Талант водить за нос: Лавры Агаты Кристи



Скачать 145.21 Kb.
Дата11.11.2016
Размер145.21 Kb.
Роберт Барнард
Пять поросят

Из книги “Талант водить за нос: Лавры Агаты Кристи”

В 1942-1943 году, через шестнадцать лет после своего загадочного исчезновения и развода, Агата Кристи написала “Пять поросят” (Five Little Pigs), книгу об убийстве, имевшем место шестнадцать лет назад, убийстве, которое стало следствием классического треугольника (жена, отдалившийся от нее муж и женщина, вскружившая ему голову), ситуации, которая привела к решающему кризису в ее собственной жизни.

Без сомнения, легко преувеличить значение всего этого. Схема сходства рассыпалась бы при внимательном изучении деталей: у Арчи Кристи мало общего с художником Амиасом Крейлом, за исключением инициалов и (возможно) аморальной зацикленности на самом себе и своих сиюминутных удовольствиях; молодая, радующаяся жизни Агата Кристи не похожа на невротичную Каролину Крейл; что касается третьей составляющей реального треугольника, то мы знаем о ней слишком мало, чтобы придти к определенному мнению.

И все же параллелей между ситуациями вполне достаточно, чтобы почувствовать, что это не просто совпадение с событиями шестнадцатилетней давности, сознавала это Кристи или нет. В обоих случаях женщина в возрасте между тридцатью и сорока, прожившая в браке около десяти лети и имеющая маленькую дочь, слышит от своего мужа, что он оставит ее ради молодой женщины. Неудивительно, что описание этой (прямо скажем, банальной) ситуации порождает накал чувств и психологическую проницательность, необычные для Кристи в любой из периодов ее творчества.

Книга начинается с того, что Пуаро посещает молодая женщина, пользующаяся именем Карлы Лемаршан, но в действительности Каролина Крейл младшая, которая просит Пуаро расследовать убийство ее отца, художника Амиаса Крейла, произошедшее шестнадцать лет назад, когда она была пятилетним ребенком. Ее мать Каролина была осуждена за убийство, но смертный приговор был смягчен, и она через некоторое время умерла в тюрьме [В Слоны умеют помнить сказано, что она умерла прежде, чем приговор был приведен в исполнение, и это свидетельствует, что иногда слоны и забывают. – Прим. автора]. Причина, по которой ее дочь хочет вновь открыть дело, имеет мало общего с “наследственностью” или “дурной кровью” - рискованными для Кристи темами, на которые она (или, по крайней мере, персонажи ее книг) всегда склонна наговорить разной чепухи, - а связано с письмом ее матери, которое она получила в день своего совершеннолетия и в котором она уверяет дочь в своей невиновности. Сюда примешивается ощущение, что сомнения по этому поводу могут отравить брак, в который она собирается вступить. Это стало отправной точкой для первой и лучшей из серии книг Кристи, в которых ее герои расследуют убийство, свершившееся в прошлом.

Читательское ощущение необычной психологической глубины этого романа частично обусловлено его необычной формой: по существу, это серия рассказов и воспоминаний о свершившемся много лет назад убийстве тех, кто или был свидетелем самого убийства, или же участвовал в расследовании и судебном процессе. Это дает нам (как в большинстве лучших романов Уилки Коллинза, но с множеством лучше мотивированных и разъясненных сообщений) возможность видеть события и вовлеченных в них персонажей с разных точек зрения, придавая видимость сложности и глубины даже тем действующим лицам, которые, по существу, извлечены из запасников Кристи. Что же касается центральных участников этой драмы, то в их случае драматическая фантазия и эмоциональное сочувствие достигают того уровня воздействия, что персонажи обретают настоящую (и необычную для Кристи) жизнь и смерть.

Важно в этом расследовании давно забытого убийства увидеть отличия от других подобных вылазок, предпринятых Агатой Кристи на более поздних этапах ее творчества. Здесь она использовала сюжетное решение как повод для того, чтобы ностальгически перебирать в памяти вещи и обычаи, оставшиеся в прошлом; здесь нечеткость и смазанность воспоминаний персонажей служит прикрытием для ее собственных неувязок в разработке деталей сюжета. Другими словами, в этой книге ретроспективный сюжет служит и как самооправдание, и как прикрытие. В Пяти поросятах она использовала столь долгий промежуток времени, чтобы эффектнее обрисовать те последствия, к которым привело каждого из персонажей их участие в этом деле, и чтобы создать внутреннюю напряженность между “они-тогда” и “они-сейчас”. Вот пример подобного напряжения: мы воспринимаем поведение молодой Эльзы Грир с различных, как неодобрительных, так и восхищенных, точек зрения, но мы должны также держать в памяти череду ее наскучивших всем замужеств и разводов, которыми была заполнена ее жизнь после убийства. Благодаря этому финальный абзац книги, где она идет к своему лимузину с шофером, чтобы и дальше тянуть свою пустую изнеженную жизнь, которую она сама себе уготовила, вызывает глубокое и, что не типично для Кристи, трогательное впечатление.

Действительно, при описании Эльзы Грир и умершей Каролины Крейл техника множественной перспективы оказывается очень эффективной. Уже с самого начала, в разговорах с полицейским и юристами, участвовавшими в деле, нам представляют различные интерпретации того треугольника, что лежит в основе данного случая. С одной стороны, Эльза - безжалостная сексуальная хищница, берущая все, что ей захочется, и ни на минуту задумывающаяся над тем, какой вред она наносит другим, с другой стороны, она – “молодая, безжалостная, но очень ранимая” девушка, чья жизнь была сломана со смертью ее любовника Крейла, и с тех пор она стала “заурядной молодой женщиной, безуспешно пытающейся найти другого героя для опустевшего пьедестала”. На протяжении всей книги Кристи поддерживает напряжение между восприятием юности в духе сентиментальных клише и противоположным взглядом, рисующим ее как грубую, сильную и бессердечную, но и одновременно как легко уязвимую из-за ее непонимания мира чувств. Это напряжение между сторонами двойственной точки зрения эффективно разрешается на последней странице книги.

Используя ту же множественную перспективу при описании Каролины Крейл, которой в этом случае выпала роль жены, Кристи более, чем когда бы то ни было, приблизилась к созданию всестороннего изображения персонажа. В противоположность тому облику слабого, безвольного создания, не способного или не имеющего воли красноречиво и убедительно сказать что-либо в свою защиту, какой она проявляет себя в суде, производя впечатление, что она сама желает, чтобы ее признали виновной, Каролина Крейл оказывается в тоже время “несдержанной, склонной к вспышкам и несчастной” женщиной, которая в порыве подростковой ревности навеки изуродовала свою маленькую сестренку [Возраст героев и прочие даты, всегда, особенно в позднюю пору ее творчества, бывшие слабым местом у Кристи, не проработаны здесь с должной тщательностью. Каролине Крейл не могло быть меньше двадцати лет, когда это произошло]. Это противоречие специально подчеркивается, чтобы благополучно разрешиться при разгадке тайны, и на всем протяжении книги на него указывают все, кто был знаком с Каролиной Крейл. Филиппу Блейку испытывавшему к ней сексуальное влечение и чувствующему при этом себя виноватым, поскольку она была женой его лучшего друга, кажется, что ее импульсивность служит лишь прикрытием для ее расчетливой натуры, что она “холодный эгоистичный дьявол”. Его брату Мередиту она кажется игравшей роль святой. Гувернантке она кажется жертвой вечной тирании мужчин. Наиболее близким к истине оказывается анализ, данный ей сестрой, которую она изувечила и которая лучше всех понимала эмоциональные последствия такого поступка для страстной натуры, совершившей это и осужденной вечно лицезреть результаты своего зверства. За всеми действиями Каролины Крейл лежит сознание того, что по ее вине человек остался изуродованным на всю жизнь, это сознание объясняет ее ненатуральное бесстрастие и подавление своих обычных естественных реакций, оставляя для нее открытым лишь один способ выразить свою страстную сущность:

“У нее были свои способы бороться с этим [с приступами ярости]. Одним из них была крайняя несдержанность на язык. Она чувствовала… что, если она будет достаточно резкой на словах, у нее не будет соблазна проявить свою ярость в действии”.

Все эти стороны изображения Каролины Крейл не только используются для создания искусного и убедительного характера, но и становятся важнейшими в тот момент, когда приходит время объяснить ее поступки и решить загадку. В этой книге, в значительно большей мере, чем это обычно для Кристи, разгадка лежит в характере.

В связи с этими двумя персонажами группируются упоминания об охоте и кровавых видах спорта и образы из этих сфер жизни. Частью, они призваны создать рамки для восприятия суда над Каролиной Крейл и вынесенного ей приговора – обнажить двусмысленную природу правосудия, которую Кристи была склонна признавать на этом этапе ее писательской карьеры. “В уголовном суде, как на игровых полях Итона или на охоте, англичанин предпочитает не лишать жертву шансов на выигрыш”, - говорит человек, который был прокурором во время процесса Каролины Крейл. Ее пассивное, на все согласное поведение в ответ на подавляющие количеством показания против нее “взывало к благородству – к тому рыцарскому отношению, которое, сочетаясь с нашим пристрастием к жестоким видам спорта, заставляет иностранцев видеть в нас столь жутких лицемеров”. И добавляет, говоря об Эльзе Грир: “Судье она не нравилась. Вел процесс старый Эйвис. Сам он в молодости был не прочь погулять, но, надевая мантию, он становился горячим поборником морали”. Все эти детали, взятые в их совокупности, весьма убедительно и даже едко говорят о моральной двойственности закона и его осуществления, двойственности, на которую Кристи намекала несколькими годами ранее в развязке Десяти негритят. Они создают в нашем уме образ Каролины Крейл, как жертвы жестокого состязания, которая отказалась “играть в игру” и вступить в предписываемую ею борьбу, оставив у наблюдателя не освежающее чувство бодрости, как это бывает после переживания состязаний равных по силе бойцов, а угнетающее осознание лицемерности и первобытного характера судебного процесса, исходящего из принципа “око за око, зуб за зуб”.

Одно из наиболее поразительных упоминаний о кровопролитных видах спорта вложено в уста Эльзы Грир и – хотя мы об этом еще не знаем – получает дополнительное значение ввиду того факта, что она высказывает его, глядя на своего любовника, умирающего от ее руки:

“По-моему, ты прав насчет Испании. Туда мы поедем прежде всего. И ты должен повести меня на бой быков. Это должно быть удивительное зрелище. Только мне бы хотелось увидеть, как бык убивает человека, а не наоборот. Я понимаю, что испытывали римлянки, видя погибающих людей. Люди ничего из себя не представляют, а животные прекрасны”.

Мередит Блейк добавляет: “Я думаю, она сама была похожа на животное - юная и первобытная, не имеющая ни капли человеческого горестного опыта и сомнительной мудрости”. Суть в том, что мы присутствуем на бое быков, блестящем и кровавом, и Амиас Крейл - безжалостный художник в образе самоуверенного матадора – оказывается сраженным на арене, куда он вышел по собственному согласию, тем животным, которого он сам вызвал на поединок.

Еще один пример впечатляющего сравнения Эльзы Грир с животным появляется, когда Крейл встретивший ее в первый раз, пытается передать тот эффект, который она производила:

“Порой мне хотелось написать полет красочных австралийских попугаев, садящихся на купол собора святого Павла. Если я напишу вас на фоне нашего обычного загородного пейзажа, мне кажется, я добьюсь того же результата”.

Эльза предстает как великолепное создание природы, гордое, яркое, действующее инстинктивно, не раздумывая – таким образом подготавливается путь к разоблачению той инстинктивной животной мести, к которой она прибегает, обнаружив, что ее мечты и планы были разрушены.

Эта последняя цитата Амиаса Крейла наводит на мысль об одном аспекте книги, неожиданном даже для поклонников Кристи. Крейл не является персонажем особой глубины - аморальный, распутный, живущий в свое удовольствие художник, который пожертвует любым, оказавшимся на пути его искусства. Он представляет собой традиционный литературный стереотип художника, и хотя в рамках стереотипа он, без сомнения, изображен вполне успешно, никто не ожидает от Кристи чего-то большего, превосходящего обыденный уровень. В то же время его образ существенно выигрывает в цельности и глубине за счет удачного описания его картин: всякий согласится, что он – в высшей степени одаренный художник. При чем описания его картин помимо выражения характера того, кто их создал, дают и еще нечто; они служат углублению образов тех, кто их рассматривает: например, два персонажа – полицейский Хейл и гувернантка мисс Уильямс – косвенно получают снижающие их образы характеристики благодаря высказываниям, свидетельствующим об их неспособности оценить качество художественного взгляда Крейла.

В тексте упоминаются несколько картин, включая “поразительное болезненное Рождество”, но лишь две из них реально описаны. Первая из них – букет цветов:

“Ваза с розами на полированном столе красного дерева. Казалось бы, избитая тема. Как же Амиасу Крейлу удалось заставить розы полыхать необузданной, почти непристойной жизнью? По полированному дереву стола пробегала дрожь и волнение чувственной жизни. Как объяснить то возбуждение, которое вызывала картина?”

Вторая - портрет Эльзы Грир, завершенный им во время убийства, свое внутреннее видение которого он описал такими словами:

“Мне так не терпится взяться за свои кисти и написать тебя, сидящую здесь на старинном парапете из дряхлого ореха, на фоне традиционного голубого неба и чинных английских деревьев – и ты – ты – сидящая здесь, подобно диссонирующему крику торжества”.

Эта “необузданная, почти непристойная жизнь” роз, этот “диссонирующий крик торжества”, которым представляется Эльза, очень ясно передают тип животной энергии, который остро чувствовал Амиас Крейл и умел схватить его на своих полотнах, и одновременно обрисовывают нечто в образе женщины, которая его убила. Написано настолько ярко и стильно, что это, можно подумать, далеко выходит за пределы возможностей Агаты Кристи.

Я уже давно говорю так, будто бы обсуждается традиционный роман о художнике и его женщинах. И действительно, это тот детектив Кристи, который наиболее близко соприкасается с обычным романом, и, вероятно, именно его можно с уверенностью рекомендовать тому, кто не любит детективы, но хочет понять, что люди находят в Агате Кристи. Однако Пять поросят кроме того еще и детектив, причем отличный детектив, естественно укладывающийся в череду ее успехов 30-х и начала 40-х годов. Поскольку в данном случае расследуется убийство, совершенное много лет назад, то у нас мало традиционных улик: из-за давности все физические улики утрачены, и на этот раз Пуаро, который представляет себя детективом, специализирующимся на психологических методах расследования, в какой-то мере оправдывает правомочность своих претензий на такое определение. Главное, на что читателю следует обратить свое внимание в этой книге, это разговоры, и он может попытаться прочесть их вслух, чтобы уловить интонации, заметить оттенки значений, принять во внимание возможную двусмысленность выражений. полутона и двусмысленности. Разгадка зависит от того, как мы интерпретируем кратчайшие отрывки разговоров или писем: “Ты и твои женщины! Я готова убить тебя”, “Я соберу ее вещи” или “Долги всегда нужно возвращать”. И если читать эти диалоги внимательно, с учетом всей ситуации и держа в уме эмоциональную историю всех персонажей, то появляется, по крайней мере, шанс прийти к разгадке.

Это большая редкость для Кристи, но сила этой книги в психологии и умелом использовании естественно звучащих диалогов. Физические улики менее удачны, чем обычно: улика с запахом жасмина сама по себе хороша – знание о времени цветения жасмина нельзя считать столь редким, чтобы отвергнуть этот намек как несостоятельный, – но она мало что дает для решения загадки. Другая важная улика вызывает гораздо больше сомнений: добытая у гувернантки информация о том, что она видела, как Каролина Крейл прижимала пальцы своего мужа к пивной бутылке, очень эффектна; именно это убедило Пуаро, что она не могла быть убийцей, так как яда в бутылке не было, он был добавлен в стакан, и очевидно, что не она это сделала. Тем не менее, этот отрывок лучше всего читать быстро и не слишком задумываться над ним, поскольку трудно поверить в то, что полиция и адвокаты не понимали значения этого. Да и сама Каролина Крейл, поверившая в то, что отраву в бутылку добавила ее сводная сестра, и взявшая на себя ее вину, должна была не понимать значения того факта, что яд был обнаружен только в стакане, но не в бутылке (она явно умерла с мыслью о том, что спасает сестру от обвинения в убийстве и тем самым заглаживает свою вину за нанесенную ей травму).

У этой истории есть и другие недостатки: Мередит Блейк изображен весьма расплывчато и трудно понять, что же он из себя представляет, а описание эротического эпизода с Филиппом Блейком и Каролиной Крейл (“А потом, когда я ее обнял, она спокойно заявила, что так нельзя”) слишком уж неубедительно. Кристи писала о своей нелюбви к любовным историям в детективах и возможно относила секс к той же категории, как нечто, уводящее в сторону и отвлекающее, чего, по возможности, следует избегать. То же можно сказать и о детском стишке, выглядящем как неестественный нарост на том, что по своей сущности является в высшей степени серьезной историей.

Все же остальное получилось хорошо: персонажи второго плана – особенно юристы и полицейские - представлены экономно и аккуратно; гувернантка-феминистка описана с теплотой и симпатией, к которым Кристи прибегала нечасто, когда речь шла о независимо мыслящих женщинах (правда, и в данном случае ей не стоило бы писать: “Она была убежденной феминисткой и не любила мужчин”); качество текста нигде не опускается ниже надлежащего литературного уровня, а временами оказывается и значительно выше его. Сравните манеры изложения, в которых различные свидетели описывают свои воспоминания тех решающих дней, с тем однообразным - высокопарным и неестественным – стилем, в котором большинство клиентов на Бейкер Стрит излагают свои проблемы.

В целом, это прекрасно скроенная книга, глубокая и доставляющая удовольствие. Пишущий эти строки готов рискнуть и сказать, что это лучшее из написанного Кристи.
[1980]
Перевод А.Брусова

___________________________________
Robert Barnard
CHAPTER VII

Three Prize Specimens

Five little pigs
In 1942-3, sixteen years after the traumatic disappear­ance and divorce, Agatha Christie wrote Five Little Pigs, a book about a murder which had taken place sixteen years before, a murder springing from the classic triangular situation (wife, estranged husband, and the woman he is besotted with) which had precipi­tated that determining crisis in her own life.

No doubt it would be easy to make too much of this. No detailed scheme of resemblances would stand scrutiny: Archie Christie seems to have had little in common with the artist Amyas Crale except his initials and (conjecturally) his totally amoral devotion to him­self and his pleasures of the moment; the young, pleasure-loving Agatha Christie seems to have had little in common with the neurotic Caroline Crale; and about the third component in the real-life triangle we know too little to form an opinion.

Yet there are enough parallels to make one feel that there is more than mere coincidence in that ‘sixteen years’, whether or not Christie was herself conscious of them: in both cases a woman in her mid-thirties, with a decade or so of marriage behind her and a very young daughter, is told by her husband that he is leaving her for a younger woman. It is not surprising that in dealing with this (admittedly stereotyped) situation there emer­ges a degree of feeling and a psychological grasp unusual in Christie at any period in her career.

The starting-point of the novel is this: Poirot is visited by a young woman, now known as Carla Lemarchant but in fact Caroline Crale the younger, who asks him to investigate the murder of her father, Amyas Crale the painter, sixteen years before, when she was a child of five. Her mother Caroline had been convicted of the murder, but the death sentence was commuted, and she died some time afterwards in prison [In Elephants Can Remember she is said to have died before the execution could take place, which proves that elephants sometimes forget]. The reason her daughter wants the case reopened has little to do with ‘heredity’ or ‘bad blood’ — always a danger-point with Christie, and a subject on which she was inclined to talk (at least through her characters) a great deal of non­sense — but springs from a letter from her mother, given her on her twenty-first birthday, in which she assures her daughter of her innocence. There is also a feeling that doubt about this subject may poison the marriage on which she is about to embark. This is the point of departure for the first and best of a series of books in which Christie sets her sleuths to investigating a murder in the past.

The sense the reader has of unusual psychological depth to this novel springs partly from the unconven­tional shape of it: it is, in essence, a series of reports and memories of the long-ago murder case by those involved either with the murder itself or with its investigation and prosecution. Thus we have (as in most of the best Wilkie Collins novels, but with the various reports much better motivated and explained) a multiple perspective on the events and the characters involved in them which gives an appearance of com­plexity even to characters which are basically drawn from Christie stock.

And in the case of the central actors in the drama there is a degree of dramatic imagination and emotional sympathy at work which gives them a genuine (and unaccustomed in Christie) life and depth.

It is important to distinguish this investigation of a long-forgotten murder case from similar excursions late in Agatha Christie’s writing life. There she uses the formula as an excuse to meander nostalgically among the objects and customs of the past; there the haziness of the characters’ memories functions as a cover for her own slack grasp on the details of her plot. In other words, in those books the retrospective plot is both a self-indulgence and a cover. In Five Little Pigs she uses the time-lag to make dramatic points about the conse­quences to the characters of their involvement in the case, and to create a genuine tension between ‘them-then’ and ‘them-now’. To take one example of this kind of tension: we hear about the actions of the young Elsa Greer from various points of view, both disapproving and admiring, but we can also bear in mind the bored society divorcée that we know she has become since the murder. This makes the final para­graph of the book, where she goes out to her chauf­feur-driven car to live out the life of pampered empti­ness she has made for herself, both impressive and, what is unusual in Christie, moving.

It is in fact in connection with Elsa Greer and the dead Caroline Crale that the multiple-perspective tech­nique works most effectively. Right from the begin­ning, in the conversations with the policeman and the lawyers connected with the case, we are presented with a variety of interpretations of the triangular situation which is at the centre of the case. On the one hand Elsa is a ruthless sexual predator, taking what she wants without a moment’s thought for the damage she is inflicting on others; on the other hand she is ‘young, ruthless, but horribly vulnerable’, a girl whose life has been ruined by the death of her lover Crale, and who has since been ‘only a somewhat mediocre young woman seeking for another life-sized hero to put on an empty pedestal’. Throughout the book Christie main­tains a tension between the cliché sentimentalizations of youth and the contrary view which sees it as crude, powerful and cruel, yet vulnerable from its lack of insight into emotional realities. The tension between the two sides of this double viewpoint is to be resolved effectively on the final page of the book.

It is through the multiple perspectives on the wife in the case, Caroline Crale, that Christie comes as close as she ever did to a rounded portrait. Contrasted with the vulnerable creature at the trial who could summon up no eloquence or self-defensive passion to plead her case, who seemed to want to be found guilty, is the ‘turbulent, unhappy creature’ who in a fit of adolescent jealousy had permanently disfigured her baby sister [The dates and ages, always a weak point with Christie especially later on, are not at all well worked out here. Caroline Crale could not have been less than twenty when this happened]. This contrast too is to be effectively resolved by the solution of the mystery, and it is developed throughout the book by all the people who knew her. To Philip Blake, sexually attracted by her yet tormented by guilt feelings since she is the wife of his best friend, she appeared to use impulsiveness as a cloak for a calculat­ing nature — she was a ‘cold egotistical devil’. To his brother Meredith she is a put-upon saint. To the governess she is the victim of the eternal tyranny of man. Most effective of all is the analysis of her given us by her sister, the one whom she had injured and the one who understands best the emotional consequences to a passionate nature of committing such an act, which leaves behind an eternal witness to its bestiality. The fact that she had disfigured someone for life lies behind Caroline Crale’s every action, explains both the unnatural calm and repression of her habitual behaviour and the only way open to her to let her passionate nature find some vent:

“She took her own ways of guarding against it [the impulse to violence]. One of these ways was a great extravagance of language. She felt ... that if she were violent enough in speech she would have no temptation to violence in action”.

All these sides to Caroline Crale are not only used to create a subtle and convincing character study: they are also to be used as contributory factors when the time comes to explain her actions and arrive at a solution to the mystery. In this book, to a much greater extent than is usual in Christie, character is solution.

Around these two characters cluster images from and references to hunting and bloodsports. Partly these establish a frame of reference for the trial and convic­tion of Caroline Crale — establish the ambiguous nature of justice which Christie was willing to acknowl­edge at this stage in her career. ‘In the Central Criminal Court, as on the playing fields of Eton, and in the hunting country, the Englishman likes the victim to have a sporting chance’, says the man who had been Counsel for the Prosecution at Caroline Crale’s trial. Her passive, acquiescent demeanour in the face of the overwhelming evidence against her ‘appealed to chival­ry — to that queer chivalry allied to blood sports which makes most foreigners think us such almighty hum­bugs’. And he adds, á propos of Elsa Greer: ‘the judge didn’t like her. Old Avis, it was. Been a bit of a rip himself when young — but he’s very hot on morality when he’s presiding in his robes’. All the images, taken together, suggest very effectively, even scathingly, the moral duality of law and its enforcement, a duality which had been hinted at only a few years earlier in the conclusion to Ten Little Niggers. In particular they establish a picture in our mind of Caroline Crale as the victim of a cruel sport who refuses to ‘play the game’ by putting up a fight, leaving the spectator not exhilarated, as after an apparently equal fight, but nastily conscious of the eye-for-an-eye aspect — as well as the hypocrisy — of the judicial process.

One of the most striking of these blood-sports refer­ences is put into the mouth of Elsa Greer, and—though we don’t know it at the time — it gains added signifi­cance from the fact that she says it as she watches her lover dying by her hand:

“I think you’re right about Spain. That’s the first place we’ll go to. And you must take me to see a bullfight. It must be wonderful. Only I’d like to see the bull kill the man — not the other way about. I understand how Roman women felt when they saw a man die. Men aren’t much, but animals are splendid”.

Meredith Blake adds: ‘I suppose she was rather like an animal herself — young and primitive and with nothing yet of man’s sad experience and doubtful wisdom’. The point is that we have been witnessing a bullfight, splendid and bloody, and Amyas Crale the ruthless artist, and image of the showy matador — is being slain in the arena to which he descended of his own accord by the animal creature he has challenged.

There is another striking animal image for Elsa Greer when Crale, meeting her for the first time, tries to convey something of the effect she makes:

“I’ve sometimes wanted to paint a flight of impossibly-coloured Australian macaws alighting on St Paul’s Cath­edral. If I painted you against a nice traditional bit of outdoor landscape, I believe I’d get exactly the same result”.

Elsa is a superb creature of nature, proud, flamboyant, instinctual — and the way is being prepared for the revelation of the instinctive animal revenge she takes when she finds that her desires have been thwarted.

This last quote from Amyas Crale suggests an aspect of the book that not even an admirer of Christie would expect. Crale is not perhaps a figure of any great depth — the amoral, wenching, life-loving artist who sacri­fices anyone who stands in the way of his art. He is the conventional literary stereotype of a painter, and though undoubtedly effectively done within the stereo­type, one must not expect a Horse’s Mouth from Christie. On the other hand, he is given a degree of solidity and depth by Christie’s success in describing his pictures: one is actually convinced of his extraordi­nary quality as an artist. And these pictures do more than establish the character of the man who painted them; they are also used to give depth to the characters of people who see them: for example two characters — Hale the policeman and Miss Williams the governess — are by implication diminished by their inability to appreciate the quality of Crale’s vision.

There are several paintings mentioned, including one ‘amazing painful “Nativity”’, but only two are actually described. One is a flower-piece:

A vase of roses on a polished mahogany table. That hoary old set-piece. How then did Amyas Crale contrive to make his roses flame and burn with a riotous, almost obscene life? The polished wood of the table trembled and took on sentient life. How explain the excitement the picture roused?

The second is the picture he is painting of Elsa Greer when he is killed, which he plans in his own mind thus:

“I’m itching and aching now to get at my brushes to see you sitting there on that hoary old chestnut of a battle­ment wall with the conventional blue sea and the decor­ous English trees — and you — you — sitting there like a discordant shriek of triumph”.

That ‘riotous, almost obscene life’ of the roses, that ‘discordant shriek of triumph’ which is Elsa, define very clearly the kind of animal vitality Amyas Crale feels akin to and can capture in paint, as well as telling us something about the woman who kills him. It is also writing of a vividness and style one might have thought quite out of Agatha Christie’s range.

So far I have been talking as if this were a conven­tional novel about an artist and his women. In fact, it is the Christie detective story that most nearly approaches the novel proper, and it is probably the safest recommendation to anyone who doesn’t like detective stories but would like to understand what people see in Agatha Christie. But Five Little Pigs is also a detective story, and a very good one, clearly in the classic line of her ‘thirties and early ‘forties suc­cesses. Fittingly, since this is a murder investigated in retrospect, we have few of the conventional type of clue here: all physical traces have long ago been destroyed, and for once Poirot’s claim to be a detective who specializes in the psychological approach has some justification. What the reader has to attend to in particular in this book are the conversations, and he could well try reading them out aloud, for what he has to do is to capture tones of voice, register shades of meaning, allow for possible ambiguities. The solution depends on the way we interpret brief fragments of conversation or correspondence: ‘You and your women! I’d like to kill you’; ‘I’ll see to her packing’; or ‘One has to pay one’s debts’. If one reads the various narratives sensitively, with the total situation and the emotional histories of the protagonists in mind, one has at least a chance of coming up with the solution.

In fact, rarely for Christie, the strength of the book is in the psychology and the clever use of perfectly natural conversation. The more concrete clues are less successful than usual: the jasmine clue is fair enough — the knowledge of when jasmine flowers is not too esoteric to rule it out of court — but it is far from vital to the solution. One other major clue rouses more doubts: the information, gleaned from the governess, that she saw Caroline Crale pressing her husband’s hands on the beer bottle is dramatically effective: it is this that convinces Poirot that she could not have done the murder, since the poison was in the glass not the bottle, and she clearly did not realize this. However, at this point it is best to read on quickly and not think too hard, because it is difficult to believe that the police and defending counsel at the time would have failed to see the significance of this, or that — since Caroline Crale had believed her injured step-sister had tampered with the bottle, and was taking the rap for her — the accused herself would have failed to see the significance of the poison being in the glass rather than the bottle (she apparently died believing she had shielded her sister in an act of reparation for injuring her).

There are a few other weaknesses in the story: Meredith Blake’s character never quite comes into focus, and the narration of a sexual episode between Philip Blake and Caroline Crale (‘And then, with my arms round her, she told me quite coolly that it was no good’) notably fails to convince; Christie wrote of her dislike of romance in detective stories, and would probably have put sex in the same category — as a distraction to be avoided wherever possible. The nurse­ry-rhyme structure too is an excrescence on what is basically an exceptionally serious story.

Beyond that everything comes off: the minor char­acters — lawyers and policemen especially — are neatly and economically done; there is a feminist governess who is presented with a sympathy and good sense Christie does not always show when dealing with independently-minded women (though she might have spared us the line ‘She was a great feminist and disliked men’); the writing is never less than competent and sometimes a good deal better than that. Compare the styles in which the various witnesses narrate their memories of the crucial days with the uniform and stilted prose in which most of the clients at Baker Street present their problems.

All in all, it is a beautifully tailored book, rich and satisfying. The present writer would be willing to chance his arm and say that this is the best Christie of all.

Barnard R. A talent to deceive: An Appreciation of Agatha Christie. New York: Dodd, Mead and Company, 1980, p. 86-95


Текст предоставлен А.Брусовым


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница