивающий, и потому вызывающий неправильную оценку внешний вид носителя веления судьбы. В этой сцене мы различаем символы Центра Мироздания. Лягушка, маленький дракон, является детской версией змея преисподней, голова которого подпирает землю и который представляет глубинные жизнепорождающие, демиургические силы. Этот маленький дракон поднимается с золотым шаром солнца, которое только что поглотили его темные пучины: в этот момент маленький лягушонок уподобляется великому Китайскому Дракону Востока, несущему в своей пасти восходящее солнце, или той самой лягушке, на голове которой восседает юный бессмертный Хан Хсиань с корзиной персиков бессмертия в руках. Фрейд выдвинул предположение, что всякое состояние беспокойства воспроизводит болезненные ощущения первого отделения от матери — затрудненное дыхание, прилив крови и т. п., то есть ощущения кризиса рождения[4]. И наоборот, всякий момент разобщения и нового рождения вызывает чувство тревоги. Будь то царское дитя, стоящее на пороге выхода из упрочившегося состояния блаженства своего единства с Царем Отцом, или Божия дочь Ева, уже созревшая к тому, чтобы покинуть идилию Райского Сада, или, опять же, в высшей степени сосредоточившийся Будущий Будда, прорывающийся через последние горизонты сотворенного мира, — во всех этих случаях активируются одни и те же архетипные образы, символизирующие опасность, утешение, испытание, переход и необычную священность таинства рождения.

Отвратительная и отвергнутая лягушка или дракон из сказки поднимает солнечный шар, держа его во рту; лягушка, змей, отверженный — представляют те глубины бессознательного («такие глубокие, что не видно дна»), где собраны все отвергнутые, непризнанные, неизвестные или неопределившиеся факторы, законы и элементы бытия. Это жемчуга сказочных подводных дворцов русалок, тритонов и других водных стражей; это драгоценные камни, освещающие города демонов в преисподней; это семена огня в океане бессмертия, который несет на себе Землю и окружает ее подобно змее; это звезды в глубинах вечной ночи. Это самородки золотого клада дракона; неприступные яблоки Гесперид; волоски Золотого Руна. Поэтому предвестник или глашатай приключения часто оказывается мрачным, отвратительным, вселяющим ужас или зловещим в глазах окружающего мира; однако же, если за ним последовать, то откроется путь через границу дня во тьму ночи, где сверкают драгоценные камни. Или же предвестником выступает животное (как в сказке), представляющее подавленные внутри нас самих инстинктивные животворные силы. Или, наконец, — это завуалированная таинственная фигура — неизвестный.

Например, существует следующая история о короле Артуре и о том, как он собрался на конную охоту со своими рыцарями. «Как только король оказался в лесу, он увидел перед собой большого оленя. Этот олень будет моей добычей, сказал король Артур и, пришпорив коня, долго и настойчиво преследовал зверя и вот — вот уже должен был его догнать; но погоня была слишком утомительной, так что загнанный конь короля упал замертво; тогда слуга подвел королю другого коня. Так король загнал коня насмерть, но все же не упустил своей добычи. Он остановился у ключа и сел, погрузившись в великое раздумье. И когда он так сидел, ему показалось, что он слышит лай гончих, числом до тридцати. И тут он увидел, как к нему вышел самый странный зверь изо всех когда — либо виденных им и изо всех, о которых ему когда — либо довелось слышать; зверь подошел к роднику, чтобы напиться, и звук, исходящий из его брюха, был подобен шуму от тридцати идущих по следу гончих; но все то время, пока зверь пил воду, брюхо его молчало: после чего зверь с громким шумом удалился, оставив короля в сильном изумлении»[5].

Или вот история из совершенно другой части света о девочке племени арапахо с северо — американских равнин. У тополя она заметила дикобраза и попыталась его поймать, но животное забежало за дерево и стало подниматься вверх по стволу. Девочка отправилась следом, чтобы схватить дикобраза, но тот все время немного опережал ее. «Хорошо! — сказала она. — Я взбираюсь по дереву, чтобы поймать дикобраза, потому что мне нужны эти длинные иглы, и если понадобиться, я доберусь до самой вершины». Дикобраз добрался до верхушки дерева, но когда девочка приблизилась и протянула руки, чтобы схватить его, тополь вдруг стал выше, и дикобраз продолжал подниматься. Глянув вниз, девочка увидела собравшихся внизу друзей, которые, задрав, головы призывали ее спуститься вниз; но одержимая преследованием и вместе с тем страхом перед расстоянием, что отделяло ее от земли, она продолжала взбираться по дереву до тех пор, пока не превратилась в точку для тех, кто наблюдал за ней снизу, и так вместе с дикообразом она в конце концов добралась до неба[6].

Рис. 3 Осирис в образе Быка переносит своего почитателя в потусторонний мир

Для того чтобы продемонстрировать спонтанное появление образа предвестника в психике, созревшей для преобразования, достаточно будет привести два сновидения. Первое — это сновидение юноши, ищущего путь к новому пониманию окружающего мира:

«Зеленая страна, где пасется много овец. Это ‘страна овец’. Неизвестная женщина стоит в стране овец и указывает мне путь»[7].

Второй сон приснился девушке, подруга которой недавно умерла от туберкулеза легких; она боится, что сама больна этой болезнью.

«Я находилась в цветущем саду; солнце садилось в кроваво — красном закате. И тут передо мной появился черный, благородный рыцарь, который проникновенно обратился ко мне глубоким и пугающим голосом: ‘Не пойдешь ли ты со мной?’ Не ожидая ответа, он взял меня за руку и увел с собой». [8]

Будь то сновидение или миф, во всех этих приключениях образ, внезапно появляющийся в качестве проводника, отмечающий новый период, новый этап жизненного пути, всегда окружен атмосферой необъяснимого очарования. То, с чем необходимо встретиться лицом к лицу, и то, что каким — то образом оказывается хорошо знакомым бессознательному — хотя является неизвестным, удивительным и даже пугающим для сознательного «я» — открыто заявляет о себе; а то, что прежде было исполнено смысла, может удивительным образом утратить свое значение — подобно миру, потускневшему для царского ребенка с неожиданным исчезновением золотого шарика в роднике. После этого герой находит свои прежние занятия пустыми, даже если на некоторое время возвращается к ним. И тогда проявляется целый ряд знаков все возрастающей силы, пока, наконец, призыв уже не может быть отвергнут — как в нижеследующей легенде о «Четырех Знаках», которая является самым известным примером зова к приключению в мировой литературе.

Отец юного принца Гаутамы Шакьямуни, Будущего Будды, оградил его от всякого соприкосновения с понятиями старости, болезни, смерти и монашества, чтобы не допустить у него возникновения какой — либо мысли о самоотречении от жизни; ибо при его рождении было предсказано, что он станет либо властелином мира, либо Буддой. Царь, предпочитавший, чтобы его сын пошел по царской стезе, дал ему три дворца и сорок тысяч девушек — танцовщиц, чтобы поддерживать у сына интерес к жизни. Но это только послужило приближению неизбежного; ибо еще в сравнительно юном возрасте принц уже исчерпал для себя сферу плотских радостей и созрел для иных переживаний. И в тот момент, когда он был готов к этому, сами собой появились должные вестники:

«Однажды Будущий Будда пожелал отправиться в парк и велел своему возничему приготовить колесницу. Поэтому слуга подготовил великолепную, изысканную колесницу и, роскошно украсив ее, запряг в нее четырех великолепных лошадей породы синхава, белых, как лепестки лотоса, и объявил Будущему Будде, что все готово. И Будущий Будда сел в колесницу, достойную богов, и отправился в парк.

‘Близится время для просветления принца Сиддхартхи, — решили боги, — мы должны послать ему знак’; один из них преобразился в дряхлого старика с гнилыми зубами, седыми волосами, кривой и сгорбленной фигурой и, трясясь и опираясь на посох, явился Будущему Будде, но таким образом, что видеть его могли только он и возница.

Тогда Будущий Будда обратился к возничему: ‘Друг мой, молю тебя, скажи, кто этот человек? Даже волосы его не такие, как у других людей’. И, выслушав ответ, он сказал: ‘Позор рожденью, ибо ко всякому, кто родился, должна прийти старость’. После чего с волненьем в сердце он повернул обратно и вернулся во дворец.

‘Почему мой сын так скоро вернулся?’ — спросил царь. ‘Ваше величество, он увидел старика, — прозвучал ответ, — а увидев старика, захотел уединиться от мира’. ‘Ты хочешь убить меня, говоря такие вещи? Быстро распорядись, чтобы сыну моему показали какие — нибудь игры. Если нам удастся развлечь его, он перестанет думать о том, чтобы уединиться от мира’. После чего царь расставил стражу на половину лиги в каждом направлении.

И однажды снова, направляясь в парк, Будущий Будда увидел больного человека, посланного богами; и снова, расспросив о нем, с волненьем в сердце он повернул обратно и вошел в свой дворец.

И опять царь спросил, что произошло, отдал тот же приказ, что и прежде, и снова увеличил охраняемую территорию до трех четвертей лиги вокруг.

И опять, в один день, когда Будущий Будда направлялся в парк, он увидел мертвого человека, посланного богами; и снова, расспросив о нем, он повернул обратно и с волнением в сердце вернулся в свой дворец.

И царь задал тот же вопрос и отдал то же повеление, что и раньше; и снова увеличил стражу, расставив ее на расстоянии лиги вокруг.

И наконец, в один день, когда Будущий Будда направлялся в парк, он увидел аккуратно и пристойно одетого монаха, которого послали боги; и он спросил возницу: ‘Прошу тебя, скажи мне, кто этот человек?’ ‘Принц, это человек, который уединился от мира’; после этого возничий начал перечислять достоинства уединения от мира. Мысль об уединении от мира понравилась Будущему Будде»[9].

Первая стадия мифологического пути героя — которую мы обозначили как «зов к странствиям» — означает, что судьба позвала героя и перенесла центр его духовного тяготения за пределы его общества, в область неизвестного. Эта судьбоносная сфера, таящая как опасности, так и сокровища, может быть представлена по — разному: как далекая страна, лес, подземное, подводное или небесное царство, таинственный остров, высокая горная вершина или как состояние глубокого погружения в сон; но это всегда оказывается место удивительно меняющихся и полиморфных созданий, невообразимых мучений, сверхчеловеческих свершений и невыразимого восторга. Герой может сам, по своей собственной воле, отправиться в свои странствия, как Тесей, услышавший по прибытии в город своего отца, Афины, ужасную историю о Минотавре; или же он может быть послан или унесен в свое приключение какой — нибудь благожелательной или злонамеренной силой, как в случае Одиссея, которого носили по Средиземноморью ветры разгневанного бога Посейдона. Приключение может начинаться с простой ошибки, как в сказке о принцессе; или, опять же, герой может всего лишь случайно прогуливаться и его блуждающий взор остановится на чем — то, что увлечет его с проторенных дорог человека. Примеры можно приводить до бесконечности, со всех уголков света[10].

2. Отвержение зова

Часто в реальной жизни и нередко в мифах и народных сказках мы встречаемся с печальным случаем зова, оставшегося без ответа; ибо всегда возможно попросту обратить свое внимание на другие интересы. Отказ призыву превращает приключение в его противоположность. Погруженный в рутину, в тяжкие труды, собственно, в «культуру» человек теряет способность к значимому решительному действию и превращается в жертву, требующую спасения. Его цветущий мир становится пустыней, а жизнь его кажется бессмысленной — даже несмотря на то, что, подобно Царю Миносу, благодаря титаническим усилиям, он может преуспеть в создании прославленной империи. Какой бы дом он ни построил, это будет дом смерти: лабиринт с исполинскими стенами, предназначенный для того, чтобы скрыть от него его Минотавра. Все, что он может, — это создавать новые проблемы для себя и ожидать постепенного приближения своего краха.

«Я звала, и вы не послушались… За то и я посмеюсь вашей погибели; порадуюсь, когда придет на вас ужас; когда придет на вас ужас, как буря и беда, как вихрь принесется на вас; когда постигнет вас скорбь и теснота». «Потому что упорство невежд убьет их, и беспечность глупцов погубит их»[11].

Time Jesum transeuntem et non revertentem: «Бойся ухода Иисуса, ибо он не вернется»[12].

Мифы и народные сказки всего мира ясно показывают, что отказ по своему существу представляет собой нежелание подняться над тем, в чем принято усматривать свои собственные интересы. Будущее рассматривается не с точки зрения беспрестанного ряда смертей и рождений, а так, будто существующая система идеалов, добродетелей, стремлений и достоинств человека является твердо устоявшейся и незыблемой. Царь Минос оставил себе божественного быка, тогда как жертвоприношение означало бы подчинение его общества воле бога; он предпочел то, что считал для себя выгодным. Таким образом, он не сумел справиться с той жизненной ролью, которую он для себя выбрал — и мы видели, к каким пагубным последствиям это привело. Само божественное стало его неизбывным ужасом; ибо очевидно, что, если человек сам для себя является богом, то сам Бог, воля Бога, сила, уничтожающая эгоцентричную систему этого человека, превращается в чудовище.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница