Татьяна славская помни о Жизни



страница7/8
Дата20.11.2016
Размер1.97 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8

Спасибо, Слово! И нет у меня иного собеседника, чем Слово. Это не о днях нынешних. Так нередко бывало в моей жизни, и потому пишу Слово с большой буквы, словно обращаюсь к нему по имени.

Оно всегда со мной – Слово…

Слово, приходящее к нам извне – услышанное, прочитанное, включающее нас в жизнь, дающее ответы на самые сложные вопросы, помогающее понимать себя и окружающий мир.

И Слово, рождающееся в душе, ждущее своего часа, чтобы вырваться на волю, в свою, почти отдельную от нас жизнь, над которой мы уже не властны. Слово, ставшее основой моей профессии журналиста и потому требующее точного знания и осмысления. Чтобы, отпущенное в жизнь, оно передавало именно то, ради чего я извлекала его из глубин своей души и памяти.


День, когда семилетний сын преподал мне урок языкознания во время прогулки по парку, помню хорошо.

– Мама, а что такое слово?

– Слово, это… – не слишком-то, оказывается, просто объяснить ребёнку, что такое Слово.

И почти сразу он задает другой, не менее неожиданный вопрос:

– А где оно помещается, слово?

– А ты как думаешь? – отвечаю вопросом на вопрос.

Он воспринимает это как задание и думает. Минуту, две, три, пять. Я не перебиваю.

– Оно находится, я думаю, – произносит он наконец, – в трех местах. Когда мы говорим, то вот тут, на языке, – он трогает грязным указательным пальцем кончик языка, – а потом в ухе того, кто слушает… И еще – на бумаге или в книге, когда оно написано… А где его главное место, ну дом его, я не знаю…

Он опять долго думает и продолжает:

– Наверное, в голове…

…По-разному входят слова в нашу жизнь, по-разному и мы погружаемся в их смысл, их жизнь, их внутреннее движение…

Наугад открываю толковый словарь Ожегова:



«Восхищать, восхитить кого-то ...возносить кого-то духом, приводить в восторг, восхищенье; радовать, утешать в высшей степени. Восхищенье… более употреб. в значен. восторга, неистовой радости…»

Слово восхищение встречается у Даля и страницей выше, в толковании слова «восторгать».



«Восторгать. 1. подымать вверх… 2. уносить умственно в высшие пределы… Восторг – благое исступленье, восхищенье, забытие самого себя, временное отрешение духа от мира и сует его, воспарение духа, временное преобладание его…»

Какое же тонкое, проникновенное, многогранное объяснение близких по смыслу слов – восторг и восхищение!

Как же, оказывается, интересно и увлекательно – всматриваться в Слово, вслушиваться в его звучание, постигать его многомерность…

Но как, какими неведомыми путями наше сознание или подсознание приближается к значению Слова, как ощущает его движение, его сопоставимость с другими – по смыслу ли, по звучанию, по тайному ли нашему знанию, именуемому даром речи? Что ж, дар – он и есть дар, подарок, нечто дарованное нам самой природой. Но совсем нелишне обогащать этот дар собственным постижением, осознанной жизнью в родном языке…

Да, можно обращаться к словарям, и они объяснят всё необходимое. Но не будет тогда нашего, личностного общения со Словом, этой игры воображения, этого погружения в его тайное тайных. Не будет, говоря словами Даля, этого «забытия самого себя, временного отрешения духа от мира и сует его»…

Так что же это за сила такая – Слово?

Мы радуемся первому слову ребенка, храним, как завет, последнее слово родителей. А между ними – целая жизнь, плодотворно выстраивать которую нам помогает (или мешает…) слово.

Опять ты за своё… И кто тебя просит! Мы слышим эти слова, и у нас мгновенно портится настроение.

Дорогая моя… И сразу теплее становится на душе...

Как тебе не стыдно! И человек, ни в чем не виноватый, вдруг ощущает, как на него ложится тень стыда.

Берегись!.. Не успев задуматься, мы оказываемся охваченными страхом или паникой.

От того, какими словами мы пользуемся в жизни, особенно в её переломные моменты, зависит больше, чем можно себе представить.

Знаю женщину, которая долгие годы не улыбалась только потому, что в детстве услышала в свой адрес неосторожное: «…улыбка у неё некрасивая». Слово стало для неё неким знаком некрасивой внешности и тем самым разрушило внутреннюю гармонию девочки. И её подсознание выдало первую, увы, такую неплодотворную защитную реакцию – не улыбаться. Родилось «табу», продлившееся не одно десятилетие.

Есть слово-оценка, слово-определение, слово-ярлык. Лентяй, болтун, неряшливый, слабый, некрасивый… Высказывая подобные негативные мнения о человеке, тем самым мы делаем его носителем названных признаков – и в собственных глазах, и в глазах окружающих. И он становится таким, каким его привыкли считать другие, – слово стало для него жизненной установкой. Так мы устроены: чужая оценка – и положительная, и отрицательная – включается подсознанием в нашу самооценку.

Неужто «язык мой – враг мой»? Да нет же, нет, коли будем разумны, деликатны и неспешны в речах своих.

В нашем языке существуют синонимы, слова, близкие по смыслу. Так почему бы нам не останавливаться на более деликатном варианте? Вместо «Какую ты глупость сморозил!» сказать – «Уточни свою мысль…» Бывает, нас даже просят: выбирай выражения. Но нет, не выбираем – и платим за это порою слишком дорого.



«Слово – всё!» – решает мужчина и разрывает отношения с другом, не простив ему одного обидного слова. «Слово – мелочь, не стоящая внимания», – думает женщина и позволяет мужу оскорбить себя. Дальнейшая её семейная жизнь проходит в постоянном унижении.

Слово исцеляет и подталкивает к болезни, разрушает и созидает, поощряет и наказывает, может быть наставником в выборе пути и сбивать с пути истинного. Есть фраза молитвенная и есть – оскорбительная. Неужто слово так всемогуще? Да. Но иногда и совершенно бессильно.

Так что же – придавать слову такое решающее значение или на него можно не обращать внимания? Продуктивнее всего относиться к словам взвешенно, понимая, что слово многомерно – в каждый момент бытия. Но вне ситуации, вне характера человека, вне данного момента, то есть вне жизненного контекста – оно безлико.

Что же за тайна, что за загадка такая – Слово?

Каждое слово – знак, символ, несущий в себе смысл, миллионы связей с другими словами и понятиями. А язык наш – гибкая и уникальная система этих символов. Слово – и часть речи, и часть самой жизни. Искусство повседневного пользования словом, и нет в том преувеличения, – это искусство жить. Но слово – не нечто внешнее по отношению к человеку. Дар речи – наша человеческая данность. Наше сознание устроено так, что мысли наши становятся определенными и отчетливыми только при их словесном выражении. Вне слова, вне речи человека нет.

Кучер Чичикова Селифан считал, что «буквы сами в слова складываются». Но мы-то понимаем, что каждое слово прошло испытание временем, традициями, культурой, повседневным употреблением. Умение владеть словом открывает нам доступ к взаимопониманию и самосовершенствованию, к сокровищам культуры и науки. Дар речи – поистине дар.

Правда, Эллочка Щукина из романа И.Ильфа и Е.Петрова «Двенадцать стульев» обходилась всего… тридцатью словами, но, конечно, это не пример для подражания. Писателем Львом Толстым в романе «Война и мир» найдены словесные обозначения для 97 оттенков человеческой улыбки, для 85 оттенков выражения глаз. Богатство и возможности родного языка поистине неисчерпаемы.

В «Пчеле», учебнике риторики XVI века сказано: «Человек выявляется речью…». Это понимали еще в древности. По одной из легенд приходит к Сократу юноша учиться мудрости, останавливается поодаль и благоговейно смотрит на философа. Тот, не замечая вошедшего, предается своим мыслям. Стоя на почтительном расстоянии, юноша продолжает молчать и благоговеть. Сократ не реагирует, и ученик падает ниц. Сократ взрывается:

– Заговори же, наконец, чтобы я увидел тебя!

«Человек выявляется речью», «Заговори, чтобы я увидел тебя». Мы начинаем по-настоящему понимать, что представляет собой человек, лишь поговорив с ним.

Нередко нас упрекают в сказанном, и мы оправдываемся: «Я совершенно иное имел ввиду». Это означает, что и мысль наша расплывчата, и словом владеем плохо.

Вспоминаю анекдот. Трехлетний сын едет с отцом в автомобиле и ест яблоко.

– Папа, почему мое яблоко стало коричневым?

– Когда ты его надкусил, мякоть вступила в контакт с воздухом, который подверг ее окислению. Появился другой цвет, так как изменилась молекулярная структура…

Через некоторое время мальчик спрашивает:

– Папа, а ты с кем сейчас говорил?

Мы, взрослые, тоже порою говорим друг с другом «на разных языках»: используем в разговоре специальные термины или, не учитывая возраст, круг интересов собеседника, не стесняясь в выражениях, упрямо гнём свою линию. И вместо включения в мирную беседу собеседник лихорадочно ищет возражения, защищается. А мы и не нападали, мы просто сказали чуть-чуть не то, чуть-чуть не так, чуть-чуть не там или не тогда.

То самое «чуть-чуть», что придает разговору – иногда вопреки нашей воле – весьма неожиданный смысл.

То самое «чуть-чуть», что делает беседу доверительной или натянутой, глубокой или поверхностной.

То саое «чуть-чуть», что может вместо мягкой иронии или доброй шутки окрасить сказанное грубой насмешкой или даже явно проступающей агрессией.

То самое «чуть-чуть», что для одного – спасительная соломинка, для другого – повод к отчаянию.

И потому…

Прости меня, Слово...

Внимание – Слово!

Осторожно – Слово!

Спасибо, Слово!

«Есть тайное знание в каждом из нас...» И, конечно, совершенно особая жизнь начинается у Слова в поэзии. В поэтическом пространстве оно достигает своей кульминации – в нём ощутимее проступает нечто непостижимое, свои глубины, тайны и откровения:

Есть тайное знание в каждом из нас...

И только в какой-то неведомый час

оно шевельнётся, оно встрепенётся,

от сна (или спячки...) внезапно очнётся

и точною рифмой, прозрачною рифмой

легко обойдёт все возможные рифы

и будто случайно – о, чудо рождения! –

проявится строчкой стихотворения.

Да, оно есть в нас – тайное знание, завесу над которым всегда хочется приоткрыть. И когда это удаётся (или случается?), рождаются стихи, творческие откровения следуют одно за другим. И душа оживает, исцеляясь от наносного, суетного, и начинает своё движение к светлому, здоровому, плодотворному.

Но что же такое – тайное знание? Коллективное бессознательное? Подсознание? Надсознание? Думаю, тайное знание ни в логических, ни в научных терминах не охватить. Оно остаётся непостижимым, неисчерпаемым, бесконечным. На то оно и тайное.

С ним мы появляемся на свет, и оно для меня есть изначальное ощущение чувства жизни... Но мне предстояло пройти немалый отрезок жизни, чтобы глубже прочувствовать это природное в себе:

Как поздно я пришла к самой себе,

когда почти и жизни не осталось,

но даже эта горестная малость –

как благодать, как свет в моей судьбе.

Написала это много лет назад, но каждый раз кажется – всё произошло вот только, сейчас, в данное мгновение. Не удивительно:

Стихи мои – мой выплеск, извлеченье

из подсознанья. Тайный мой вердикт.

Стихи мои – моё предвосхищенье

всего, что только будет впереди.

«Дай сердцу тишину…»

«Ибо я полон речами, и дух во мне теснит меня»

(Библия, Книга Иова, гл.32)

«О, Господи, не могу больше, не могу, поговори со мной, поговори или хотя бы выслушай…

О, Господи, не могу… не могу больше ощущать себя почти вне жизни и жить наедине со словами, что гнездятся во мне, толпятся, разрастаются, просятся на свет, отнимают силы, время, настроение, отодвигают меня от всего и вся… Стихи… это трудный, особый разговор…

Они настигают меня в самый неподходящий момент, переполняют меня, разрывают как воздух, который нужно выдохнуть. Я не иду, а бегу к столу, хватаю лист бумаги и пишу, нет, записываю, записываю, записываю… Дом заполняется дымом, подгорело дно кастрюли, из которого выкипела вода или суп, я бегу, – опять бегу! – на кухню, отрываю от плиты сросшуюся с ней кастрюлю, лью в неё холодную воду, отодвигаю от лица облако шипящего пара. Потом раскрываю окна в комнатах…

О, Господи, прости мне эти подробности… Я погрязаю в них каким-то не значимым для меня куском моего существа и ничего не могу с этим поделать, ничего не могу изменить. На какое-то время я становлюсь спокойнее, что-то делаю по дому, стираю, убираю, разговариваю по телефону, подметаю или мою полы, готовлю еду (о, как же много всего этого, что не имеет для меня почти никакого значения!)… но незаметно слова, рифмы, ритмы начинают копошиться во мне, вести свою странную, почти самостоятельную жизнь, то сходиться, то отталкиваться друг от друга, разрастаться во все стороны... Стараюсь их отодвинуть, отмахнуться от них… и всё-таки…

И всё-таки опять… не спину – душу гну

над словом, что созрело, чтоб родиться…

О, Господи, дай сердцу тишину

и научи меня… молиться…»

Как же хорошо стихи мои знают меня – лучше, чем я сама. И потому, когда есть время, перечитываю ранее написанное, знакомлюсь с собой подробнее. Я действительно не «гну спину», сидя за столом, время от записи первого слова до последнего многоточия длится от нескольких минут до получаса или на какие-то крохи дольше, если стихотворение подлиннее. А вот что «душу гну» – так и есть, не могу не верить стихотворению.

Откуда ты, стихотворенье? Записываю всё, рвущееся из меня, и не знаю – что это и каким будет. Рождаю тайный плод, что созрел в лоне души и явлен на свет, – моё дитя, моё детище, очередное моё стихотворение. Оно требует своего, отдельного от меня существования. А сколько времени я вынашивала его, мне не ведомо, но, думаю, чаще – долго. Словно кто-то – изначально – подсказал:

Не мельтеши, не мельтеши,

к листу бумаги не спеши,

пари в своей безмолвной выси,

сокрыв слова и даже мысли

в глубинах тела и души.

Носи их бережно, беременно,

они – твой не рождённый стих,

они – дитя твоё и… времени,

вынашивать вам вместе их.

Но кем дана нам сия изначальная подсказка? Дана природой, самой природой. Спасибо, что дана, – и теперь это уже моя природная данность, помогающая искать свой путь, по-своему осваивая накопленное в пути.

«Я и стихи. Мои. И между нами...» Через полгода после выхода в свет в 2003 году сборника стихов «Эти вечные круги своя...» начала я как-то перелистывать его страницы и ощутила, что между мной и написанным существуют какие-то особые отношения, и я не могу их до конца понять. И тогда родились... стихи о стихах:

Я и стихи. Мои. И между нами

свершается таинственное «нечто»:

читаю их – и вдруг… над облаками

плыву в просторе светло-бесконечном…

Или, споткнувшись об одну строку,

отчаянно отплакав о прошедшем,

вхожу в иную, странную страну

я, девочка с лицом похорошевшим.

Там власть отваги, юношеских грёз,

и каждый миг там – взлёт и откровенье,

живительная влага лёгких слез –

там омовенье, просто омовенье.

Есть строки, где я грешною была,

и странною, и глупой, и смешною,

где спор с собой, измучившись, вела –

стихи мои и этого не скроют.

Еще стихи… Я в них давно когда-то,

себя излив, легко дойдя до точки,

забыла, как всегда, поставить дату.

Они пусты, но эта… эта строчка,

всего одна… О, нет, я обойду

её тоски мерцающее пламя,

другой строкой осилю я беду,

прикрывшись, как щитом, её словами.

А есть стихи – как шрам, как вечный след,

не заметет их ни песок, ни ветер…

Но впереди – соломинка и свет! –

строка, которой нет еще на свете.

Возможность диалога. Есть в нас некая энергия, которая во что бы то ни стало совершит свой прорыв вовне. Какой-то период у меня не было возможности диалога – интересного, значимого, сущностного. И я заметила, что невольно втягиваюсь в безликий разговор со случайной соседкой, без особой необходимости спрашиваю у прохожего дорогу, у продавца цену товара. Зачем – ради минуты хотя бы такого словесного контакта? Чтобы не склеились губы от долгого молчания? Чтобы не забрезжила тень одиночества? Но это всё – суррогат, душа ищет возможности поведать кому-то смысл того, что происходит в её тайная тайных, услышать отклик. А пока она готова разорваться от своей одинокой перенасыщенности.

И тогда… вот оно... рождаются стихи, где есть диалог, тот, бесконечно нужный нам, чтобы разобраться в себе. Жизнь только тогда и жизнь, когда она – диалог нашего «Я» с внешним миром. Впервые обратила внимание на это после рождения одного стихотворения, построенного на диалоге, хотя подобные стихи были и раньше:

Села бабочка мне на рукав

летним полднем в саду, у фонтана,

и сказала вдруг: «Не лукавь,

ты печалишься слишком рано…»

«Я печалюсь? Да ты о чем?

Я дышу, я любуюсь садом…»

«Нет, – вспорхнув ко мне на плечо,

мягко ухо щекочет, – не надо…

Если можешь летать – летай,

только прожитых дней не считай,

потому что от этого счёта

исчезает чувство полета.

Ох уж этот мне человек –

он не солнце видит, а тень,

он считает коротким век,

я же знаю, как долог день…»

Вот и всё. Мотылёк не при чем,

нет его, лукавь – не лукавь…

Только ноет к дождю плечо,

только ветер колышет рукав,

только в воздухе, у лица

тихо-тихо дрожит пыльца.

Были и другие стихи, в которых моя самоирония и мои философские расклады сталкивались в диалоге:

Еще земля плыла в потемках

и утро брезжило едва,

два домоседа, старца два

с нехитрым скарбом в двух котомках

отправились в неближний путь –

на мир неведомый взглянуть

да Истины неясный лик

узреть хоть на единый миг.

Зеленый прутик теребя,

шутил один: «Вот будет посох!»

«Ты опирайся на себя», –

сказал ему другой, философ,

«Всё это я давно постиг,

я разве глуп?» – спросил шутник.

«Ответ присутствует в вопросе», –

с улыбкой пояснил философ.

И пусть стезя их нелегка,

с котомкой справится рука,

груз лет – увы! – потяжелее:

любая малость одолеет

нежданно ослабевший дух

или нечаянный недуг

ослабит пусть не дух, так ноги...

Пока же странники – в дороге.

За шагом шаг, за мигом миг,

и философствует шутник,

что зерна Истины, как просо,

и улыбается философ:

«Всё это я давно постиг».

К чему им рай? И что им ад?

И тернии, что под ногами?

Коль Бог в душе и небо над

двумя седыми головами.

Писала, становилось легче, и всё-таки это не общение с внешним миром, а мои собственные внутренние голоса, диалог с собой за отсутствием собеседников. Наверное, не самый безнадежный вариант, в некоем роде даже плодотворный – есть радость творчества, удовлетворение от написанного… И всё-таки так остра жажда общения живого, непосредственного.

Этим летом, впервые сфотографировав улитку, я и с ней побеседовала:

– Зачем ты, улитка, явилась на свет?

Улитка едва шевельнулась в ответ.

И шёпот как шорох звучит в тишине:

– Вопрос этот вечен. Но он – не ко мне.

И рожками гибкими двинув игриво,

добавила тихо: «Зато я красива...»



Первая встреча, последняя встреча... Когда-то, на пороге юности писала:

Живут стихи. Отдельно от меня,

пока еще чужие, не мои.,

но, может, завтра, в середине дня…

Эти строки ещё не о стихах, они – лишь о возможности поэзии, пока не облечённой в слова, растворенной в каждой точке времени и пространства. О возможности вдохнуть поэзию из Бытия (вдох, вдох-новение – слова одного корня). Вдохнули – и стихи зреют в нас, мы орошаем их своими слезами, согреваем светом радости, и в какой-то неисповедимый миг они прорываются, вырываются из нас... такими, какими мы их и не предполагали... так, что еле успеваем их записать…

И не отследить, какая встреча с ними – первая. Будут и другие встречи, будут иные прочтения в разные периоды жизни.

Не отследить нам и последней встречи.



«И

на последнем,

горестном,

витке...»


Полоска чёрная, полоска белая... 2009 год, а я думаю об июле 2007-го, когда могла бродить по лесопарку и в душе было острое ощущение радости, света, праздника. И я не могла не отозваться на красочное роскошество лета – гимном Природе, Жизни. В нём есть такие строки:

...я, гость на праздничном пиру

у сини неба, красок лета,

у солнца в зеркале пруда...

Здесь жизни говорю я – «Да!»,

не прячась от дневного света.

Но свет в душе – не лампочка, что может светить непрерывно, в живой душе всё изменчиво, неровно, непредсказуемо. С ухудшения самочувствия у меня появлялись перепады настроения, и в конце июля я писала:

Тот самый миг

Нет, не забыты мы

ни случаем, ни Богом –

и каждому своя

отмерена дорога.

А там – в конце пути

и на исходе лет –

придёт тот самый миг,

за коим – только свет,

тот вечный и иной,

неведомый нам свет,

что избавляет нас

от горестей и бед.

Короткой жизнь свою

считает человек.

Коротким будет миг,

как был коротким век...

И каждый, уходя,

решит в тот миг, что он –

единственный из всех! –

от жизни отделён...

А за день до этого родилась песня с таким припевом:

И пускай мне не спится ночами,

выдаю и сейчас, как и прежде,

на одну минуту отчаянья

две – не меньше! – минуты надежды.

Вот так – полоска чёрная, полоска белая. Но и об этом я уже писала лет восемь назад:

Полоска черная, полоска белая,

полоски очень и очень разные…

Всевышний знает, что с нами делает,

в миг вдохновения рисуя красками.

И грустно будет нам, и будет весело –

всегда по-разному, как и назначено.

Но в этом, в сущности, суть равновесия:

а по-другому – как, а как – иначе-то?



Никого не могу разлюбить. Да, писала и о «полосатости» жизни... И о том, что есть «круги своя», на которые нам дано возвращаться. Что, что в нас так жаждет возвращения к пережитому? Быть может, нам жаль отпускать от себя то, что дорого? И всё, что было, и сейчас с нами? Не всё. Но разлюбить тех, кого любила, никогда не могла:

Кому? И всем, и – одному.

Не разлюблю Вас, дорогой,

любя другого.

Одна любовь любви другой –

всегда основа.

Всё – продолженье, с прошлым связь,

всё – шанс и опыт…

Настойчиво, не торопясь,

душа всё копит,

заносит всё, что суждено,

в свои скрижали…

И что когда-то – как давно! –

нас обожали

и обожали мы, но вдруг

вошла разлука

и, различив слиянье рук,

разъяла руки,

разъяла губы… И глаза

от боли слепли…

И жизнь – свеченье и гроза! –

вдруг стала слепком,

напоминаньем о былом –

не боле,

безликой тенью, смутным сном,

осколком боли.

Стоп, память, выберись из тьмы,

сверши усилье,

ведь там любили нас… и мы –

о как! – любили.

…Да, всё – продленье, с прошлым связь,

и боль, и свет, всё – опыт,

тот, что душа, не торопясь,

для встречи новой копит.

Почему-то запомнила, что написано это 14 сентября 2003 года. Вечером. В минуты грусти неизбежной...



«Каждый звонок телефонный – прощание...» Заканчиваю разговор по телефону, прощаюсь, слышу дружески-тёплое «Всего доброго», кладу трубку.

И щемящая грусть заполняет каждую клеточку души и тела. Даже растерялась – разговор был спокойным, ни тени тревоги, и вдруг – такая реакция.

Попыталась что-то сделать по дому – не могу. То, от чего хотела уйти, лишь усугубилось. Бесцельно послонялась по квартире и... Как всегда, спасли стихи, что буквально через несколько минут уже «лежали» на бумаге.

Каждый звонок телефонный – прощание,

даже когда в нём звучит обещание

новых звонков, сообщений, бесед...

Всё это – голос уходу вослед.

Я не спешу. Я живу. Я дышу.

Но – ухожу. Ухожу. Ухожу...

Только шаги мои вам не слышны:

я – уже просто часть тишины.

Космоса часть? Или чьей-то души?

Нет, говорю я себе, не спеши,

тихий вопрос различая в тиши:

– Что же возьмёшь ты с собою в дорогу?

– Очень немного. Очень немного.

Только одно. Лишь одно – послевкусие

радостей прожитых, прожитых бед,

память о детстве как светлую бусинку –

точкою света в распахнутый свет...

Взглянув на календарь, увидела – 29 марта. День предощущения. 30 марта – день ухода из жизни мужа, человека глубокого и светлого, чью фамилию ношу по сей день. Память – это сама жизнь.

О, волны памяти моей... Утро выдалось пасмурным, выйти из дому не получалось. Панорама лесопарка за окном – в серой пелене тумана. Тоска, тревога начинают отчетливо напоминать о болезни. Конец моей жизни, уговариваю себя, – это ведь не конец самой жизни. Да, меня в какой-то миг не станет. Но останется жизнь, и в ней будут рождаться дети и стихи, звучать слова любви, цвести сирень... Будет всё, что делает жизнь жизнью.

Философские расклады не помогают. Если бы пришли новые стихи.... Новые – не приходят. Приходит одно, из 1992 года, нужное мне сейчас:

В один прекрасный день я родилась.

Была зима. И снег, наверно, падал,

и кто-то юный по седому саду,

наверное, бродил, не торопясь.

И много ль дней – не стоит предрекать –

с минуты той успеет в Лету кануть

до той поры невидимой, пока

в один прекрасный день меня не станет.

Не знаю я – он пасмурный иль ясный,

в нем свет костра иль вечного огня…

Я потому его зову прекрасным,

что этот день – не только для меня.

О, волны памяти моей, помогайте и дальше держаться на плаву, уходить от уныния, депрессии, отчаяния.

Если я улыбаюсь, или История стихотворения. Погода несколько дней стоит душная, без дождей. Время идет, болезнь становится всё ощутимее. Что избавит меня от плохого настроения, затруднённого дыхания, всеохватывающей слабости? Ладно, спрашиваю себя, одеться можешь? Двигаться можешь? Просто побродить по лесопарку? Одеваюсь, умываюсь, выхожу. С фотоаппаратом.

Брожу меж деревьями, вижу покачивающуюся на ветке голубоватую полиэтиленовую бутылку с вырезанными проёмами, с водой на донышке. Рядом – пустующий самодельный домик для птиц. Вспоминаю: на днях видела на другом дереве такую же бутылку. Над ней, упираясь в неё хвостом, обхватив розовыми лапками ветку, сидел голубь. Я подходила вплотную, щёлкала фотоаппаратом, а он сидел гордо и неподвижно: захочу – полечу, не захочу – никто меня не спугнёт.

Возвращаюсь домой, завтракаю, перевожу на компьютер свежую фотографию, открываю прежнюю, с голубем, перевожу взгляд с одной фотографии на другую, с одной бутылки на другую... Ну вот, говорю себе словами скучного строгого взрослого, заблудилась даже не в двух соснах – в двух невзрачных бутылках. А ведь не раз твердила: во всём есть всё, в любой точке бытия есть место поэзии. То-то же, дорогая.... Бутылки и есть бутылки. И голубь как голубь. И день как день. И вот тут...

Рождается протест, детское, озорное противостояние такому взрослому занудству. И есть рифма – бутылка-поилка... И через минуту какой-то малыш лет пяти уже бегает вокруг дерева с бутылкой, радостно подпрыгивая и напевая: бутылка-поилка, бутылка-поилка, поилка-бутылка... Я отчётливо вижу эту картинку, нарисованную собственным воображением.

И скучный строгий взрослый, что живёт во мне, и озорной распевающий ребёнок – он тоже во мне! – начинают вести между собой странный диалог:

– На ветке качалась от ветра бутылка.

Кто знает, что нужно, чтоб эта бутылка

в какой-то момент стала птичьей поилкой?

Пусть эту бутылку наполнит вода.

– И что же? В поилку она превратится?

О, нет, даже если такое случится,

бутылке поилкой не стать и тогда.

Когда же в поилку она превратится?

– Когда воробей... или дрозд, иль синица,

иль голубь... короче – какая-то птица

захочет из этой бутылки напиться...

И всё? И поилкою станет бутылка?

– Нет, даже при этом она не поилка,

а просто бутылка, с водою бутылка.

Когда же в поилку она превратится?

– Когда воробей... или дрозд, иль синица,

иль голубь... короче – какая-то птица

захочет из этой бутылки напиться

и, к ней подлетев, утолит свою жажду.

Такое, конечно, случится однажды.

Лишь с этой минуты простую бутылку

мы можем считать настоящей поилкой.

На душе спокойно, равновесно. Но кто в этом диалоге задавал вопросы? Взрослый, ставший ребёнком, или сам ребёнок? Кто отвечал на них? Детское это стихотворение или «взрослое»? Да и стихотворение ли вообще? Я улыбаюсь – какая разница! Какая разница – если я улыбаюсь.



Прочерк боли. Стараюсь не обращать внимания на боль, когда она не так сильна. К сожалению, каждый новый симптом болезни – это и нарастание тревоги, но стоит найти новые самоутешения, раствориться в творчестве – и концентрация боли, значимость болезни слабеет. И даже восприятие боли мозгом снижается.

Не посыпаю раны солью –

ведь не враги же мне они,

я разговариваю с болью,

её прошу – повремени...

Я не ругаю свою болезнь, не проявляю, как и решила изначально, агрессии к ней, а договариваюсь с ней, прошу помедлить. Терпеливо жду, когда наступит более светлый промежуток. Тихо, бережно прикасаюсь... К боли? Да нет же, просто к себе, ведь я – это не только моё тело: тело лишь часть меня, как и болезнь – лишь часть жизни. И я живу наполненной жизнью, быть может, такой наполненной, как никогда до...

Но даже обычные состояния усталости, одышки, изменения давления, стали теперь точками острой тревоги: возрастное это или идет интоксикация от «главного диагноза»? Помаялась – и отставила подобные размышления. И то, и другое, сказала себе, иначе не бывает.

О, Господи... Кажется, придётся прервать заметки. Спешу сделать строку из многоточий.

..............................................................................

Так принято отмечать временной интервал в тексте. В данном случае он был вызван болью. Просто болью.

Через время возвращаюсь к работе, вижу прочерк. Чем-то он мне мешает. Всё – больше прочерков в книге не будет. Не хочу терять ни единой строки – эта была потерянной. А боль... что поделать...

И шёпотом произношу «Прости меня, тело... Спасибо, душа...»



Неужели больше не увижу... Нам мучительно тяжело расставаться с близкими, когда они уходят из жизни. Но когда мы думаем о своём уходе, происходит нечто иное. Неужели больше никогда не увижу небо, причудливо меняющиеся облака? Эти волнующиеся от ветра кроны? Осенние листья, шуршащие под ногами?

Почему мы, думая о предстоящей смерти, тоскуем о расставании именно с миром Природы? Не потому ли, что разум наш видит человека отдельным от Природы, неким «венцом творения»? И всё, что он «венчает», над чем властвует, не по праву изымается из его пользования?

Или, наоборот, прощание со всем природным есть самое живое, сокровенное чувство – боль расставания с самим собой, как с частью Природы. Не знаю. Для меня, для моего нынешнего мироощущения, скорее – второе.

Ещё одна молитва. Кажется, это древневосточная молитва. И многие годы она со мной.

Господи, дай мне силы, чтобы бороться с тем, что я изменить должен.

Господи, дай мне силы, чтобы смириться с тем, чего я не могу изменить.

Господи, дай мне мудрость отличить одно от другого.

Стоит только мне в разговоре с кем-то заметить напряжение, как привожу эту молитву. Да, соглашаются, всё так. С кем соглашаются – со мной или молитвой? Не знаю. «Господи, дай мне мудрость отличить одно от другого...»

Но когда мне не до шуток и болезнь начинает расширять пространство своего присутствия во мне, я шепчу эту молитву – молча, про себя, шепчу её «золотую середину»: «Господи, дай мне силы, чтобы смириться с тем, чего я не могу изменить...»

Вопрос о последней просьбе. Женщина, которая не знала о моей болезни, однажды спросила меня:

О чем бы вы попросили жизнь лично для себя, зная, что эта просьба последняя и будет выполнена?

Я назвала какие-то общечеловеческие ценности. Чтоб были здоровы дети. Чтобы не было войны...

– Да нет, – тихо уточнила она, – для себя лично?

– Не знаю... У каждого – своё, сокровенное.

В памяти всплывают строки шекспировского сонета, не первая – «Уж если ты разлюбишь, так теперь...» – а другие, ближе к концу: «Оставь меня, но не в последний миг, когда от мелких бед я ослабею...» Женщине я тогда не ответила, стараясь не спугнуть течение её собственных мыслей, а позже ответила себе четверостишием , вместе с Шекспиром обращаясь к самой жизни:

Я обращаюсь твёрдо, не робея:

«Лишь об одном прошу тебя я, жизнь:

не задержись со мной, не задержись,

когда от мелких бед я ослабею...»



Останься зрячею, душа... Больше года замечаю ухудшение зрения, становится труднее работать с текстом, волей-неволей посещаю окулиста. Оказалось – левый глаз из «дальнозоркого» стал «близоруким», правый ещё более «дальнозорким», развивается катаракта. Нет, решаю, операции не будет, пока вижу написанное и не натыкаюсь на предметы. Надеюсь, судьба даст мне возможность видеть и работать в отведённый ею же остаток жизни.

Вспомнила, как летом увидела дерево, часть кроны которого была похожа на осеннюю – копна коричневых листьев ярко выделялась на фоне зелёной листвы. Молча посочувствовав дереву, сделала снимок:

Июль. И в некий ранний час

вдруг замечаю в первый раз,

что листья... листья постарели...

И скрючились. И потемнели.

Что делать, коль на самом деле

не всё стареет сразу в нас.

О, поздни лета... Груз ваш тяжек,

труднее всё: ходить, дышать...

Но если и глаза откажут,

останься зрячею, душа.

Катаракта, конечно, не при чём, она лишь случайный импульс, и всё-таки... Ну и ладно, лишь бы каждое лыко – в строку.



В поисках эпиграфов. Стихи я начала писать с восемнадцати лет, но, за единичными исключениями, нигде не печатала. Не писать не могла, а вот обращаться в редакции, предлагать своё, по сути – себя, было выше сил: я бы не выдержала вмешательства в моё внутреннее, сокровенное. Да и в литературу не рвалась, в первом сборнике «Десятый круг» (Ростов-на-Дону, «Гефест», 1996г.) даже не обозначила, кто я, что я, ни слова о своей профессии, о своей жизни. Псевдоним Татьяна Славская – и всё.

Готовя к изданию книгу, искала к ней эпиграф. Выписывала высказывания писателей, поэтов, учёных, древних мудрецов, но применить их почему-то никак не могла.

Промаявшись с выбором эпиграфа, дала к первому разделу своё стихотворение:

Я – в этом мире. Мир – во мне.

Но что же – в центре, что – вовне?

И где граница? Нет границы

меж тем, что видится, что мнится…

И в каждой точке мирозданья

живое тонкое сознанье,

единство и разъединённость,

безмерность и определённость,

и в каждом миге бытия

есть прочность и незащищенность,

своя живая протяженность,

есмь и Вселенная – и Я.

Оно относилось ко всей книге, и я успокоилась.

При подготовке второго сборника «Эти вечные круги своя...» (Москва, «Дружба народов», 2003г.) всё повторилось: эпиграфом опять-таки стало моё стихотворение:

Жива. Живу. И эту жизнь приемлю.

И буду жить до той поры, пока

во мне – ещё не высказана – дремлет

хотя б одна строка.

К третьей книге стихов «И в зеркале моём, и в зазеркалье...» эпиграфа, помню, и не искала, предварив её вместо предисловия коротким обращением к читателям.

...И книга «О, тайные Природы письмена...» включила в себя только мои стихи и мои фотографии к ним, без чужих эпиграфов и предисловий. Думаю – это правильно. Не вообще, а для меня – человека с достаточно высокой степенью углублённости в себя, в свои построения. Мне, к слову, немыслимо даже представить, что могу быть соавтором и создавать общее произведение. Это ни хорошо и ни плохо – просто такова моя данность.

...Но пусть и не стали эпиграфами к моим книгам собранные высказывания – они, уже живущие во мне, наполняющие меня общечеловеческими ценностями, становятся сегодня точками опоры для меня. Приведу только три «несостоявшихся эпиграфа», с которыми встретилась нечаянно, но обращаюсь к ним достаточно часто:

«Судьба желающего ведет, нежелающего тащит».

Изречение древних римлян



«Отдавайся другим, отдавайся себе».

Монтень


«Лишь крайность сообщает миру его цену, лишь средний уровень – устойчивость».

Поль Валери

Мне в помощь сейчас эти мысли, эти сформулированные отдельными яркими личностями общечеловеческие постижения, их поиски смысла жизни, своеобразные философские обобщения и расклады. Я не просто соотношу свои мысли с ними, они не просто созвучны мне – они питают меня, как корни питают дерево, как прошлое питает настоящее, как общечеловеческое питает отдельного человека. В них Отдельное и Общее, слитые плодотворно, полнят, пропитывают, обогащают друг друга.

ИноСказание. Я перебирала в памяти свои стихи, очерки, рассказы – опубликованные и хранящиеся в рукописях… О ком бы я ни писала – я писала о себе. Моё сострадание было на уровне страдания. Сложные и экстремальные ситуации в судьбах других людей становились моей жизнью.

Так что любое «Я» во всех моих книгах – моё «Я». И любое «Я» в тех же книгах – не только моё «Я». Каждое повествование о другом всегда превращалось в иносказание о себе. Иносказание – это слово, это сочетание букв мне подходит. Своим мягким и плавным течением, – гласных звуков в слове больше, чем согласных. Своей физически ощутимой протяжённостью, неспешностью: и-но-ска-за-ни-е…

Слово радует меня и своей приобщённостью к некоему иному измерению, иному способу постижения окружающего мира, некоей приподнятостью над обыденным. Остаётся лишь приподнять букву «С». ИноСказание.

Самоирония – всегда хорошо! На календаре 2009 год. Утро 31 августа. Лето осталось позади, и при самом прекрасном отношении к осени мне грустно: всё-таки лето – «это маленькая жизнь». Быть может, грусть по уходящему лету разрослась бы во мне до ипохондрии, но меня, как всегда, выручил чистый лист бумаги:

Мы не ведаем, что там у нас впереди, –

сколько дней или лет... Нет ответа нам.

Поживи, сколько Бог даст, и тихо уйди,

не ропща на судьбу и не сетуя...

Я мгновенно написала этот совет себе и... «тихо ушла», но не из жизни, а в жизнь: сначала от грустного настроя в это четверостишие, потом не заметила, как перешла от него к нелюбимому делу – мытью посуды. И что оно нелюбимое, тоже почему-то не заметила. И внутренне поиронизировала над собой – вот куда я «тихо ушла»... Поистине – «нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся...» И ещё заметила: самоирония – всегда хорошо!



Жизнь со счастливым концом?.. Эти слова – из романа Германа Гессе «Одинокий волк»: «У меня не было лёгкой жизни, лёгкой любви, не будет и лёгкой смерти...»

И всё-таки... В какой-то день смотрела фильм со счастливым концом. Психологически тонкий, он тронул душу. И вдруг задала вопрос себе: что можно сделать, чтобы у меня, даже с таким диагнозом! – была жизнь со счастливым концом? Я хочу это сделать. Быть может, это я и делаю.



«А счастье – это голоса

любимых в комнате соседней,

в последний раз иль в предпоследний

моих любимых голоса...»

Чьи стихи, не помню. Но в них о том, чего мне не хватает для так трудно обретаемого «счастливого конца». Об этом я писала и сама в 1992 году – через год после ухода из жизни мужа:

Так любимых увидеть хочется…

Но судьба возражает – «Нет!»,

нас готовя к тому одиночеству,

где уже ни любви, ни сует.



«Моя отдельность дышит одиночеством...» Поздний вечер последнего дня лета. Грустно... На столе разбросаны фотографии. На одной из них – муха на голубовато-фиолетовом цветке. Крылышки её, прозрачные, пронизанные солнцем, выглядят цветными и живописными. На другой – абрис крон на фоне синего неба. Рядом с ними яркие, тянущиеся к небу цветы иван-чая. И тогда я, как всегда, помогаю себе стихами:

Когда на неком круге бытия

вдруг с тихой грустью ощущаю я:

моя отдельность дышит одиночеством,

но признаваться в этом мне хочется, –

тогда, рванувшись на иной виток

(он в прошлом или будущем – не знаю)

глотнув живого воздуха глоток

и различив пленительный цветок –

любой цветок, ну скажем – иван-чая,

увидев кроны, неба синеву,

зелёную и острую траву,

я чувствую, что я – уже иная...

Моя отдельность есть, как и была,

но как же... Бог мой... как она светла!

И на последнем горестном витке

мне в радость всё: и цвет, и звук, и эхо,

и даже эта муха на цветке –

случайный штрих, а вовсе не помеха

на целостной картине Бытия...

Вспомнила, что Сократ говорил спасибо мухе, не дававшей ему спать – за то, что сохраняла время для размышлений. Но если бы мне сказали, что в моём стихотворении будет упомянута муха, не поверила бы и рассмеялась. Наверное, я сильно изменилась, если это стало для меня не просто возможным, а вполне естественным. Естественным для творчества, если дать ему быть свободным.

«Мне вместе с вами больно, пни...» Много раз писала – и в прозе, и в стихах, что моё сострадание всегда было предельно острым, почти на уровне страдания:

Без чьих-то просьб и вещих знаков

себя другим я раздаю,

но, приобщась к душе инакой,

её приемлю как свою.

Глубокое сочувствие, сопереживание рождались во мне теперь и ко всему природному – воробышку, застывшему на зимней ледяной ветке, увядшей травинке, пожухлому листу, обрубленным кронам, стволам, чья кора была иссохшей или с наростами... И вот к этому пню, на срезе которого размашисто обозначена цифра «140», а под ней – растёкшееся пятно красной краски:

Мы – пни. Обрубки. Спилы. Срубы.

Живое, попранное грубо.

Нас – о, не сорок сороков,

нас – тьма, сто сорок сороков

средь душных городских оков...

Вчера мы были – дерева,

мы были – парк и лес,

но наши попраны права,

мы внесены в реестр –

на чьё-то «усмотренье»

нас ждёт уничтоженье.

Вокруг – зелёная трава,

над нами – пышная листва

и неба мягкое свеченье,

вблизи – живые дерева,

а нам дарованы права

быть прошлого живою тенью,

влачить бессмысленные дни...

...Мне вместе с вами больно, пни!

«Мы вписаны в одно существованье...» Но таким острым сопереживанием всему природному я проникалась медленно, постепенно. Сначала я ощутила каждой клеточкой своего существа, что всё вокруг – живое!

...И Всё Живое, что вокруг

растёт, летает, плавает и ползает,

мне дорого – но даже не как друг,

мне дорого – нет, даже и не пользою,

не красотой, не чувством (нет милей...) –

всем тем, чему душа моя открыта,

не тайною, что в вечности сокрыта,

а сущностью обыденной своей:

мы вместе, вместе – в радости, в страданьях,

мы вписаны в одно существованье.

«На сером асфальте лежала собака...» В один из летних дней увидела в лесопарке собаку, похожую на овчарку. Она лежала на асфальте, положив голову на лапу и устремив взгляд с земли чуть вверх. В её взгляде была такая сокровенная и ощутимая тоска, что мне стало не по себе. Вокруг зеленела трава, бегали дети, смеялись молодые. Я стояла напротив собаки, то сочувственно встречала её взгляд, то отводила глаза от невозможности такой взгляд выдерживать. Уходила на ближайшую тропинку и возвращалась. Сделала снимок. Назавтра на этом месте собаки не было. От случайных прохожих узнала – её нет в живых.

Фотография собаки три месяца лежала на моём рабочем столе. И в один из дней, когда не было телефонных звонков и душе моей было особенно неуютно оставаться в одиночестве, да и самочувствие перестало баловать меня возможностью выходить из дому, вдруг... Да нет, не вдруг – оно созревало во мне и наконец созрело, и отыскало момент, когда можно вылиться на бумагу – стихотворение о той, нет, этой, уже моей, собаке:

Трава была рядом. И люди. Однако

на сером асфальте лежала собака,

лежала недвижно и грустно смотрела,

как будто бы тайное что-то узрела...

И мне показалось... мне вдруг показалось,

что эта собака со мною прощалась.

Назавтра я с тихою болью узнала,

что этой собаки не стало. Не стало...

Когда-то, наверно, у этой собаки

был добрый хозяин с весёлой хозяйкой,

свой угол в квартире, друзья-забияки,

что бегали с нею по общей лужайке.

Теперь её нет. Но, быть может, потом –

она возродится... иным существом?

Кому это ведомо? Кто это знает?

Но как же по ней моё сердце скучает!

Не я была этой собаке хозяйкой,

не я выводила её на лужайку,

не я отводила в квартире ей угол,

не я была долгие годы ей другом,

но эта собака прощалась со мною,

с моею, извечно ранимой, душою.

И я ей ответила взглядом прощальным –

сочувственным, тёплым, безмолвно печальным.

И тут же – мгновенным душевным движеньем –

я вдруг у неё попросила прощенья

за эту бездомность в мгновенье последнее –

такое погожее, людное, летнее...

А что, если… если больше никогда – ни одной строки? Мысль не новая, но на сей раз особенно тревожная.

Спасибо, дерево… Вспоминаю, как однажды гуляла по лесопарку и решила наведаться к дереву, знакомому мне по рисункам на коре, по абрису кроны на небе, просто по внутреннему чувству к нему, растущему почти отдельно и так не похожему на другие деревья. Увидела – ни дерева, ни даже пня его нет. Только пожухлая осенняя листва устилала землю. Вспомнила, что два года назад видела это дерево поваленным, и мне тогда показалось – ощущая мою усталость, оно, живое, зовёт присесть на свой ещё крепкий ствол. Так я ощущала Природу, что помогала мне сохранять душевное здоровье, и даже поваленный этот ствол стал для меня источником вдохновения:

Поваленное дерево грустит:

«Всё, что могло, я в жизни совершило...

Но я б ещё кого-то приютило –

пусть на стволе немного посидит...»

Через время увидела, что на этом стволе сидит худенькая маленькая старушка и читает книгу, не обращая внимания на прохожих. Спасибо, дерево…



Яблочная кожура над раскалённым хаосом. Некогда Ницше, давая определение культуре, сказал примерно следующее: культура – это тонкая яблочная кожура над раскалённым хаосом. Всю свою жизнь помню эти слова. Но только сейчас, в минуты боли, плохого самочувствия с грустью примеряю их к себе. «Примерка» получается весьма своеобразная.

Да, тело моё похоже на тонкую яблочную кожуру над раскалённым хаосом, и тонкая эта, почти уже символическая защита готова в любое мгновение прорваться.

Но душа... о, здесь – всё иначе. Каким бы раскалённым ни был телесный хаос, в душе, на самой её глубине, может сохраняться особое, почти не зависящее от телесных немощей течение, свои живительные потоки, свои приливы и отливы, тени и свет... И значит – нет хаоса. Но как это соотносится с культурой, которую имел в виду Ницше? Соотносится. Если душа твоя к общечеловеческой культуре хоть в какой-то степени приобщена.

И снова звучит во мне горькое, горестное, моё: «Прости меня, тело, спасибо душа...»



Четыре года – и вся жизнь. Если бы от меня утаили диагноз, я легче переносила бы происходящее со мной. Но... быть может, для меня лучше – знать об уходе из жизни и провести последний её отрезок, максимально наполнив его своими значимостями? Может быть...

Летом 2008, когда работа по завершению светопоэмы «О, тайные Природы письмена...» была в разгаре, я задумалась: что, если появится лекарство, что излечит меня от болезни и сделает такой, какой я была до неё?

Мгновенно – отчётливо и зримо – представила себя здоровой, походила по дому с некоторым возбуждением. Не с радостью, а именно с возбуждением, смешанным с непонятной тревогой. И поняла – я не хочу снова быть такой, как была. Той полноты самоощущения, как в эти четыре года, такого отношения к жизни, к людям, такого расширения душевного пространства, если так можно сказать, и пространства творческого у меня никогда не было.

И я успела что-то сделать. Несколько разделов светопоэмы разрослись до самостоятельных книг: «Ты, Дерево, – живое существо...», «Скажи, кудесница Вода...», «Третий взгляд». И книгу для детей «Как растёт твоя душа?» я сделала по мотивам светопоэмы, где есть такое посвящение: «Эта книга для взрослых, которые когда-то были детьми, и для детей, которые станут взрослыми...»



Нет, эти четыре года жизни, прожитые так нелегко, я бы не отдала даже за выздоровление, если бы оно вернуло меня к себе прежней.

Сейчас я лучше понимаю себя сегодняшнюю. Себя вчерашнюю. Себя очень давнюю. Себя – ребёнка ...

Мне кажутся эти годы огромными, равными целой жизни. В них было – нет, есть! – всё, и это всё так обострено: радость и боль, отчаяние, и надежда. Все краски Жизни. Все краски Природы. И оценки пережитого – глубже, соразмернее, светлее. И стихи пишутся. Жизнь не остановилась – она просто поднимает меня на новый виток.


И

остаётся

музыка...


Бекар – знак отмены. Есть такой знак в музыке, в нотной грамоте, отменяющий предшествующие ему знаки – бемоль, диез или какой-то другой. Знак отмены есть и в компьютере – клавиша Esc. Нажми её – и последнее действие отменено: исчезнет в никуда последняя буква или цифра, или знак препинания, или вставленный в текст новый отрывок. Затем и любое предпоследнее действие. И то, что перед ним.

А в жизни не отменишь сделанного, и не перечеркнёшь, разве только в памяти, да и то с трудом. Отменить, изменить можно только свой собственный взгляд на прошлое, свою оценку пережитого.



Музыка – не моё?! Заговорила о нотном знаке бекар и захотелось поделиться своим отношением к музыке, которая, так уж сложилось, непростительно мало места занимала в моей жизни.

С музыкой у меня всю жизнь были весьма своеобразные контакты. Какую бы песню ни пыталась напевать,– её мелодия в моём исполнении была лишь едва узнаваемой. Всегда шутила: медведь не на ухо мне наступил, а на оба уха. Даже в дружеской компании не решалась включаться в коллективное исполнение, дабы не испортить песни. Но – слышала, чувствовала малейшее искажение мелодии. Как-то одноклассница на стареньком своём пианино стала наигрывать мелодии знакомых мне песен, попросив: «Говори «стоп», когда сфальшивлю». За двадцать минут такого эксперимента я допустила лишь одну неточность и была растеряна, услышав, что выдержала испытание лучше, чем люди с хорошим слухом.



Когда душа почти обнажена. Мне было приятно, но и только. Я по-прежнему шутила, что медведь... и так далее, и позволяла себе петь-напевать только наедине с собой, когда очень этого хотелось. Музыка – не моё, решила я и, к сожалению, не постаралась даже расширить своё знакомство с музыкой. Слушала музыку очень избирательно.

Оперу не воспринимала, массовые сцены, хор – не моё, а сольное исполнение арии, романса, музыкальной пьесы, песни – готова слушать и проникаться, и нести в душе по жизни. Из музыкальных инструментов предпочитала фортепьяно и виолончель – лучше, если они звучали без оркестрового сопровождения. Звучание виолончели казалось мне почти звуком человеческого голоса. В музыке, как и во всём другом, мне созвучнее нечто отдельное, обособленное, живущее почти только внутри себя, та самодостаточность, в которой общее проступает глубоко и полномерно без обрамления и аранжировки.

Моя любовь к музыке – была, была, но... вот такой, почти тайно-нескладной, и мне, живущей и работающей в слове, хотелось в слове её и выразить. Точнее, не музыку, что по самой её природе невозможно, а своё отношение к ней. Но решалась на это лишь в моменты наиболее острого впечатления и переживания – когда душа почти обнажена.

Сен-Санс. Я не расслышала названия произведения, которое объявили по радио, а только имя композитора – Сен-Санс. Сен-Санс… Звучание имени казалось таинственным и волнующим воплощением музыкальности.

Звуки тихо и неспешно заполняли меня всю, ничего не обещая, не предвещая ни радости, ни опасности. То ли тихая, почти вкрадчивая поступь, то ли качание маятника, то ли плавные взмахи крыльев – некая еле проступающая размеренность… Дыхания? Мысли? Самой жизни? И вдруг всё сменилось странным… нет, не вихрем, а всё усиливающимся завихрением. И снова – спад, плавное и медленное движение…

Вновь резко меняется настроение, нарастает ощущение тревоги – всё предвосхищает надвигающуюся грозу. Как сердцу выдержать подобное? Но появляются мягкие, плавные волны, омывающие прохладой, звучат лёгкие звуки – тик-так, тик-так, не пугайся, это всего лишь шаги времени. Шаги времени? Такие легкие? Не обольщайтесь, – шаги тяжелеют, это уже не отдельные шаги, а размеренная, грозная поступь Времени. Неотвратимая, но ещё не трагическая. Трагические ноты пока лишь едва дают о себе знать. Ещё есть жизнь, красота, наслаждение.

Но – предупреждает музыка – не погружайтесь в глубины радости, упоения, восторга. Не забывайтесь. Всё преходяще – и это пройдёт. Пройдет, иссякнет, словно короткий и стремительный летний дождь...

И вновь нахлынуло нечто тяжёлое, грозное, не имеющее названия, нахлынуло, опалило и – медленно растаяло вдали.

А что-то лёгкое, опьяняющее всеми красками и оттенками бытия, коснулось души – коротко, слишком коротко, на неуловимое почти мгновение, только бы дать передышку, оставить силы еще на один вдох…

Свет и тени, резкие и почти острые блики чередуются со сплошной тьмой причудливо и непредсказуемо, тревога заполняет всё вокруг, нарастает до предельного своего звучания, и ты уже в её власти, в её вихре – не отделиться, не перевести дыхания, не вырваться. Воронка втягивает тебя в глубокую и непроглядную бездну.

Всё. Нет звуков. Миг неизъяснимой тишины – и неожиданная, мучительно нежная проникновенность света. Свет. Откуда? Быть может... Господи, помоги мне понять – Тебя, Господи. И музыку. И себя, Господи…


Под музыку Шопена. Разговор с моей давней знакомой вспоминаю в последнее время всё чаще.

– Гашу свет в комнате, зажигаю свечу, включаю магнитофон и под музыку Шопена вспоминаю тех, кого уже нет со мной. В тот вечер я вспоминала о брате. Я как бы проживала с ним жизнь… Я вспомнила, как мы бродили с ним по берегу Днепра. А ещё раньше, когда он был маленький, я носила его на руках, он был такой теплый и родной… Эти воспоминания несут мне радость и свет. – В её словах нарастала странная экзальтация. – Радость и свет… Это как праздник. Я общалась с ним как с живым… Только обязательно свечи и музыка Шопена, именно свечи и музыка Шопена…

– Я понимаю, – тихо говорю моей собеседнице, – но сама не смогла бы, чтоб только праздник и никакой грусти – вашего брата ведь давно нет в живых…

– Нет, именно так. Праздник и радость. Понимаете, я вспоминаю его живым, живым. И он со мною – вот здесь, рядом. И мы вместе вспоминаем пережитое.

– И вам не грустно? Его ведь уже нет? – мягко, сочувственно, но всё-таки настаиваю я.

– Да нет же, нет. Я ведь вспоминаю только хорошее.

В её словах еле заметное раздражение. Надо успокоить её, ведь ей семьдесят пять…

– Я вас понимаю. Наверное, вы правы. Но я так пока ещё не умею. Может, со временем…

– И тогда, – радостно восклицает собеседница, – вы испытаете настоящее блаженство. Свечи, музыка Шопена и близкий вам человек рядом. Это же праздник!

Ей так хорошо, ну и слава Богу. Мягко перевожу разговор в другое русло.

По пути домой с грустью думаю, что дело не в свечах и музыке Шопена. В очень преклонные годы мы просто становимся ближе к ушедшим от нас родным. Они, действительно, почти рядом с нами – на расстоянии последнего шага. Или последнего вздоха. И музыка сокращает это расстояние.



Откликнись, о виолончель! В одном из своих интервью Мстислав Ростропович рассказал, что его виолончель изготовлена великим Страдивари и её в XIX веке брал в руки сам император Наполеон, но шпорами своего сапога неосторожно поцарапал инструмент. Меня этот факт поразил настолько, что я откликнулась на него стихами, когда в апреле 2007 года узнала о смерти выдающегося виолончелиста:

Памяти Мстислава Ростроповича

Откликнись, о, виолончель!

Озвучь всеобщее смятенье,

верни утраченное зренье

душе – она от слёз ослепла,

в ней чернота глухих ночей…

А воскресение из пепла

ему верни, виолончель.

Но ты молчишь. Маэстро больше нет.

Его земная кончилась дорога.

Его позвал иной, высокий Свет,

его, кто сам был музыкою Бога.

…А мне вдруг подумалось, показалось,

какая же это великая малость:

в служеньи искусству (в божественном храме!)

и в радости жизни – он помнил о шраме,

о давнем и крошечном шраме на теле

прекрасной и раненой виолончели…

…Всей музыкой Вашей – земною, небесной –

Вы живы, Маэстро. Вы с нами, Маэстро.
Однорукий пианист. Эти несколько лет душа моя, сокращая до минимума пространство, которое болезнь занимает в сознании, постоянно устраняется, отстраняется от любой информации о болезни (даже попытках найти средство для излечения). Но всё, что касается умения преодолевать болезни, трагедии, несчастья, входит в меня почти помимо воли. Не только потому, что стараюсь быть в форме. Так было всю мою журналистскую жизнь – тема поисков своей самости вместе с темой преодоления ударов судьбы были для меня всегда самыми значимыми и предпочтительными. Теперь этот прошлый опыт помогает в моих сегодняшних раскладах.

И вот услышала по радио, что французский композитор Морис Равель, узнав о пианисте, потерявшем руку и мучительно переживающем эту трагедию, написал для него Концерт для фортепьяно с оркестром для левой руки.

А наутро, едва проснувшись, беру с прикроватного столика ручку и бумагу и за считанные минуты записываю:

Был день как путь – и долог, и тернист...

Едва стемнело – я уже в постели...

Мне снится однорукий пианист,

колдующий над музыкой Равеля.

Стоит рояль на выжженной земле,

звучит оркестр невидимый. И звуки,

как чьи-то руки, трепетные руки,

всё тянутся и тянутся ко мне.

Один лишь миг – и звуки долетят,

и в это же волшебное мгновенье

дано мне ощутить прикосновенье

знакомых рук, увидеть мягкий взгляд

и сразу же, мгновенно, отозваться

всем существом... Но сон, увы, – как лист

носимый ветром, начал удаляться...

О, как мне не хотелось просыпаться!

Спасибо, однорукий пианист...

Перечитываю и задумываюсь – а был ли сон, ведь я его не помню? Или это моё подсознание работало ночью? Не знаю. Но – спасибо, однорукий пианист.

1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница