Татьяна славская помни о Жизни



страница6/8
Дата20.11.2016
Размер1.97 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8

«На берегу у тишины...» Мне всегда не хватало внутренней тишины как ощущения покоя, умудренности, отдохновения, о чём поведано даже в моих юношески-нескладных строках: «...Ты опять мне так ясно слышна... Тишина, моя тишина, стань хотя бы на миг тишиною». Я и подумать не могла, что через полвека Природа поможет мне и в этом, поможет так, как рассказано в книге «О, тайные Природы письмена...». и опять мне жаль, что не могу познакомить читателей с фотоснимками к этим стихам:


***

На берегу у тишины.

На берегу у глубины.

Сижу на самом берегу

и тихо, молча берегу

всё то, чему в душе моей

давно пора бы отстояться,

и вот сейчас... всё может статься...

всё успокоится во мне

и я опять смогу предаться

теченью, скорости, волне

и неуёмному движенью

души на самой глубине.

О, как же много я могу

на этом тихом берегу –

понять, почувствовать, приять

воды живую благодать

и выровнять своё дыханье,

и воспалённого сознанья

почти разорванную нить

прохладой воссоединить.

И просто быть. И просто жить.

И всё простое полюбить

иной, высокою любовью.

И наслаждаться этой новью.

И тишины пленительную тайну

в себя вобрать. Так полно. Так случайно.
***

Если прошлого горький дым

настигает тебя то и дело,

попроси у воды, попроси у воды:

«Полечи мою душу и тело...»

И тогда... И тогда, и тогда

заискрится от солнца вода,

мелкой рябью блеснёт,

зелень – в кронах возьмёт,

голубое – возьмёт в поднебесье,

на мгновенье затихнет, замрёт,

а потом тихим светом плеснёт,

приближая тебя к равновесью.

...Если хочешь уйти от беды,

если что-то в душе наболело,

посиди у воды, посиди у воды –

тихо-тихо, бездумно, без дела.

Когда бессонница и грустные мысли делают своё чёрное дело, начинаю читать про себя эти стихи, представлять берег пруда и себя на берегу. И ко мне приходит тишина, тишина внутренняя, и незаметно для себя я засыпаю.



«Люблю стоять над отраженьем...» Есть некий, но лишь кажущийся, парадокс: процесс фотосъёмки суживает взгляд до включения в «одну точку», в одно мгновение, а в итоге – в итоге творческом – идёт расширение нашего представления об увиденном. Характерно в этом плане стихотворение «После дождя» к фотографии, на которой, как ни странно, изображена... лужа, небольшая лужа после обильного летнего дождя:

Такая маленькая лужа –

казалось, мир до грязи сужен…

Но наклонюсь над отраженьем –

да нет, какое там суженье,

там, в мелководной глади живы

и одуванчик, и крапива,

стволы берёз, сухие ветви,

и солнце, и дыханье ветра,

и яркой бабочки круженье…

Там жизни ток, там свет, движенье, –

вся ширь в том таинстве суженья,

в извечном чуде отраженья

Последние две строки полномерно относятся и к фотографированию, и к любому творческому процессу.

Помню, у берега пруда в лесопарке я ждала, когда послеполуденное солнце чуть опустится к горизонту, – мне хотелось запечатлеть какой-то особый, уже существующий внутри меня отсвет воды с отражением кроны. Сначала ждала. Потом стала делать снимки через каждые несколько минут. Получив готовые отпечатки и увидев ожидаемое изображение, поняла:

Пространство отраженья –

то пространство,

где привлекает нас

непостоянство.

Ещё раз убедилась – в творчестве невозможен никакой заказ, даже свой собственный. И поместила в книге рядом два снимка, сделанных с интервалом в минуту:

Я отслежу, тая волненье,

как ветра легкое движенье

в одно единое мгновенье

волшебно сдвинет отраженье...

...О, это светлое смешенье

того, что есть, с воображеньем,

смешенье света и теней,

и отраженье отраженья

в душе и памяти моей.

«Нет у отраженья дна». Однажды, в том же своём любимом лесопарке в очередной раз стояла над небольшим, залитым дождём углублением в земле. Долго смотрела на отражение крон и облаков в нём... И в какое-то мгновение почти физически ощутила: нет, я смотрю не на землю, а погружена взглядом в небо, и не в небесную высь, а в небесную глубь, странно манящую и бесконечную:

Мелководье? Отраженье!

Крон по синему движенье.

Мелководье? Но видна

здесь такая глубина!

Нет у отраженья дна.

Отражение, вдохновение, творчество. В начале Светопоэмы «О, тайные Природы письмена...» под заголовком «Вдохновение» есть разворот с другой фотографией на ту же тему и стихотворением:

Люблю стоять над отраженьем –

пусть это даже просто лужа:

моей душе так остро нужен

тот, новый, зыбкий сдвиг, смещенье

того, что стало отраженьем.

О, краткий миг преображенья,

едва заметного другим!

Он для меня – уже движенье,

начальный слог стихотворенья,

а в нём – Природе светлый гимн,

тот гимн, что всем земным поэтам

не завершить за вечны лета.

И с неосознанным томленьем,

всё нарастающим волненьем

касаюсь я листка тетради...

...А началось всё с отраженья,

с едва заметного движенья

на водной глади.

Здесь они уже неразрывны – отражение, вдохновение, творчество.

Конечно, творчество – это отражение реальности, но отражение в высшей степени своеобразное. Именно эта, высшая степень своеобразия, создающая нечто новое, и есть творчество. Собственно, своеобразие и есть свой образ, сотворённый из реальности, в той или иной степени доступной нашим чувствам.

Но творчество – это и непредсказуемость, священнодействие, нечто, не терпящее давления извне, почти неуправляемое и самим творцом. Творчество – это движение к постижению и само постижение.



Творчество – проявление нашего сокровенного. Но что есть сокровенное? Со-кров-енное – некое знание-чувство, растворённое в нашей крови. Накопленная тысячелетиями наша особость, самость и – нерасторжимая связь с тем природным, что вне нас. Сокровенное – живой пульс нашей души. Наша способность излучать свет и полниться светлым, духовным, Высшим...

Творчество – это отворение себя, самораскрытие навстречу миру, близким и дальним, знакомым и незнакомым. Отворение и, как результат отворения, как рождённый им плод – о, творение! Те же буквы, но уже – нечто и знаковое, и реально созданное...

Творчество – это расширение всех душевных пор (понимаю и чувствую теперь, что и телесных!) для более полного дыхания, для вдоха-вдохновения...

Теперь и некая моя отдельность, отгороженность от мира внешнего – не помеха мне, не сбой или ошибка природы, а её мудрость, защищающая меня моей же данностью от ненужного мне, излишнего. Мудрость природы, позволяющая человеку в этой самоуглублённости открывать свои уникальные смыслы, в которых есть и крупицы Всеобщего...

Приведу и другие стихи, вошедшие в светопоэму:

Солнце, выйдя из-за туч,

сменит – пусть и на мгновенье –

тени горестей на луч

вдохновенья.

Водной глади тихий блеск

сменит – пусть и на мгновенье –

глубь отчаянья на всплеск

вдохновенья.

Неба чистый синий цвет

сменит – пусть и на мгновенье –

грех уныния на свет

вдохновенья.

А земная благодать

нам поможет, без сомненья,

по пути не растерять

те мгновенья.


***

Мне нравится снег. И мне нравится дождь.

И ветер. И морось. И слякоть.

Мне нравится зной. И от холода дрожь.

Шутить. И смеяться. И плакать.

И белых снежинок задумчивый лёт

на тонкие-тонкие ветви.

И крон в поднебесье живой хоровод

при ветре, при ветре, при ветре.

И кряканье уток. И всплески воды.

И день, что закутан в пургу.

И мелкие крестики – птичьи следы

на первом, на лёгком снегу.

Роса на траве. И земля в сентябре

под рыжею скатертью листьев.

И медленный путь облаков на заре

в небесной светлеющей выси.

Сосульки на ветках. Туманная даль.

И птичьи апрельские трели.

Живого движенья живая спираль.

И мудрой Природы качели –

от лета к зиме,

от рассветов к закатам.

И так же светло мне

в движеньи обратном.

Прозрение. Предельно редко давала названия стихам, чтобы не сузить их пространство. Но иное измерение жизни изменило и взгляд на созданное. И стихотворение 1987 года, включённое во все сборники, вошло и в светопоэму, но впервые с названием – «Прозрение»:

Бывают дни, что круги ада,

в них дух разлада и распада,

и очевидно лишь одно:



как много, Господи, нам надо,

как мало, в сущности, дано.

Тогда, отчаяньем ведома,

бегу из сутолоки дней,

и лес, что в двух шагах от дома,

дает приют душе моей.

И в миг, когда на сердце камень

житейских распрей и обид,

дано мне ствол обнять руками

и одиночество избыть.

И, прислонясь щекой к берёзе,

я не пытаюсь отличить,

её ль, мои ли это слёзы

стекают землю окропить…

И лишь пройдя сквозь круги ада,

сквозь все невзгоды и печали,

в конце пути, а не в начале

понять мне было суждено:

как мало, в сущности, нам надо,

как много, Господи, дано.

Стихотворение помещено рядом со снимком, на котором виден шелестящий на ветру осенними пожелтевшими кронами небольшой берёзовый массив. Стройные белые стволы тянутся к небу, проступающему тихим светом между поредевшими кронами. Всё вокруг так стройно и соразмерно, так одухотворено, что невозможно не проникнуться этой поистине вселенской гармонией...



Ты,

Природа, –

сама
Гармония

*
Ты, Природа, – сама Гармония,

всеобъемлющая симфония.

Ты и тайна, и откровение.

Смена вех. Бесконечность движения.

Постоянство ты и развитие.

Чудо точности и – наитие.

Ты без кисти и без холста –

и Художник, и Красота.

Это стихотворение – из светопоэмы «О, тайные Природы письмена...». Но вот книга издана, живёт своей, отдельной от меня жизнью, а я продолжаю всё так же – фотоснимками и стихами – читать и разгадывать тайные письмена Природы. Те, что подводят нас к новым постижениям, рассказывают о бесконечно многом – своим, природным языком. Хочу поделиться хотя бы малой частью сделанного после издания книги.


*

«Два соло в едином природном дуэте...»

На фоне земном или фоне небесном –

какой вам рисунок ветвей интересней?

Наземный – нежнее, а ярче – небесный.

Отдельны они? Или всё-таки вместе,

как слово и музыка, слитые в песне?

Да, каждый рисунок – отдельное соло,

и в каждом – тональность своя и свой голос

и краски свои, и своё настроение,

своя сокровенность, свои откровения.

Но если рисунки так рядом, как эти,

так мягко созвучны, так радостно вместе,

то это – два соло в едином дуэте,

два соло в едином Природном дуэте,

исполнившем дивную светлую песню.

Нежность

Здесь всё дышит прохладой,

вечерним покоем.

Здесь берёзка склонилась

над тихой водою.

Но не ветер

привёл её крону в движенье,

а желанье

увидеть своё отраженье.

И она наклонилась.

К воде наклонилась.

В тихой глади пруда

отразилась

на исходе

осеннего этого дня.

...И щемящая нежность

объяла меня,

заполняя и душу,

и каждую клеточку тела –

словно светлая боль

без границ и предела.

О, берёзка

и маленький твой водоём,

вы так дышите вечностью,

светом, безбрежностью,

что и я теперь – вся! –

стала просто щемящею нежностью

ко всему,

что мы Жизнью издревле зовём.

...На откосе маленьком,

на его краю,

уж не я ли это

деревцем стою?

Наклоняюсь трепетно

к зеркалу пруда –

что ты мне покажешь,

тихая вода?

«Кто сказал, что не грустят деревья...» Осень. Под ногами ковёр из рыжих листьев. Их шорох – как шёпот:

Неужели, неужели, – шепчут листья, –

мы когда-то жили там, в небесной выси

и так ярко, так азартно зеленели,

и меж нас звучали птичьи трели?

Неужели? Неужели? Неужели...

...И пускай ведётся так издревле

дней и лет круговорот живой,

кто сказал, что не грустят деревья,

расставаясь осенью с листвой?


«Всмотритесь в очертания корней...»

Всмотритесь в очертания корней

и корневищ, распластанных на тверди:

там, под землёй, им, как словам в конверте,

казалась жизнь теснее и темней.

Читайте их немые письмена –

они о многом рассказать сумеют:

о глуби, что нам чаще не видна,

о выси, что неведомым полна,

к которой Всё Живое тяготеет.

О том ещё... нет, продолжать не стану.

Читайте сами. Жадно! Неустанно!


Осенние кроны

Всё жаркое лето

там, в небе, две кроны,

распахнуто-пышные,

густо-зелёные,

тянулись друг к другу.

Светло. Потаённо.

В том небе прекрасном,

живом и высоком

им было просторно

и... так одиноко.

Палило их солнце,

раскачивал ветер,

а ветви... никак не сплетались

их ветви...

Но в некий осенний

и пасмурный вечер,

случилась – сбылась! –

долгожданная встреча.

И кроны, и кроны –

уже не зелёные –

сплетались так жадно

и так упоённо,

как будто они –

ещё в самом расцвете,

ещё зеленеют

и дышат в том лете,

и нет для них осени,

сумерек, ветра...

Осеннее небо.

Сплетённые ветви.

А осень... Что – осень?

Что – сумрачный вечер?

Они – лишь пространство.

Лишь время... Для встречи.

***


Осенние кроны и синь поднебесья

так слиты, как слово и музыка в песне.

А разум стремится понять, разгадать –

земная, небесная то благодать?

Но сердцу не нужно такого деления –

дороже ему этот свет единения...



«И на коре берёзы вижу крест...»

Бросаю взгляд неспешный свой окрест

и на коре берёзы вижу... крест.

Мне издали казалось – тот надрез

безжалостною выполнен рукою.

Но подхожу... да нет же, этот крест

был сотворён Природою самою!

И бросив взгляд на Дерева вокруг,

своей любви к ним сохраняя верность,

я поняла почти внезапно, вдруг,

что этот знак – судьбы закономерность,

что Дерева (да, каждое из них!)

ненужными сомненьями не мучась,

сквозь годы прорастая, каждый миг

несут свой крест – свою земную участь,

не тяготясь ни вьюгами, ни зноем,

вершат предназначение земное:

жару смягчая долгожданной тенью,

нас укрывают под своею сенью

и крон высоких тихим шелестеньем

дают надежный радостный приют

для птичьих гнезд и птичьих песнопений –

пускай себе летают и поют,

и в твердь земную уходя корнями,

над нею гордо высятся – веками!

И всею сутью, всей своей природой,

в любое время ночи, года, дня,

в хорошую погоду, в непогоду –

стремятся к Небу, зову свыше вняв,

чтоб, всё связав в живую жизни нить,

нас вечной тяге к Высшему учить...

Перечитываю – и вспоминаю другие свои строки: «Восьмое чудо, чудо из чудес, о, Дерево, ты и одно мне – лес!».



Окно в Природу

Известно, что в Природе нет углов,

всё – кроме сломов! – знак изгибов вольных.

И лишь сплетенье веток и стволов

случайно создаёт прямоугольник.

Я видела, как дерево растёт,

как от жары пересыхают травы,

как жёлтый лист – уже не жёлтый, ржавый –

студёный ветер по земле несёт.

Как в каждой почке набухает март,

как голубь в луже утоляет жажду,

как всё в Природе – радость и азарт

в своём стремленьи к Жизни. И однажды...

Взгляд поднимаю и... прямоугольник –

как в поднебесье чёткое окно.

Каким путём – прямым или окольным –

душой моею найдено оно?

И в небо меж стволами, как в окно,

всмотревшись среди серой непогоды,

я поняла – иль свыше то дано? –

в Природе всё, что есть, – окно в Природу.

И пусть в живой Природе нет углов

и всё вне сломов – знак изгибов вольных,

но... вдруг... сплетенье веток и стволов

случайно явит нам прямоугольник.
Осенние мотивы

Сентябрь. И пруд. И отраженье.

А в отраженьи – крон движенье.

И листьев желть. И неба просинь.

И я стою, поражена:

о, как же полномерно осень –

и мягко как! – отражена.
Такое зыбкое мгновенье

Колышет предвечерний ветер

траву и тоненькие ветви,

и вся картина так проста,

всё так пленительно и зыбко,

как чуть заметная улыбка,

что проступает на устах,

но свет её пока так смутен.

Что он с собою принесёт?

Какой нежданный оборот

приблизит нас к священной сути

живого дара Бытия?

Нет, не ищу ответа я –

нам не предощутить заране

ни взлёт, ни спад и ни пожар –

дар Бытия так дивно странен,

так необъятен этот дар.

Мгновенье не проси: «Продлись...», –

в нём есть свой ритм, своё движенье,

свой тайный смысл, предназначенье,

и чувство, и живая мысль,

и всё же – пристальней всмотрись

в его, пусть зыбкое, свеченье –

в нём есть уже приготовленье

к тому, чем завтра будет Жизнь.

И кажется таинственней цветок...

Качнул цветы случайный ветерок,

и в этом лёгком, тихом колыханьи

стал мягче цвет, размыты очертанья

и кажется таинственней цветок,

и не цветок он – а почти знаменье,

что даже в самом будничном мгновеньи,

включающем нас в жизненный поток,

есть красота и свет. И вдохновенье

И ноябрю присуща нежность...

Гроздь рябины под шапочкой снежной,

ветка каждая, эта ли, та, –

всё в природе нам кажется нежным,

если нежность в душе разлита.

...И ноябрю присуща нежность,

пусть тише, глуше, чем весенняя –

во всех природных настроениях

сквозит и щедрость, и безбрежность...
И жизнь, и времени движенье...

Снимаю редко панораму –

нет у меня огромной рамы,

чтоб размещать в ней панорамы.

И я снимаю то траву,

то дождь, то неба синеву,

то дерево – не всё, а крону,

или обычную ворону.

И жухлый порыжелый лист.

И пень, о прошлых днях тоскующий.

И облако. И легкий бриз,

на водной глади зыбь рисующий.

Рассветы, сумерки, закат.

Сосульку, что от солнца тает.

Забавный выводок утят,

дупло, тропинку, птичью стаю –

всё то, что в плен меня берёт,

влечёт таинственно, упрямо...

И это всё во мне живёт

теперь уже как панорама,

где и похожее, и разное,

так прочно воедино связано,

как будто мимолётно схвачены,

но так совместно обозначены

запечатлённые в мгновеньях

и жизнь, и времени движенье.



«Как растёт твоя душа?» – так назвала я книгу для детей. Родившаяся в недрах светопоэмы, она так же соединила в себе фотоснимки природы и поэтические миниатюры к ним. И, вобрав в себя отдельные страницы светопоэмы, пополнилась новыми... Это первая моя и единственная книга для детей, и пусть не получилось с изданием, рада, что успела сделать. Название книги берёт начало в этом стихотворении:

Человек весьма отважный

по прозванью Сам-с-Усам

робко произнёс однажды:

Можно я вопрос задам?

Мне семь лет, я вверх расту,

а душа моя... что... тоже?

– Разрешить проблему ту

пусть нам дерево поможет.

Как растёт твоя душа?

Разберёмся не спеша.

Вниз пригнулся ствол – и стал скамейкой.

Так и ты – усталых пожалей-ка,

отдых дай в нелёгком их пути,

помогая силы обрести.

Это тоже значит – вверх расти.

...Так душа и вырастает –

замечая, вопрошая,

понимая, помогая.

____
О душе вопрос не прост –

замечательный вопрос.

Кто в себе его не прячет

и, подумав, задаёт –

это значит, это значит –

у него душа растёт.


«Живу

в пространстве

Света,

Цвета...»

«Вокруг – такая благодать!» Думаю, слово «благодать» впервые проступило в стихотворении 2002 года, которое с той поры органично входило во все изданные книги, быть может, потому, что в нём уже обозначена моя благодарность всему, что есть Жизнь, что есть Природа. Этим стихотворением мне захотелось завершить и светопоэму «О, тайные Природы письмена...»:

Вокруг – такая благодать!

А что вокруг? Леса и травы,

и ливень – не найти управы,

и трели птиц – не разгадать,

и неба свод над головой

то серый, то вдруг голубой.

Но… разве это – благодать,

коли ее ни дать, ни взять?

Да тем она и благодать,

что нам её ни взять, ни дать, –

лишь благодарно ощущать

всем существом – душой и плотью –

тот мягкий свет сквозь сумрак плотный,

ту нить, связующую нить

меж нашим «Я» и мирозданьем…

И нет мучительней желанья,

чем просто быть, дышать, любить,

не прерывая эту нить.

…А мы терзались – как нам жить,



что нанизать на эту нить?

И обретение, и утрата. В середине октября 2008 года светопоэма была издана, к сожалению, очень маленьким тиражом. Книги привезли ко мне домой вечером, когда краски при электрическом свете кажутся мягче и теплее. А назавтра я листала страницы при свете дневном, и у меня становилось тяжелее и тяжелее на душе. Что запечатлено на снимке, оставалось понятным для всех, но цветопередача существенной части из них была, на мой взгляд, ниже допустимой.

Увеличение контрастности ряда снимков привело к утрате оттенков, мягкости, полутонов – всего, что даёт снимку живое дыхание. Многие фотографии переведены в более холодные тона, нежели на оригиналах, странная «синюшность» пронизывала снимки там, где этого цвета не должно было быть и намёком... В итоге разрушена моя, присущая моей данности, моему видению цветовая палитра. А ведь она – равноправный участник творческого процесса, делающего более чем двести фотографий со стихами к ним единым произведением.

К первому снимку книги были такие стихи:

Перед закатом фотоаппарат,

когда стояла я спиною к солнцу,

нечаянно запечатлел на снимке

огромную, в три роста, тень мою.

Душа всегда готовится к зиме –

весна вокруг или в разгаре лето…

Я тень свою оставлю на Земле,

хотя б на фото – в окруженьи света.

Но вместо густой, чётко очерченной тени, яркого, насыщенного светом и солнцем – до оранжевости! – пространства, как на моём снимке, я увидела бледноватый, с зыбкой тенью и белесыми пятнами отпечаток. Столь нужная здесь контрастность, насыщенность цветом не были сохранены. С другими снимками произошло прямо противоположное – к их безнадёжной испорченности привело именно увеличение контрастности.

В рисунке коры одной из берёз я увидела образ Пушкина, узнаваемый на снимке всеми с первого взгляда: его облик как бы проступал в коричневато-серой гамме оттенков коры, проступал мягко, словно сквозь пелену времени. Но увеличение контрастности, снятие всех полутонов совершенно убили изображение. Осталась пятнистая кора синевато-сизого, явно не природного цвета, да ещё с его перенасыщенностью. Разворот, названный мной «Поэзия», распался: фотография отдельно, поэтический отклик на неё – отдельно. Но стихотворение хочу привести – оно мне дорого, как и всё, что связано с Пушкиным:

Читала Пушкина бессонной ночью,

а утром, в лесопарке, на заре,

его бессмертный облик – вдруг, воочью! –

узрела на берёзовой коре.

И сердцу стало радостно-тревожно –

что, если вдруг окажется возможным

сквозь сонмы дней, сквозь годы и века

его плеча коснуться мне слегка,

в густые кудри погрузить ладони,

в призывном взгляде тайну ощутить...

Вперёд, пролётка! Вы, младые кони,

сумеете ль дорогу сократить?

Скорей, скорей – душа моя в движеньи,

невыносим горячей крови ток...

...Что это – сон? Игра воображенья?

Причудливой фантазии виток?

Или всё то, нетленное, живое,

безмерное – не унести с собою, –

рождённое высокою душою,

твоей душой бессмертною, Поэт,

нам дарит свой неугасимый свет?

А снимок дерева в ночь полнолуния? Вместо трепетного деревца с тоненьким, тёплого тона стволом, своим внутренним светом рассеивающего черноту ночи, которая от этого «уже не так темна» – на снимке оказалось нечто похожее на выскочившую на авансцену белоснежную «балеринку» на фоне густо-чёрного блестящего занавеса... Здесь корректировка снимка в сторону контрастности, так, что ствол стал белым, а ночь – глянцево-чёрной, разрушила его внутреннюю поэтичность, самую суть всей миниатюры, лишили её живого дыхания, всего, что вдохновило меня именно так отнестись к увиденному:

Оттенки все и все цвета

в себя вбирает чёрный.

Ну почему – безмерно так –

они ему покорны?!

Но это деревце... Оно

так светом внутренним полно,

так трепетно, волшебно так,

что отступает даже мрак.

И ночь ( здесь ни при чём луна)

уже не так – не так! – темна.

И ещё, ещё, ещё... Многие фотографии потеряли свою первозданность по ряду значимых для меня позиций: одни – свою концентрированность на главном, другие – то тепло и свет, которые полнили меня и давали импульс поэзии, вели именно к светопоэме.

Два дня после получения тиража, сжав душу до невозможности, чтобы не впасть в отчаянье, долго и настойчиво уговаривала себя, что, быть может, это видно только мне, автору... Но приходили друзья и знакомые, что помогли с изданием книги, и недоумевали – почему так получилось? Пытались меня утешать: хорошая обложка, хорошая бумага, замечательные стихи, главное – стихи... важно, что книга всё-таки издана... Смириться с происшедшим не могла и не могу по сей день, но привыкнуть пришлось: к данному периоду я успела «уговорить» себя, что надо делать жизнь из того, что есть.

Но, должна признаться, это и многому меня научило.



Цвет радости и «семицветье боли». Был нелёгкий для меня день по самочувствию, по настроению. Взяла томик Волошина, чья поэзия мне так близка, полистала, но включиться почему-то не могла. И вдруг поймала себя на том, что не столько вчитываюсь в поэтические строки, сколько ищу нечто знакомое. Что? Ну конечно же, что-то, что могло бы «собрать» меня из некоей внутренней рассыпанности. Искать даже не пришлось – я вспомнила их, свои любимые строки:

Луч радости на семицветье боли

Во мне разложен влагой бытия...

Я знала, чувствовала всегда: радость – луч, свет, но многоцветие – только от боли. Радость может быть яркой, светлой, может, как луч, прорезать тьму, но нет в ней ни многоцветия, ни того множества оттенков, полутонов, переходов от цвета к цвету, которое есть в боли. Быть может, ещё и поэтому я так увлеклась цветной фотографией? Но как же всё это время мне помогал цвет! Особенно щемяще остро, как озарение, я ощутила цвет, когда мой фотоаппарат... Об этом чуть подробнее.



Сиреневые кроны. Цифровой фотоаппарат, с которым стала работать, не заглянув в инструкцию, часто подводил меня. Но плёнка ограничена числом кадров, а тут – щелкай, сколько душе угодно, ищи нужное и отбирай. И однажды увидела, что на снимке среди зелёных крон появились... сиреневые. Не успев расстроиться, залюбовалась изображением, не подозревая, что фантазия моя уже работает и вершит своё дело. Стихотворение, берущее начало из снимка и вошедшее в светопоэму, люблю и по сей день:

Сиреневые кроны

Однажды – не помню я точного времени –

мне встретились кроны... с оттенком сиреневым.

И в памяти это надолго осталось.

И мне показалось, тогда показалось, –

сиреневость крон – это отсвет сирени,

сирени, так нежно отбросившей тени

на кроны деревьев и даже тропинку,

что вдруг разделилась на две половинки.

И в каждой – подсказка, и в каждой подсказка

добрее, чем в сказках, щедрее, чем в сказках:

налево, направо – куда ни пойдёшь,

ты всюду подарки Природы найдёшь –

душистые травы, пушистые кроны,

сиреневых – меньше, а больше – зелёных.

...Под ветром весенним, под баловнем-ветром

колышутся травы, колышутся ветки,

колышутся кроны, волнуются кроны,

сиреневых – меньше, а больше – зелёных.

Колышутся кроны и травы, и ветки –

лишь тёмная ночь их смешает расцветки,

лишь тёмная ночь их смешает окраску...

В Природе – как в жизни. В Природе – как в сказке.

Иногда мне хочется плавно распевать отдельные строки, что я и делаю, когда меня никто не слышит:

...колышутся кроны,

волнуются кроны,

сиреневых – меньше,

а больше – зелёных...

Колышутся кроны

и травы, и ветки –

лишь тёмная ночь

их смешает расцветки...

Напеваю – и забываю, что у меня нет слуха, что за окном дождь. И о том, о чём забывать не всегда получается.



Я полюбила голубое. Признаюсь, на протяжении всей жизни считала: голубой цвет, синий – не моё. Кроме простенького голубого свитера, который с одиннадцати лет по тогдашней бедности носила не один год, у меня по сей день практически не было ничего голубого и синего – ни в одежде, ни в домашнем обиходе, даже подаренная синяя чашка и случайная голубая губка для мытья посуды ощущаются чем-то инородным.

И это при том, что всегда любила небо: оно для меня – высота, высокое, Высшее. И глубинное погружение в Природу началось для меня с любви к небу: «Сначала было Небо для меня...» – первая строка первого стихотворения к одной из первых моих фотографий.

Но, как ни странно, голубого и синего на моих снимках почти три года было немного. То радуга во всё небо, то мягкая его подсвеченность закатом, то нагромождение облаков, почти не оставляющее места синему, то доминирующий над фоном рисунок ветвей и крон.

Но после выхода светопоэмы вдруг (или не вдруг?) на снимках стал шире небесный фон, дарующий множество оттенков голубизны и сини. А рисунок ветвей, к примеру, – лишь как штрих, как знак связи Небесного с Земным:

Во глубине небесной сини...

Сейчас, сегодня, днесь и ныне

мне всё созвучней, всё родней

печаль чернеющих ветвей

во глубине небесной сини.

А что над нею? Что над ней,

в высокой и далёкой стыни?

Мне не понять и в сонме дней…

Но днесь, сейчас, сегодня, ныне

я – плотью, и душой своей –

вся в этом миге невозвратном

и... невозвратностью отрадном

Так я приняла и полюбила синее и голубое. Почему? Потому ли, что это цвет равновесия, или равновесия стало больше во мне самой? Не знаю. Здоровье, сама жизнь на пределе – и больше равновесия? Оказывается, бывает. Бывает, если ты принимаешь ситуацию как данность. Если ты выработал к ней своё отношение.

Правда, ни в одежду, ни в домашний обиход этого цвета не добавила – не вписывается. Так и оставила голубое и синее – высоким, бытийным, а не бытовым цветом.



«Бывает ли небо зелёным?» Но небо обогащало меня не только синью и голубизной. При всей богатейшей палитре летнего цветения, при всём роскошестве осенних красок небо оставалось на высоте, щедро даруя мне все цвета радуги, самые неожиданные оттенки и сочетания цвета. Я радовалась этому, как ребёнок, и, наверно, с этого постижения начинались и мои стихи для детей:

Бывает ли небо зелёным? – Бывает,

когда оно лес или луг отражает.

А жёлтым, соломенным небо бывает?

– Да, если колосья к нему обращает

созревшее поле… – А синим? А синим?

– Конечно, конечно – всегда и доныне

цвет синий у неба так часто бывает…

Но что же той сини ему прибавляет?

– Что? Море и реки, и гладь океана,

и это понятно и вовсе не странно.

А если вдруг небо увидим мы красным?

– Нет-нет, мы не вспомним о крови и страшном,

ведь в жизни есть поле цветущего мака,

и бантик на шее любимой собаки,

случается, красен… – Однако… – Однако

быть красными могут и краски, и платья,

и бусы… всего не сумею назвать я.

А если вдруг… чёрным… окажется небо?

– Да всё потому, что дождей долго не было

и полнятся тучи дождём благодатным,

что землю напоит… Понятно? – Понятно.

____

Наверное, все мы на это согласны –



и дети, и взрослые: небу – быть разным.

И синим, и пёстрым, и мрачным, и ясным,

и белым, как снег, и серебряно-серым…

Мы даже беззвёздному небу поверим,

мы даже согласны на небо ненастное –

лишь пусть поднебесью не будет опасным.

Это стихотворение вошло в книгу для детей.

«Живу в пространстве Света, Цвета...» Погоревав (но не отгоревав) из-за качества цветопередачи в книге, я стала делать дубли, чтобы подобрать желаемый оттенок, Как-то тоньше и точнее начинала ощущать пространство снимка, что было для меня и пространством света, цвета. И каким-то не шестым, а десятым чувством отбирала всё то неуловимое, что заставляло вибрировать душу, полнило её светом, цветом и подводило, приводило к стихам:

Живу в пространстве Света, Цвета...

Но что такое – их союз?

И вопрошаю, и боюсь

дождаться точного ответа.

И не стараюсь приподнять

в какой-то миг, почти случайный,

завесу трепетной их тайны,

её живую благодать.

И, Цвет соединив со Светом

(иль перепутав Цвет со Светом?),

я радуюсь всем краскам лета,

слежу – слежу душой и плотью –

с глубинным тихим упоеньем

за каждым бликом, каждой тенью,

за цветом, что дохнёт сиренью,

за синевою неба плотной,

за тихой прелестью листвы,

чью зелень приглушает вечер

и серебрит мальчишка-ветер...

И остаюсь – любя! – на Вы

и с мягкостью, и с буйством Цвета,

с непостижимой тайной Света,

приподнимая лишь покровы

над сутью слов.

Над тайной Слова.





«Ты

высшая

моя

реальность,

Слово...»


В начале было Слово... Слово для меня всегда нечто Высшее – Бог, Природа, Гармония, Добро, Красота, Вечность, Порядок...

В начале было Слово. Но Его

мы забывали в жизни нашей бренной,

и слов иных азарт и волшебство

нам в душу проникали постепенно.

Рассвет. Надежда. Небо. Синева.

Очаг. Огонь. Блик. Отблеск. Отраженье.

Какие есть прекрасные слова!

Движенье. Первозданность. Постиженье.

Ах, слово, слово, – свет и колдовство…

Прикосновенье. Нежность. Бесконечность.

Естественность. Природа. Мастерство.

Пленительность. Нечаянность. Беспечность.

Но есть совсем особые слова.

Дыханье. Дух. Смиренье. Состраданье.

Слова, что прорастают, как трава,

из чрева лет, из глуби мирозданья.

И нам дано их слышать, им внимать,

неспешно в их теченье погружаться,

и обретая – вечно удивляться,

и постигая их – воссоздавать

их тайный смысл, их суть, первооснову…

Я верю, что в начале было Слово,

что из Него возникли те слова,

как в океане жизни острова.

Дыханье. Дух. Смиренье. Состраданье.

И наша встреча с ними, как венчанье.

Но в житейском обиходе я чаще беспомощна в обращении со словом: не умею ни защищаться им, ни нападать..

В какой-то не запомнившийся мне миг я напишу:

В начале было Слово. Но вначале

Оно, созрев, явилось из Молчания.

Прости меня, слово... На экране телевизора – передача о животных. Я шью, почти не глядя на экран, и лишь изредка выхватываю взглядом тот или иной кадр. Вот что-то зелёное, движущееся или прыгающее… конечно, лягушки. Прислушиваюсь.

Странные слова телекомментатора оседают в памяти: «Желание поквакать сильнее необходимости помолчать. И взрослый самец лягушки кваканьем обнаруживает себя, и его съедает охотящийся на него хищник…» Какой хищник, не разобрала – что-то похожее на «листонос».

Так и я, подумалось вдруг, желание выговориться порою было сильнее необходимости помолчать… К какому событию относилась эта мысль, мне было неведомо, но сколько же лишнего сказано в жизни, сколько слов растрачено в минуту слабости ради мгновенного облегчения, ради желания разделить с кем-то своё настроение. Прости меня, слово, за подобную расточительность...

...Назавтра включила телевизор и вижу – по живописной местности едет экипаж. Остановился. Из него вышли двое – юноша и девушка. Взявшись за руки, они молча бежали по густой зелёной траве к виднеющимся вдали деревьям. Я посмотрела на свой стол...

Я посмотрела на стол, заваленный листками бумаги: вот они, стихи, записи, которые делала по ходу жизни, – не дневник, нет, просто какие-то выписки из книг, собственные заметки о чём-то, значимые лишь на миг занесения их на бумагу, мысли по поводу и без повода – так, почти в никуда. Такими же листками, многие из них уже пожелтели от времени, наполнена и картонная коробка объёмом с чемодан, стоящая на полу другой комнаты. Господи, как же много слов в моей жизни. Слова, слова, слова... Что мне делать с ними теперь, именно теперь? Я не смогу охватить написанное и за годы...

А там, на телеэкране, замедлив шаг, среди зелёного, цветущего, природного роскошества бредут двое со счастливыми лицами. Молча. Им и не нужно слов... В этой картине столько живой радости, света, столько простора! В ней есть перспектива – в прямом и переносном смысле.

Вот она, та живая жизнь, которой мне так не хватает сейчас. Я не тоскую о молодости, о счастье, о просторе, окружающем двух далёких от меня людей. Мне не хватает только мгновений, когда хорошо и без слов.

Вспомнила Пушкина: «Блажен, кто молча был поэт...»


1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница