Татьяна славская помни о Жизни



страница4/8
Дата20.11.2016
Размер1.97 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8

День сострадания. Так было всегда: моё сопереживание другому человеку почти сливалось с его переживанием, на какое-то время я почти становилась им – до боли сердечной. Моё сострадание в подобных ситуациях было близко к уровню страдания. Мне казалось – видеть чужую боль труднее, чем переносить свою. Об этом – и эссе «День сострадания», одна из страниц книги, написанная с более высокой мерой подробности, чем обычно мне свойственно. Привожу в сокращении.


«С утра всё валилось из рук, надо было спешить, но то куда-то запропастился шарф, то вспоминала, что нужно кому-то позвонить. Наконец-то выбралась. Приехала в нужную организацию, полтора часа ждала человека, с которым предварительно договорилась о времени встречи.

Возвращаюсь домой. Прохожу мимо ограждённой металлическим забором строительной площадки, где на подъёмном кране, на высоте около трех метров, восседает молодой парень. И вижу, слышу, как в мгновение ока кран обрушивается…

Приезжают милицейские машины, машины «скорой помощи», площадку окружают люди. Жив ли парень – неизвестно. Посторонних ни во что не посвящают. Брожу часа полтора по прилегающим улицам, возвращаюсь узнать только об одном – жив ли? Площадка всё так же окружена людьми, но никто ничего сказать не может.

С тяжёлым чувством иду в метро. На Тургеневской пересадка, спускаюсь по лестнице, вижу – сидит на ступеньке старенькая, лет за восемьдесят, в лохмотьях, нищенка. Просит, зажав в морщинистой руке мелочь, – дайте пятьдесят копеек, а рядом валяется выроненная десятирублевка. И моё сострадание, адресованное парню, ищущее выхода, буквально опрокидывается на старушку. Даю ей деньги, а она просит – мне бы поесть, я с утра не ела. Хорошо, говорю, я сейчас куплю и принесу вам булочку. Спасибо, говорит, и водички тоже. Хорошо, отвечаю. И слышу – только водички цветной, а не белой...

Выхожу из метро наверх, там достаточно утомительные и подъём и выход, потом стою в очереди за бутылкой «цветной» воды – покупаю лимонад, выстаиваю вторую очередь – за булкой, опять спускаюсь в метро, с трудом нахожу свою бабулю… Готова кормить её и поить, но она дает мне отбой – я поем потом наверху, возле кассира, она мне разрешает… Наконец отрываюсь от нищенки, от своего, выплеснутого не до конца и явно не по адресу сострадания. Еду дальше.

...Через месяц проходила мимо той стройки, с тревогой решилась узнать – жив ли парень. Слава Богу, жив…»

И ещё три миниатюры из книги, очень значимые для моего нынешнего самоощущения, хочу привести.

«Я не могу без высоты…»

Есть только удивительно острое чувство скорости и темнота, которую отталкивает свет моего мотоцикла. Потом вдруг из-за поворота надвигается ослепительно белая неодолимая стена и всё обрывается. Я открываю глаза…

Больница… В ногах кровати занавеска, заслоняющая от меня больных. Слышу чуть хрипловатый требовательный голос:

– Отодвинь занавеску, будем разговаривать.

Я не могу встать, а голос всё требовательнее:

– Слышь, отодвинь.

Отодвигаю ногами.

Моя кровать упирается в середину другой. Это даже не кровать, а что-то вроде помоста. На нём, на деревянной доске, лежит женщина – вытянувшись, неподвижная и прямая. Она лежит на левом боку, лицом ко мне. Лицо у неё простое и грубоватое – крупный нос, крупные губы, небольшие серые глаза, которые словно подпираются острыми скулами.

– Э-э, да ты пораненная!

Она смеётся. На щеках появляются складки – не то ямочки, не то морщинки. Гета, Гостева Гета. Она каменщица и с увлечением рассказывает о своей работе. Строится дом, растет за этажом этаж, и каждый день работаешь всё выше.

Два месяца назад она упала со строительных лесов, сломала позвоночник. Гета говорит тихо и спокойно. Такую работу, как у неё, нельзя не любить. Работа возвышает человека – для неё это было и в буквальном смысле.

– Мы ведь с Донбасса, – говорит Гета, – шахтеры, угольщики, соляники. Потомственные горняки.

Она вдруг вздрагивает. И тихо говорит:

– Под землёю надежнее. Некуда падать.

Это не любопытство – я должна её спросить, должна.

– Гета, а когда ты поправишься, ты снова… туда?

– На высоту? Конечно. Я не могу без высоты…

…Сорок пять лет прошло с той поры, но вспоминаю слова «Я не могу без высоты!» – и они дают мне силы продолжать своё восхождение, не терять своей высоты.


«Хватит и одной жизни...»

«Эта женщина воспитала несколько приёмных детей. У них уже свои дети – есть взрослые, есть и маленькие.

Сейчас она лежит на широкой постели, дышит тяжело, с напряжением. Она знает, по глазам видно, что это последние её часы или даже минуты. И она думает:

«Если бы я жила вечно… Каждые двадцать лет я брала бы на усыновление ребёнка, растила его, воспитывала, любила. А потом отпускала, как и других, в их собственную жизнь. Отдельную от меня и неотделимую. Но ведь всё это я уже сделала – мои дети уже живут отдельной и неотделимой от меня жизнью, и у них есть свои дети, которых они любят и воспитывают… У их детей тоже будут свои дети… Зачем же мне жить вечно? Хватит, пожалуй, и одной жизни…»

Она тихо и спокойно вздохнула. Это был её последний вздох. Оставался только выдох.

…Женщина эта, недавно ушедшая из жизни, была моей соседкой по дому. Сегодня, листая альбом со своими семейными фотографиями, почему-то вспомнила, как она рассказывала мне о своей жизни, о любви к детям. И потому именно такими представила себе её последние мысли.

Она права, подумалось мне, хватит и одной жизни…»



Предощущение

«Девочка в аллее лесопарка – маленькая, тоненькая, подвижная – вырывается из материнской руки и то бежит вперёд, то вращается, прыгая на одной ножке, то вновь приближается к матери, чтобы через секунду снова оказаться на расстоянии… И поёт, поёт, поёт свою странную песенку: «Я ушла, я ушла навсегда. Навсегда, навсегда, навсегда. Навсегда я ушла, навсегда. Я ушла, вот и всё, вот и всё. Я ушла навсегда, вот и всё. …»

Куда, от кого она уходила-убегала? От кого ушла? Почему – навсегда? И что значит «навсегда» для худенькой беловолосой крохи лет пяти от роду? Вряд ли она сама ведает, о чём поёт. Но почему-то душа её выбрала именно эти слова, и они так органично вписывались в её настроение и наверняка несли какой-то особый, ещё никому не ведомый смысл.

Кто знает, быть может, в потаённых уголках души нашей уже хранится знание о будущем, о собственной своей судьбе? Пусть не знание, а предчувствие, предощущение, предвосхищение? Или в нас изначально есть всё, в том числе и эта жажда ухода, отрыва от того, с кем (или – с чем...) ты находишься в немыслимой близости, такой, когда душе становится тесно, и она хочет вырваться, оторваться навсегда?

Если даже и так, то у прыгающей сейчас на одной ножке девочки это будет не очень-то и скоро. А пока ей предстоит вырасти и пройти своеобразный и причудливый отрезок жизни взрослого человека. И лишь тогда… «Я ушла, я ушла навсегда. Навсегда я ушла, навсегда. Я ушла, вот и всё, вот и всё…»

А сейчас, сегодня можно только вырваться из материнской руки и петь-напевать эту невесть как пришедшую к тебе песенку, и прыгать-скакать на одной ножке, и весело относиться к словам «навсегда» и «никогда»…



«Я не умру, я лишь уйду из марта...» Через год после смерти мужа, в 1992 году, я писала:

Живу не в жизни, и ещё не скоро

с души спадёт вселенская усталость...

Живу я в марте, в месяце, в котором

тебя не стало.

И в миг, когда от жизненного старта

до самой крайней точки добреду,

я не умру, я лишь уйду из марта,

к тебе уйду.

С той поры – и особенно остро в эти годы – ощущаю март как месяц моего ухода... Поживём – увидим.



Диалог души и тела. Своеобразное взаимодействие души и тела всегда странным образом ощущалось мною:

...Что-то снилось и снилось мне

в этом смутном, запутанном сне.

Я стирала, готовила, шила,

что-то сделать всё время спешила,

все цветы мне хотелось полить,

бисер весь на единую нить

нанизать, каждой бусинке дав

своё место в цветов сочетании…

И тогда уж, слегка приустав,

с книгой Фета прилечь на диване…

Всё. Закончены все дела…

И душа моя… вдруг… отошла…

Отошла – будто так и надо:

ни прощального слова, ни взгляда

напоследок… ни тени сомнения,

что пожить ещё есть настроение.

Что-то хладное в тело мне дунуло

и устроилось там не спеша,

и освоилось… но душа

(отошедшая…) вдруг передумала.

«Приюти меня, – просит она

моё слабое бренное тело, –

я ещё пригожусь, я нужна, –

без меня ты осиротело!

Без меня ты – ни то, ни сё:

крест свой, пусть он и весом с пушинку,

без меня ты не унесёшь…

И заигранною пластинкой

на одной зависая ноте,

погрязая в одной заботе –

как бы время своё продлить, –

будешь тлеть, прозябать и ныть…

Без меня ты лишь дым от огня –

без меня… без меня… без меня…»

Ничего не ответило тело…

Не сумело? Да нет, не успело –

я проснулась… То солнечный луч,

раздвигая упрямство туч,

совершая с утра разбег,

тронул сомкнутость моих век,

мудро мне подсказать поспешил,

что нельзя – ни на миг! – без души…

И взялась я с душой за дела

всюду вытерла пыль и полы подмела,

и стихи написала… вот эти…

Ну а дел – за всю жизнь не успеть мне.

И снова зашевелилось во мне: «Прости меня тело, спасибо, душа...» Но я всё больше чувствую живую связь души и тела, их взаимодействие и единство, а иногда и допускаю, что наше (моё!) разделение, отдельная их обозначенность – лишь условность... Или это – возвращение в то бесконечное далеко, когда душу в нас ещё не вдохнули?



«Разве жизни уходит в Никуда?» Все мы хоть раз в жизни задавали себе этот вопрос. И отвечали по-своему:

Разве жизнь уходит в Никуда?

Нет, она дорогой остаётся,

что в другой судьбе тропинкой вьётся –

памяти тропинкой… Навсегда.

Навсегда? И та судьба – не вечна…

Только жизнью – память не избыть,

и она тропинкой – светлой, Млечной –

будет над Вселенною парить.

«Не снимая душевных вериг...» Так и только так нам дано совершать своё восхождение:

Каждый день, каждый час, каждый миг –

(или всё это было с рожденья?) –

не снимая душевных вериг,

я свершаю своё восхожденье.

Всё – мне в помощь. И всё мне – жизнь,

даже эта предзимняя слякоть,

что до самых морозов лежит, –

что ж, не грех иногда и поплакать.

И пробившийся первый снежок

(он не снег ещё – только снежинки…)

позовёт, как весёлый рожок,

на нехоженые тропинки.

Колокольчиком дальним звеня

где-то там, у незримых пределов,

свежий ветер отыщет меня –

мою душу и бренное тело –

и одарит прохладой лесов,

и берёзовым сокодвиженьем,

всеми силами вечных основ

помогая в моём восхожденьи.

«Вижу – Время меня не лечит...» Не лечит – если речь о теле. А душу – лечит.

Вижу – Время меня не лечит,

но, все боли мои притупляя,

молоком переполненный глечик

мне подносит, не проливая.

Пригублю, утоляя жажду,

полной грудью вздохну… И однажды,

распрямляясь душою и статью,

всё, что есть, назову благодатью.

«Меня давно могло уже не быть...» Снова вспомнился молодой физик Стивен Хокин, что оказался прикованным к инвалидной коляске, но не сдался стремительно прогрессирующей болезни и женился, и сделал уникальное открытие. Он говорил: «Можно сделать множество достойнейших вещей, если приговор отсрочить…» Всё во мне было солидарно с его словами, подкрепляемыми его жизнью. И вот теперь, почти через год, когда успела почувствовать, что, несмотря ни что, могу жить полномерно и интересно, я тоже написала о своей болезни как об «отсрочке приговора». Шёл третий день июня 2007 года:

Меня давно могло уже не быть:

случайность, что нелепа и капризна,

могла прервать судьбы живую нить –

и пить вино отправиться на тризну...

Но свой, с собою, бесконечный спор

(в пространстве том, где нет предмета спора) –

вела я, понимая, что укор

другим иль Богу – сердцу не опора.

Возможно всё на жизненном пути –

любые потрясения и сбои.

До юности могла я не дойти.

Иль матерью не стать. Или женою...

Быть вырванной – почти из-под венца –

насмешкою, трагедией, обидой.

Безликой стать. Любимого лица

не различить... иль потерять из виду.

Яд могут подмешать в моё вино.

Или болезнь – гарантий не дано –

в глухой ночи придёт шагами вора.

Не испугаюсь – вор всего лишь вор...

Диагноз, что другим как приговор,

приму я... как отсрочку приговора.

Помилованье выпало – скажу,

вот видите – жива, дышу, надеюсь

и в строки стихотворные вяжу

ту нить, что стала сущностью моею...

А ведь меня могло уже не быть...

Но есть во мне таинственное знанье:

ещё крепка связующая нить –

меж мной и жизнью. Мной – и мирозданьем.



«Характер -

диагноз,

характер -

судьба...»


*

Давным-давно, в далёкой дальней дали,

до первого рождения земного

черты мои незримо проступали

во чреве материнском – как основа

всех будущих свершений и обид,

надежд и упований, и раздоров,

реальных и надуманных коррид,

где я была… быком ли?.. матадором?

И только кровь – по жилам и из вен –

была такой горячей, настоящей,

что я рождалась заново на свет,

навеки с ним пред этим попрощавшись…

…Давным-давно, в далёком далеке,

как первый знак рождения земного,

характер мой без страха, налегке

из чрева – материнского, родного –

входил в тот мир, где Суть и Суета

полярны так и так нерасторжимы,

где Истина и Свет, и Красота,

как вдох, насущны и – недостижимы,

где странники безропотно приемлют

любые муки и любые раны

в своём пути к обетованным землям,

в своём пути к неведомому храму.

…Пусть седина клубится на висках

и зной палящ, и беспощадны ветры –

они идут по медленным пескам,

идут в веках – и с ними только вера.

И вдруг травинка – там, внизу, у ног…

Кем, как, зачем им явлена в пустыне?

И есть надежды маленький росток,

и сердце утомлённое не стынет…

*

Пишу, и всё острее чувствую, как трудно, не свойственно для меня писать о себе так «напрямую» в прозе. Стихи – совсем иное. И о болезни трудно писать, и тем более – о характере. Но решаюсь, поскольку лишь так, через специфику собственного восприятия и постижения смогу рассказать об уникальном психотерапевтическом методе «Терапия творческим самовыражением» и его авторе – Марке Евгеньевиче Бурно.



Какая я? Сколько раз в юности задавала себе этот вопрос! Больше погружённая в себя, чем в реальную жизнь, с трудом в эту жизнь вписывалась. Чувствуя себя отдельной, не похожей на других, считала, что просто не дотягиваю до каких-то умений. Смотрела на себя со стороны и... не чувствовала себя в согласии с собой. Немало жизненных сломов – именно отсюда.

Человек я искренний, но «душа нараспашку» – не обо мне. Искренность же проявлялась нескладно, невпопад:

...И девочка, нелепая, как искренность,

по росным травам ходит босиком.

Босиком по росе для горожанки – лишь мечта, но что я считала себя нелепой, не такой, «как надо», – несомненно.

«Только вершина человека – человек». Так сказал Парацельс. И я рвалась совершить восхождение, взять эту вершину, обрести уверенность, найдя свой путь в жизни. Но какими окольными путями я искала себя! С жадностью читала художественную литературу, книги по психологии, философии, этике, знакомилась с духовными практиками, ориентируясь на общечеловеческие ценности.

Знакомство с точными науками – физикой, математикой, их спецификой – помогало мне формировать своё мироощущение и через научные термины, формулировки, которые тоже есть Слово, для меня выразительно-живое.

Такая направленная обращённость к знаниям, неутомимая внутренняя работа с каждой книгой, неизбывное чувство ученичества – всё это расширяло кругозор, питало душу и творчество, помогало выстраивать свою иерархию ценностей. Помогало и в работе журналиста. Мои контакты с людьми, о которых писала, были интересными и плодотворными. Я писала стихи, занималась резьбой по дереву и выжиганием, и ещё, ещё, ещё – и в этом пространстве творчества мне было тоже так легко, светло и комфортно быть собою, что вопрос «Какая я?» не возникал. Какая есть.

Но о повседневную жизнь я, увы, спотыкалась всё так же, что не добавляло мне уверенности и равновесия.

Видя людей, несущих себя просто, непринуждённо, естественно, вопрошала – откуда в них это? По сути тот же вопрос и в моём юношеском стихотворении о случайной прохожей:

Некрасива? Да нет, не очень…

Неприметна? И да, и нет.

Не глаза поднимает – очи

с терпкой медленностью в ответ…

С детски худенькими плечами,

брови сдвинутые тонки,

но идет, словно держит знамя,

за которым – полки.

На каком ты огне горела?

Утверждалась в каком пути?

Где училась так женственно смело

некрасивость свою нести?

Откуда же она прорастает – подобная уверенность в себе, подобная непринуждённость? Это «откуда» было главным моим заблуждением. Навстречу мне шла девочка, девушка, просто живущая в согласии со своей данностьювнутренней, естественной, природной...



В поисках своего «Я» мне не хватало какого-то важного звена, что соединит разорванную цепь, стержня, на который можно нанизать накопленное. Творчество точнее отражает сокровенно-глубинное в человеке, чем все его мыслительные расклады, и потому столь необходимый стержень уже проступал в моих стихах:

Всё во мне. Всё – во мне. Всё – во мне:

и здоровье моё, и недуги.

Отчего же мы ищем вовне

и ступаем на новые круги

за надеждой, за снадобьем, за

тем теплом, что согреет нам душу…

Смотрим, смотрим, слепив глаза,

ловим звук, не прочистив уши,

и, дороги не выбрав, идём

по пустыне, мечтая напиться…

Здесь не в первый раз я переводила стрелку к своим природным началам, к тому, что во мне, но всё продолжала, иронизируя над собой, попытки себя изменить:

Себя кляня – такая, мол, сякая,

безжалостно секу себя сама я,

и думаю, что… искру высекаю.

Но подтверждают опыт мой и память –

из «искры» той не возгорелось пламя.

И возражала себе же: «Самосозидание – не самоистязание». Были даже вариации на ту же тему, помещённые в сборнике стихов «Эти вечные круги своя...» в разделе «Меж философией и фарсом»:

1. И будет день, и будет пища

и для богатых, и для нищих,

как свыше верить нам велят…

Одни – погрязнут в пресыщеньи,

другие – голод утолят.

2. И будет день, и будет пища

и для волков, и для телят.

Кто травояден – травку сыщет,

а те, другие, их съедят.

3. И будет день, и будет пища

для нас, голодных и нагих,

и каждый свой кусок отыщет

или… отнимет у других.

… Да, будет день. Да, будет пища.

И всяк там свой кусок отыщет,

как предначертано судьбой,

тем самым став… самим собой.

И даже ключевое слово было обозначено в стихах:



Характер мой диктует мне? Судьба ли?

Живу, смеюсь, тоскую, ошибаюсь.

Прошу совета – и ему не следую.

Не так пою. Не вовремя обедаю.

Не тех люблю. Не с теми спорю.

Мой дом – на речке, стихи – о море.

То страж порядка, то враг порядка –

с соседским внуком играю в прятки.

Пусть ем не досыта, свободы – вдосталь.

Всё очень просто. Всё так непросто.

Характер это? Случайность? Рок ли?

То – как пружина, то – мямля, рохля.

Делам серьезным не давши ладу,

полдня азартно пеку оладьи.

Судьба ли это играет мною?

Иль я играю своей судьбою?



«Характер», вот оно, это слово, природная наша данность, действующая, даже если мы не осознаём этого, в которой есть своё движение, свой самотёк:

Трудный дар – быть собою всегда и во всём –

я несла в себе, даже не зная о нём,

но искала его – и на кругах земных,

среди тихих надежд и немереных лих,

и в заоблачных высях витая-бродя, –

позабыв о насущном хлебе…

Тут бы воскликнуть: «Эврика! Вот он – ключ ко всему, слово ключевое – «характер»... Но нет. Мне, человеку в себе неуверенному, нужна была «обратная связь», подтверждение и поддержка со стороны. Слово должно было придти ко мне ещё и обязательно извне, из источника, для меня в высшей степени авторитетного. И, соединившись с тем, что уже есть во мне, проступить сначала как значимое, прорасти затем как знаковое... И лишь тогда в нём проступит для меня убедительность истинности.



Эта убедительность истинности вошла в меня, когда я познакомилась с методом «Терапия творческим самовыражением» и её автором М.Е. Бурно. Произошло всё случайно, но к подобной случайности, как чаще бывает, я оказалась подготовлена всей своей жизнью.

В 2000 году мне довелось прочитать тоненькую брошюру «Письма к пациентам», поразившую тем, каким проникновенным и целительным может быть слово, обращенное одним человеком к другому. В 2004 году её автор в доме общих знакомых познакомился с моим словом – с поэтическим сборником «Эти вечные круги своя...» Это был Марк Евгеньевич Бурно, доктор медицинских наук, профессор кафедры психотерапии Российской медицинской академии последипломного образования, вице-президент Профессиональной психотерапевтической Лиги, действительный член Московской психотерапевтической академии, основатель отечественной психотерапевтической школы «Терапия творческим самовыражением».

Вместе с самыми разными людьми, объединёнными живым, неподдельным интересом к психотерапии, я стала осваивать «Терапию творческим самовыражением» на кафедре – по книгам Марка Евгеньевича Бурно, на его лекциях и групповых занятиях с пациентами, на конференциях Лиги, которые он вёл. Даже первоначальное знакомство с методом, общение с его автором открывало здесь каждому пространство осязаемо притягательное.

Особая целительность метода, и в этом же его уникальность, состоит в том, что изучение характера, характерологии в нём является ядром, стержнем, сильным магнитом, выстраивающим вокруг себя все наши духовные поиски, житейские расклады, личностные параметры.

...Идёт одна из конференций Лиги – раз в неделю или раз в месяц, как складывается. Психиатры, психологи, психотерапевты, литераторы, художники, музыканты – люди разных профессий, в том числе и пациенты, – все, кто хочет изучать «Терапию творческим самовыражением», приходят, когда смогут, в небольшой конференц-зал и обсуждают жизнь и творчество... перечень поистине необъятен: это может быть Лермонтов, Тютчев, Чехов, Гёльдерлин, Чайковский, Рахманинов, Гауди, Вертинский, Гурджиев, Паскаль, Павлов...

Потом начнётся обсуждение – кто-то выскажется или задаст вопрос, или будет слушать, пока освоится и решится взять слово. Обязательно одно: творчество, мироощущение, события реальной жизни, отношение к семье, детям, здоровье, болезни – всё рассматривается под определённым углом: как во всём этом, и особенно в творческом почерке, проявляется характер творца, какова мера его созвучия с характерами других людей.

Марк Евгеньевич в ходе конференции мягко направляет общий разговор в нужное русло, просит нас, участников, соотносить всё со своими собственными характерами, а в заключение демонстрирует слайды, в том числе и картин известных художников, даёт удивительно тонкий анализ того, как изображение соотносится с темой занятия, какой характер проявляет себя именно так, а не иначе.

Всё нацелено на то, чтобы каждый смог ощутить, осмыслить меру своего созвучия с тем или иным характером и приблизиться к пониманию характера собственного.

Дважды в неделю М.Е. Бурно проводит подобные групповые занятия с пациентами – в специальной гостиной, с чаепитием, при свечах, с музыкальными заставками, с показом слайдов, и главное – в атмосфере удивительно тёплого, доброжелательного отношения друг к другу.

...Я ведь и раньше понимала, что такое характер, а творчества и самовыражения во мне было, пожалуй, через край. Но рассмотрения столь сущностных для меня ипостасей – творчества, самовыражения и характера – в таком своеобразно-неожиданном единстве мне встречать не доводилось. И это было больше, чем рассмотрение, – это было дарованное нам Марком Евгеньевичем Бурно совместное с ним увлекательно-радостное исследование, помогающее нам глубже осознавать особенности своего характера, а ему – оттачивать и развивать свой метод, и, делясь с другими, вершить дело всей своей жизни.

Здесь все мы полнее ощущали, хотя каждый приходил к этому своим путём, что характер отдельного человека проступает как то общее, что роднит его с другими. Роднит, проявляясь созвучием, и в то же время от общности этой ведёт к проявлению своей индивидуальности. И помогает обрести свой путь – неповторимый, уникальный и в то же время вписывающийся в общую жизнь.

И, что бесценно, метод «Терапия творческим самовыражением» при всей своей уникальности, вобрав в себя терапию культурой, наполнился культурой, как воздухом.

И ты уже дышишь этим воздухом, и найденные ориентиры помогают тебе не затеряться в этом в щедром огромном пространстве и отобрать из бесконечного богатства культуры то, что тебе созвучно, ощутить свет, идущий к нам из других веков, от великих творцов, оставивших след в истории человечества.

...Всё было для меня чем-то новым, необычным и в высшей степени притягательным.

Моему «Я» становилось всё уютнее, комфортнее – и в себе самой, и в реальной жизни. Это набиралось по крохам, почти не осознаваемым, но проступало всё ощутимее...

Кафедра, конференции, групповые занятия стали для меня, как и для многих других, местом приложения творческих сил, своеобразным «социумом», где ты чувствуешь себя на своём месте... Да, все мы здесь очень разные – по возрасту, профессии, характеру, полу, социальному положению, внешности, мироощущению, здоровью. Но мы равны здесь, на что направлен каждым своим импульсом метод, в самом сущностном – в праве каждого оставаться самим собой. И нет для меня в жизни большей степени свободы и более значимого равенства...

Для меня «Терапия творческим самовыражением», я много над этим думала, есть стержень психотерапии, её ядро – по своей направленности, целебности, высокой духовности. Так же как характер – стержень и ядро метода. Так же, как и у характера есть своё ядро, по которому он определяется, несмотря на всевозможные другие наслоения и болезненные отклонения.

Освоение метода, погружение в него – не поверхностное, а глубинное – расширяет, высветляет твоё личное пространство, и в этом новом свете ты осознаннее, тоньше, глубже начинаешь воспринимать себя, окружающий мир, всех, с кем свела тебя жизнь – на мгновение или долгие годы. Ты принимаешь свои слабые и сильные стороны, как нечто цельное, целостное, не просто неотделимое от тебя – это уже ты сам и есть. Пространство метода распространяется на всю твою жизнь, становится воздухом, которым ты дышишь – легко, естественно, как дышат живым воздухом, не задумываясь о его химической формуле.

1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница