Там за туманами… Кронштадт, Севастополь, Гардман



страница1/4
Дата08.05.2016
Размер0.87 Mb.
  1   2   3   4




Г. Багиян

Там за туманами…

Кронштадт,

Севастополь,

Гардман


Гатчина – 2004 г.

Посвящается шестидесятилетию освобождения

Севастополя и снятия блокады Ленинграда

в Великой Отечественной войне 1941-45 гг

Аннотация


В книге автор делает попытку раскрыть природу идущей из детства любви главных героев повести к своей малой родине – к самому северному уголку Карабаха. Позже, на протяжении многих десятилетий ХХ века, эти люди вынужденно покидали родные места, уходя на широкие просторы России. Здесь они соприкасались с русской культурой и русским явлением как таковым, осторожно, на ощупь входили в это новое общество, осознавали способ его жизни, а вобрав его в себя, благодарно служили своей второй родине, этому уникальному, доброму и глубоко нравственному сообществу. Люди, пришедшие со склонов Гардмана, не потеряли своей первой родины – она сидела в их душах, но в России они были сперва ошарашены, подавлены, а потом и влюблены, и, в конце концов, пришли к пониманию Русского явления вообще и Великой русской, а через нее и мировой культуры. И когда пробил грозный час испытаний, этим пришельцам была понятна не только природа стойкости русского народа, но они сами естественно бросились на защиту россыпей человеческих, интеллектуальных и культурных ценностей России от нашествия западных варваров. И, в конце концов, это была победа не генералов или техники, а кипящей «ярости благородной» от проходящей перед их глазами картины превращения в прах божественных творений, создаваемых многими веками на этой земле руками талантливых предков живших здесь людей.

Предисловие


Три с половиной года назад в Петербурге неожиданно обнаружился мой троюродный брат Ашот Багиян. На протяжении, наверное, лет двадцати отец часто корил меня за то, что, находясь в такой близости от родной крови, я совершенно не уделял времени на поиски брата. Да, каюсь, ежедневная рабочая суета отодвигала эти мысли куда-то на периферию сознания и очень редко вдруг налетала совестливая мысль о невыполненном долге. Но жизнь нам преподносит иногда неожиданные подарки. Как-то на работе непосредственная моя сотрудница задает мне вопрос, нет ли у меня родственников в Петербурге? И показывает мне телевизионную газету «Телепрограмма» с фотографиями и фамилиями призеров какого-то очередного конкурса, и среди них была девчушка лет десяти с моей фамилией. В юности мне казалось, что фамилия наша довольно таки редкая, но когда среди людей, побывавших в космосе, оказался носитель и нашей фамилии, причем далеко не из нашего родного села, а из совсем далекой Америки, то мне стало ясно, что мы не сильно уступаем Ивановым. Тем не менее, когда по настоянию настырной сотрудницы, я через редакцию газеты связался по квартирному телефону и назвался, то в ответ я услышал густой голос Ашота, изредка прерываемый всхлипываниями. «В чем дело, Ашот?» «Да мама очень хотела нашей втречи, но так и не дождалась – полгода как ее не стало». Добрейший человек, большой оптимист, Ашот был полон всвозможных планов, считая, что временная наша нищета и неустроенность преходящи, а вот что обязательно нужно сделать для наших детей и внуков, так это написать семейную хронику и описать библейской красоты места нашего детства. Мы часто с ним встречались, и при этих встречах я его основательно потрошил, выспрашивая многие детали из жизни сел нашего детства. У него были более основательные и свежие впечатления о тех местах: он был на 15 лет моложе меня и навещал до 90-го года родные места. Он часто останавливал мои напористые вопросы, полагая, что в таких важных рассказах спешка неуместна, да и времени, как ему казалось, у нас еще достаточно много. Но радость нашего братского общения была остановлена навсегда через полтора года внезапной смертью Ашота от разрыва сердца. Во исполнение наших еще совместных планов, я исподволь наполнял схему семейной хроники разнообразными материалами, и когда стал скреплять их в единый материк, то мне стало ясно, что изложенная часть истории одной большой семьи может представить интерес для более широкого круга читателей. Это в действительности была история исхода из родных мест, переходящая в историю вхождения в русскую культуру и российское сообщество для большой массы людей: ведь за время перестройки миллионы моих соотечественников вынуждены были искать счастье на второй своей родине – России. История эта на протяжении почти 50-ти лет проходит через душу автора, укрепляя устои детских интуитивных устремлений и наполняя ее мудрой созерцательностью и проникновением во мрак текущих дней в размеренном спокойствии северных будней. В результате получилась не сухая семейная хроника, а небольшой кусочек бурного потока жизни с авторским анализом событий. Ну, а если Господь отпустит нам еще время, да и читатель не откажет во внимании, то, собравшись с духом, ринемся в этот бурный поток в поисках новых бриллиантов в каменных россыпях Гардмана, или, блуждая по охваченному осенним кленовым пожаром Петербургу, будем неожиданно находить под опавшей листвой на Смоленском кладбище полустершиеся имена героев прежних исторических эпох России.

  

Мы с сестрой ходили в детский сад по дороге, с одной стороны которой тянулся приморский бульвар с порывистыми ветрами и постоянным грохотом неспокойного Каспийского моря. С другой стороны мимо нас, еще сонных, проносились обувной магазин, от которого несло кисловатым запахом кожи, парикмахерская с ее дурманящими яблочными и грушевыми ароматами, а дальше по запаху угадывался хлебный магазин с его вкусными корочками, которыми можно будет полакомиться только на обратном пути. А сейчас нас мама шлепками подгоняла к нашему садику. До него еще надо было пройти циклопических размеров серокаменную Девичью Башню с ее восточно-романтичной историей, и красивый дом, похожий на рыцарский замок. Верно, кто-то из богатых немцев, а их было довольно много в Баку до войны, ностальгируя по родине, свил себе красивое гнездышко здесь, на чужбине.

Мы перебегали площадь, по которой сновали трамваи и троллейбусы, и вдоль розовых кустов тягуче пахучего олеандра забегали, наконец, в наш садик. Он запомнился мне нескончаемым детским гвалтом от обязательного утреннего приема столовой ложки рыбьего жира до шумных казаков-разбойников и ежедневного хоровода «Бояре, а мы к Вам пришли …». И вот однажды вечером за нами в садик пришла не мама, как обычно, а ее брат, дядя Григорис, с другом, одетые в военную форму. От неожиданно привалившего счастья я засуетился и никак не мог найти свои вещи и походный мешок. Потом они с двух сторон взяли меня за руки, и мы быстро зашагали домой. По дороге друзья увлеченно обсуждали достоинства своих знакомых девушек и, совсем не обращая внимания на меня, шли таким широким мужским шагом, что с меня градом катил пот. Я задыхался, но гордость так и не позволила мне до самого дома захныкать и попросить передышки. Дома все было перевернуто вверх дном, на полу лежали скатки шинелей, вещевые мешки и другая амуниция. Мама на кухне колдовала около керосинки, зажаривая на дорогу курицу. Время от времени она отходила, чтобы завернуть вареные яйца в кусочки газетной бумаги и аккуратно сложить их в вещевые мешки.

Тогда-то на всю жизнь запомнился запах новой солдатской амуниции – от гимнастерки до дегтя солдатских ботинок. Ближе к концу сборов мама все чаще принималась плакать, а для меня все происходящее представлялось каким-то праздником¸ который, как я понял из разговоров взрослых, должен был завершиться на вокзале. Это место манило блеском латунно-красных колес и колоколом, в который время от времени звонил важный усатый дядька, одетый в серо-красную форму. В то же время меня охватывал страх, когда неожиданно из-под колес с шумом и клокотаньем вырывался белый пар. В такие мгновения я боялся совсем потеряться в этом плотном молоке.

И вот, действительно, в душной темноте вечера мы пролетели на троллейбусе по Большой Морской и лихо свернули к вокзалу. Мама купила перронные билеты. Я, наконец, снова увидел это красивое пыхтящее железное чудовище. А на вокзале сновали люди точно в таких же военных одеждах с теми же запахами, что у моего дяди, много - много людей. Потом был военный духовой оркестр, была песня “Идет война народная”. Медленно подали эшелон, и с первым же ударом колокола все женщины вокруг начали плакать. Мужчины что-то бодро говорили¸ но по глазам было видно¸ что они растеряны. Мама обнимала своего младшего брата (тогда ему было 17) и все причитала¸ что она его больше никогда не увидит, и оказалась неправа: он один из всех наших близких вернулся с войны цел и невредим. Дядя со своей ротой попал в первый вагон. Мы стояли совсем близко от паровоза, когда тот вдруг заревел и стал пускать клубы белого пара. Меня всего от страха затрясло. Я зарылся головой в мамину юбку, только на макушку мою изредка падали ее теплые слезы. С вокзала люди расходились так тихо, что не было слышно даже чьих-либо шагов. Зато позже мне часто приходилось слышать и из нашего, и из соседних дворов, да и в нашей квартире, протяжные душераздирающие крики осиротевших семей. Таким было дыхание начала войны…

  

Начало августа сорок первого года.



По звуку рожка курсанты быстро вскакивают со своих коек. Начинается до мелочей знакомая утренняя суета, завершавшаяся походом в бассейн училища им. Фрунзе, в который большевики переделали Храм Спаса на Водах, и плотным завтраком в чистой и светлой столовой. Там еще по традиции времен императрицы Елизаветы Петровны на столах, застланных накрахмаленными белыми скатертями, для каждого курсанта был приготовлен ослепительной белизны набор фарфоровой посуды. В последние полтора месяца в столовой вместо обычного спокойствия и уверенности в воздухе висела гнетущая тишина и раздражающая всех неопределенность: когда же цвет Красной Армии – ее флот, гордость всей страны, пустят в настоящее дело. Все были достаточно наслышаны о провальном, катастрофическом отступлении сухопутной армии на всех фронтах. У молодых ребят внутри все кипело от желания применить все свое воинское искусство, приобретенное за долгие годы учебы на полигонах и в океанских походах, и быстро покончить с этими рыжими, веснушчатыми, толстозадыми и неуклюжими вояками. В конце обеда появился дежурный офицер и обратился к курсантам с краткой речью:


  • В связи с тем, что наш доблестный Балтийский Флот надежно защищает нашу акваторию на траверсе Таллинн – противолежащий Шведский берег, Верховное командование в лице тов. Ворошилова приняло решение использовать личный состав флота, базирующегося в Ленинграде, для укрепления сухопутных сил на Лужском рубеже. Отправка училища через Варшавский вокзал будет завершена в течение суток.

«Это – конец флота и, наверное, Ленинграда”, – сухими губами шепотом произнес Сурен. Дома и в училище звали его Сур, что по армянски значит острый.

Такой горький вывод для молодого человека был не впустую брошенным словом, а итог долгих ночных бесед, которые за полгода до начала войны он вел с каперангом Михаилом Петровичем, легендой училища и отцом Тани. Сур познакомился с Таней на осеннем балу. МП преподавал курсантам тактику морского боя. Его глубокое проникновение в тонкие детали баталий от первых петровских побед до жестокого поражения при Цусиме, в сочетании с талантом блестящего рассказчика, невольно превращали слушателей в соучастников этих исторических событий. Этот эффект, в частности, создавался тем, что каперанг давал подробный анализ маневров в бою конкретных кораблей, отмечая их успешные действия и промахи. В беседах с Суром Михаил Петрович с глубокой болью говорил о развале командного состава армии и флота, что губительно для страны, когда у наших границ идет война. Его забрали в феврале ночью люди в длинных шинелях и фуражках с синим верхом. Он исчез и, похоже, навсегда.

В открытые ворота на площадь перед училищем выходила на построение одна рота за другой. Поднявшийся к середине дня норд-вест хлестал косым дождем в сторону памятника Крузенштерну, где уже зябла под зонтом Танечка. Она была облачена во все белое: босоножки, гольфы, юбочка, модная тогда матроска, легкая шапочка, заканчивающаяся мягким шаром, зонт. Издали наряд явно смахивал на свадебный. Увидев ее, Сур быстро побежал в ту сторону, не обращая внимания на фонтаны брызг из-под его тяжелых армейских ботинок. Они обменялись самыми теплыми на свете словами, крепко обнялись, троекратно расцеловались. Сурен, больше не оборачиваясь, бросился догонять свою роту. Это минутная, лихорадочная встреча была последней в их жизни.

Шли хорошо знакомым маршрутом: мост лейтенанта Шмидта, площадь Труда, начало Конногвардейского манежа, хорошо знакомый Морской Экипаж и Матросский Клуб и, наконец, ослепительной красоты Никольский Собор. Проходя мимо Никольского, Сур всегда шептал молитвы на родном армянском, а креститься было смертельно опасно. Сейчас юноша широко раскрытыми серо-желтыми лучистыми глазами заполнял свою память архитектурными ритмами всего окружения, как будто знал, что это его прощание навсегда с любимым городом. Этот город с первого дня его появления здесь оглушил, подавил и влюбил в себя всем своим городским существом: и архитектурными ансамблями, и скульптурами, и классической музыкой, и театрами, и, особенно, Рембрандтом. Десятки раз приходя в Эрмитаж, Сурен большую часть времени проводил возле “Возвращения блудного сына”, так заворожил его великий голландец.

Теперь он шел по Вознесенскому проспекту, каждая подворотня которого была до мелочей знакома Достоевскому и ему¸ Суру, тоже. Он шел и прощался с городом. Он делал это не лихорадочно, не на всякий случай¸ но и не обреченно, а с какой-то благодарностью, за то, что жизнь подарила ему эту красоту. Вот и сверкающая белая громада Троицкого Собора с высоченным синим куполом, а напротив – манеж Измайловского полка, за которым ровными шеренгами были прочерчены улицы 1-ой – 12-ой рот. Тут до сих пор чувствовался какой-то особый ритм жизни, отличный от всей округи, хотя вот уж 20 лет, как большевиками были ликвидированы все славные полки Российской Армии  Преображенский, Измайловский, Семеновский, Конная Гвардия. Маршевые роты проходят мимо глухой стены бывшего Юнкерского училища, кузницы молодых офицерских кадров, среди которых были Лермонтов, Мусоргский. Наконец, прогрохотав ботинками по брусчатке горбатенького моста роты поглощаются утробой Варшавского вокзала.

Быстро погрузились в эшелоны. Как всегда, долго ждали отправления. Было о чем подумать, что вспомнить, и мысленно готовить себя к предстоящей встрече один на один с живым врагом. Хотелось как можно быстрее конкретного дела. Неопределенность последних дней до предела поднимала градус нервного напряжения. Командир эшелона собрал в одну теплушку взвод спецназа морской пехоты. Этот взвод формировали из наиболее крепких, ловких парней, обладающих кошачьей реакцией. Их основательно обучали наряду с обычной военно-морской подготовкой приемам рукопашного и штыкового боя, заставляли бегать кроссы по труднопроходимым лесам, преодолевать топкие болота, десантироваться ночью в незнакомой местности. Одним словом, готовили для выполнения особых заданий. В его составе были курсанты – чемпионы Ленинграда по греко-римской и французской борьбе, чемпионы по фехтованию на штыках и других видах оружия. Были среди них и четыре друга – курсанты- выпускники, гардемарины – Ваня Ланцевич, Саня Безбородов, Костя Ломов и Сурен Багиян – признанные лидеры спецназа училища.

Когда суета погрузки улеглась, к спецназовцам поднялся кап-два из командного состава эшелона и сообщил, что в Гатчине взвод отделят от остальных, и ему предстоит готовиться к выполнению первого боевого задания.

В теплушке стоял слабый запах паровозной гари и свежескошенной травы. Это слегка дурманило, успокаивало и отвлекало мысли от тревожной неизвестности. Ребята постепенно заснули, лишь на Сура лихорадочно накатывали воспоминания то из туманного детства, то из сумбура последних месяцев.

Вот они с матушкой, которую на селе за редкий талант рассказчицы прозвали сказочницей Катан, жарким летним днем поднимаются по пыльной дороге к кладбищу. На ней, как всегда, с ног до головы одежда ее любимого зеленовато-синего цвета. По мере приближения к месту их фамильного захоронения она бархатным напевным голосом повествует своему трехлетнему сыну о последней утрате, произошедшей год назад, когда вон за той горой был изрублен на куски весь отряд охотников, возвращавшихся в родное село, внезапно появившимися из засады конными турками. Так в одночасье она потеряла мужа и старшего сына Авака, а остальная семья (7 душ) потеряла своих кормильцев. Говорила-пела она спокойно¸ ярко, не надрывно. В память малыша прочно врезались образы отца-труженика и крупного, доброго балагура брата.

Вечер в горных селах наступает всегда внезапно. Только что щебетали птицы, и вдруг все погружается во мрак. Тут же возникает глухая брехня кавказских овчарок. Ты чувствуешь, как по телу пробегает прохладная дрожь – хочется побыстрее и поближе к домашнему очагу, где хлопочет над ужином старшая сестра Сура – Айкануш, что в переводе с армянского значит « любимица отца», стройная, как козочка, и обладательница тоже серовато-желтых, необыкновенно добрых глаз, с радостной любовью воспринимающих весь окружающий мир. После ужина здесь же у очага с оранжевыми раскаленными угольками и голубоватыми сполохами огня Сур забирается к матушке на колени, и из ее уст изливается очередная сказка, в которой на фоне общей божественной красоты разворачиваются и добрые события, и ужасные битвы с чудовищами. В эти моменты Сура трясет от страха, по спине пробегают струйки пота. Он всеми силами прижимается к Катан, потому что ему кажется, что эти чудовища шуршат где-то рядом и вот-вот появятся около их костра.

В глубокой темноте вечера со стороны кладбища доносится тихая и грустная мелодия на свирели дудуке, и Сур уверен, что это отец и брат его дают знать, что они тоже слушают сказку Катан. Много позже, в годы учебы в Ленинграде, читая Библию, Сур понял, что матушка Катан пересказывала ему содержание именно этого Священного Писания. Окружающая село каменная пустыня, озаряемая лунным светом, создавала иллюзию того, что все рассказываемое матушкой Катан происходит в самой ближайшей округе, и вот-вот у порога их дома непременно должна разыграться одна из этих грандиозных картин.

В своем детстве Катан вместе со всей детворой их села Хачакап, где делают ажурные каменные могильные кресты, отправлялась за пять километров в монастырь, где их не только учили грамоте, но и красивому церковному письму с яркими цветными рисунками на библейские темы. И всегда их углубленное занятие сопровождалось рассказами отца-настоятеля о событиях очень далеких времен. Вот теперь она перед сыном, а много позднее, перед внуками, раскрывала магию великих исторических событий прошлого.

С особым нетерпением Сур ждал, когда кто-нибудь из его старших братьев брал его с собой в дальнюю конную поездку (аж за 30 километров) в еще более высоко расположенное село Караат, село каменотесов, где тоже жило много Багиянов. Братья привозили им дары Хачакапа – антоновку, неказистые сорта слив, крыжовник и кизил, а в обратную поездку отправлялись с медом, который славился на всю провинцию Гардман еще во времена существования Армянского царства больше, чем полторы тысячи лет назад в 4 – 5 веках н. э. Как, впрочем, славились и голубоглазые, огненноволосые девушки-красавицы с персиковым цветом кожи. Не раз члены царской семьи, бывало, посылали гонцов в эти края для выбора будущей царицы. На этом пути братья всегда делали остановку в большом курдском кочевье, где у знакомого курда они обменивались местными новостями о передвижениях вооруженных турецких банд, одинаково жестоко грабивших и убивавших и курдское, и армянское население в этих глухих для центральной власти углах.

После огненно-перченого курдского шашлыка вторая половина пути преодолевалась веселей. Караатов было два. В Нижнем были каменоломни с разными производствами и с небольшим рабочим поселком, а в Верхнем жили остальные сельчане. Здесь прямо под ногами и в далекой дали были только небеса, которые в хмурую погоду покрывали все пространство рваными облаками. Из них даже летом сыпался то снег, то град, то хлесткий дождь. Зато в погожий день по обе стороны от реки на многие километры были видны горы с сочной зеленой травой. Ослепительно освещаемые солнцем они казались такими близкими, что, протяни руку, и метелка полыни окажется в твоих руках. А совсем уж в синеватой дали поперек долины грозно высились вершины Семи братьев и Трех Сестер с мощными ледниковыми прожилками.

Старшие братья, указывая в ту сторону, бывало говорили:

 Вот, Сур, здесь кончается наша земля. Она в разные времена называлась то землей племен Палу, то провинцией Гардман, то Северным Арцахом, и просто Карабахом. Мы, по большей части рыжий¸ светлоглазый, ширококостный народ, жили здесь всегда и заметно отличаемся внешне от тех, кто живет по ту сторону от Семи Братьев и Трех Сестер, говорящих с нами на одном языке, одной с нами веры, и их там много больше, чем нас здесь, и там совсем нет турок, а когда нам станет совсем трудно отбиваться от этого мусульманского семени, они придут к нам на помощь.


Саня проснулся, уставился глазами на о чем-то напряженно думающего Сура и вдруг оживился:

 Послушай, Сур, я уже давно мучался и все не мог вспомнить, кого же ты мне напоминаешь, когда вот так вот уставишься своими желтыми невидящими глазами в пространство. Как будто вслушиваешься в звуки, стреляя глазами в сторону любого шороха. А сейчас вспомнил! Еще до того, как мы переехали в квартиру на Пряжке, жил у нас по соседству на Гончарной, у Кузнечного рынка, слепой юноша. Худой такой и с большими глазами, выражение которых было одновременно и напряженным, и рассеянным. Его мимо нашего двора все сестренка младшая водила на прогулки. Так тебя не дать - не взять в братья к нему можно записывать, только уж больно мордастый ты у нас, да и слишком зло прешь в рукопашке для такого блаженного. Но если сменить твою одежду на свободную рясу, то можно писать портрет идеального послушника.

Среди четверки друзей Саня был цементирующим звеном. Если кому-то из них становилось муторно на душе, Саня тонко и деликатно отвлекал друга от тяжелых раздумий.

В открытый проем теплушки врывался шум усиливающегося дождя. Да, с дождями почему-то были связаны многие приятные воспоминания Сура. Дождь встретил его в первую же минуту появления в Ленинграде, когда он вышагивал по перрону Московского вокзала, среднего роста крепко сбитый юноша с традиционным провинциальным деревянным в красных цветочках чемоданом в руке. Был теплый, веселый, шумный летний грозовой дождь1938 года, под который хотелось подставить лицо и шлепать по лужам, каждый шаг по которым приближал Сура к началу исполнения мечты. Его будоражило от мысли, что он выучится когда-нибудь на морского офицера, чтобы потом ходить по морям, океанам, и, может быть, кто знает, повторить судьбу Робинзона Крузо, или Лисянского с Крузенштерном. Позади остались два года учебы на физико-математическом факультете педагогического института в Баку, где, усмиряя свою южную пылкость, он постигал строгую красоту математики и фантастические достижения физики тех лет. Но под влиянием зажигательных рассказов двоюродного брата Георгия он по спецнабору комсомола поступил на 2 курс военно-морского училища имени Фрунзе.

Путь его от вокзала пролегал от Знаменской еще тогда площади со Знаменским же собором через Невский проспект. Сур шел, не спеша, по солнечной стороне проспекта, внимательно рассматривая диковинные дома, не пропуская пояснительных табличек на особо интересных зданиях. Он сразу же обратил внимание, что выделяется своей одеждой из толпы, снующей по проспекту. На нем были белые парусиновые туфли, белые же штаны, рубашка и кепка. Да и по южной привычке норовил проходить при случае по тени, тогда как прохожие были в темных одеждах и с удовольствием щурились ласковым лучам майского солнца. Но вот его внимание привлек необычный мост с четырьмя бронзовыми конными композициями – Аничков мост или, как он потом узнал, будучи курсантом, – мост шестнадцати яиц. Большой знаток лошадей, он был поражен тонкой работой скульптора. Иллюзия, что перед тобой живые кони, была настолько явной, что Сур ласково поглаживал ладонью покрытых сетью кровеносных сосудов коней, ожидая от них ответного живого тепла и терпкого запаха пота. Таких эмоциональных потрясений у Сура по дороге к училищу было немало, включая последний по пути памятник – памятник Крузенштерну, тому самому, о плавании которого он читал в далеком родном селе с таким упоением. А вот и знаменитое училище, созданное стараниями императрицы Елизаветы Петровны, которое поразило и внутренним убранством и особым укладом жизни.

  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница