Так было все перепутано в этой Боснии, прямо удивительно чересполосица деревень, сербы-хорваты-мусульмане, города, где жили вместе все, и, потихоньку, заключалось все больше смешанных браков



страница1/3
Дата10.05.2016
Размер0.52 Mb.
  1   2   3
так было все перепутано в этой Боснии, прямо удивительно – чересполосица деревень, сербы-хорваты-мусульмане, города, где жили вместе все, и, потихоньку, заключалось все больше смешанных браков... Совершенно космополитическое Сараево… И, все таки – началось…

поначалу Босния фактически распалась на хорватскую часть Герцеговины (Герцег-Босну), Республику Сербскую, и «просто Боснию» - небольшую часть страны вокруг Сараева и еще несколько мест, заселенных в большинстве мусульманами.

недолгое время три эти республики прожили более-менее мирно (но многие боснийцы перестали вдруг здороваться с соседями), попутно вооружаясь, закупая красивую униформу и усиленно изучая военную науку… И, конечно, дождались повода ее применить - после расстрела сербской свадьбы, в Сараево прозвучали первые выстрелы…

начавшаяся война отличалась невиданным зверством. С удивительной легкостью южные, расслабленные люди, привыкшие к удобной и легкой жизни, превратились в умелых, убежденных убийц.

поначалу сербам повезло – югославская армия, уходя, оставила им много оружия и им удалось занять две трети страны. Мусульманские и хорватские деревни, оказавшиеся на этой территории, были, в основном, очищены от жителей.

в других частях Боснии происходило то же самое. Хорваты сцепились с мусульманами и сильно их потеснили (новые убийства, разрушенные города и концлагеря). На западе мусульмане с сербами воевали против сараевского правительства и хорватов. Кое-где хорваты объединялись с сербами против мусульман. Сербы осадили и долго разрушали обстрелами с гор Сараево…

из мусульманских стран приехали добровольцы – моджахеды, воевать за ислам. Некоторые мусульманские женщины начали носить чадру – чего не замечалось уже лет сто. В сербских и хорватских частях Боснии крестились истово; в моду вошло ношение поверх одежды больших крестов. Массовые убийства и концлагеря, как оказалось, ни христианским, ни мусульманским ценностям не противоречили...

подробней разбираться в том, кто, кого и в каких количествах убивал, совершенно не хочется – очень противно и ведет к нешуточной мизантропии.

. . .

После трех лет общей резни – за которой достаточно вяло наблюдали миротворцы ООН, в войну решили вмешаться американцы. Особо не вникая в европейские тонкости, они назначили «нехороших парней», и стали бомбить сербов – объединив всех остальных для простоты в Мусульмано-Хорватскую Федерацию. После долгих бомбардировок, сербская армия была ослаблена – и ее атаковали объединившиеся хорваты и мусульмане. Территория Республики Сербской сильно уменьшилась…

В американском Дейтоне был подписан договор, по которому Босния формально оставалась одной страной, но разделенной на две части, Федерацию и Республику Сербскую – то есть, современной Боснией, не излечившейся от ненависти, застрявшей между войной и поддерживаемым иностранными войсками миром

* * *


Босния и Герцеговина, август 2007.

Босанско Грахово - Priluka - Glamoč.

а теперь, извините, чуть менее глобально: вот, летом 2007-го года, мы, в обществе двух французских раздолбаев, едем по западной Боснии, в сторону Сараева. Мимо гор, каменистой степи и сожженных крестьянских домов - в сторону, откуда приехали 2 недели назад…

только теперь мы не в кузове грузовика, а в удобном микроавтобусе, сидим, опершись ногами о приборную доску, и разговариваем. «Приятно все же после долгого перерыва говорить по-французски!», думаю я. «Да и автостоп иногда все-таки… того… надоедает…»

на окраине Ливно, мы поворачиваем на север, где горы. В настоящую Боснию…

... и автобус сразу затрясся на колдобинах: дорога сузилась и начала петлять, резкими зигзагами, в горы, мимо все более опасных пропастей…

въехав на последний перевал, мы неожиданно оказываемся на совершенно ровном плато, просторном, безлюдном, с поднимающимися то тут то там клубами дыма. «Putain, cest fort ça! Давай сфоткаем?»

* * *

а за городком Гламоч, высоко в горах, машина вдруг глохнет, и уже не заводится. Покопавшись в двигателе, Жан-Батист захлопывает капот и говорит, что ничего в машинах не понимает. «Знаешь, я тоже!», радостно уверяю его я, и иду махать проезжающим…



… старый автобус - открывающаяся с лязгающим страданием дверь – я суюсь внутрь: «Извините, а среди вас механика нету?» – но, присмотревшись к пассажирам в промасленных спецовках, понимаю, что механики тут, пожалуй – все…

и вот, обступив наш автобус, «механики» дружно его чинит – то есть, лезут в мотор, для убедительности громко, как глухому, выкрикивают мне хорватские названия автомобильных железяк (которые я не знаю и по-русски, и потому совсем тупею), потом где-то ковыряются – и, чудесным образом, мотор заводится. Но – ima, ima probleme – нам советуют вернуться в Гламоч, где чей-то кум, pravi mehaničar, сделает все в наилучшем виде…

один из «механиков» садится за руль к нам, и мы катимся назад… По дороге «механик» рассказывает, что они из Хорватии, бригада, и ремонтируют тут в Боснии дорогу.

… завернув в дворик под малозаметной вывеской autopraonica мы находим кума, отлично проводящего время в компании подростка сына и толстой тетки (все оснащены бутылками пива) – который, выслушав нас, царственным жестом отправляет разбираться сына. Свесившись в недра мерседеса, сын долго в нем копается - а хорватская бригада, стоя вокруг, заинтересованно помогает советами, попутно нахваливая мерседес и его nemački kvalitet, немецкое качество.

в конце концов, из мотора вынимается большая гайка, долго изучается, объявляется увечной – и ставится на место. Запасной такой нету, и достать ее можно только в большом городе. Машина заведена, ехать можно, останавливаться – нет.

благодарно попрощавшись с механиками, которые, кстати, денег с нас не берут - мы выезжаем из Гламоча и снова поднимаемся в горы… Где мотор чихает и умолкает опять.

только теперь все хуже. Мы стоим на узком изгибе серпантина, выезжающим из-за скалы нас не видно, обочина очень узка и прямо за ней обрыв. Панически быстро, мы пытаемся оттолкать автобус поближе к обочине – машина стоит как вкопанная – после десяти минут пыхтения и возгласов Putain!!! (и русских соответствий) выясняется, что Жан-Батист забыл снять машину с ручника…

… общими усилиями автобус откачан на обочину, но нос его сильно высовывается на проезжую часть, что заставляет проезжающие машины нервно гудеть – из окон нам кричат грубое. Потихоньку темнеет…

в конце концов Жан-Батист дозванивается до страховой компании – где ему обещают выслать эвакуатор, по страховке - бесплатно. В страховку входит даже ночевка в отеле – но только на двоих. «Может, заночуете тут, а мы за вами потом вернемся?». Я с сомнением смотрю на обрыв – потом на отвесную скалу с другой стороны дороги, и говорю: «Неее… Давай поехали, а там видно будет!»

Проходит два часа. Манон кипятит воду на примусе, мы завариваем чай и садимся, расстелив коврики, над обрывом. Тихо. В сгустившейся темноте зыбко помигивают пятнышки света, далеко внизу, где разгораются окна редких домов: очень красиво.

* * *

Но наблюдать эту красоту нам скоро надоедает (да и темно совсем становится) – и, когда наконец из-за поворота показывается грузовик с прицепом и подъемником, мы радостно вскакиваем ему навстречу.



из грузовика вылезает мужчина лет сорока пяти, освещает фонариком номер, и начинает выкрикивать на ломаном немецком:

«Гутен абенд! Битте шон – ире ваген… ком, ком! … ма jебига немачки, како се каже … хох!» - платформа с лязгом опускается вниз.

Раскачав автобус, мы закатываем его на платформу – в грузовике что-то урчит, и она поднимается. Я сажусь в кабину, остальные лезут в автобус, и - поехали.

«Jа сам Драган… Драго»

. . .

«Нисмо ми Срби баш криви, како су у свиjету причаjу!1», покосившись на меня и протянув пачку сигарет, говорит водитель. Я тоже, исподтишка, рассматриваю его лицо – чуть одутловатое, темно-землистое в тусклом свете приборной доски, усталое, с крупным шрамом, рассекшим бровь… Ничего, неплохое лицо.



«А, это? Это осколком, в войну задело. После целый год этим глазом не видел, три операции в Белграде сделали, сейчас вроде восстановилось. Только головные боли мучают, когда сплю мало… А что я могу? – работать надо. По десять-двенадцать часов в день иногда за рулем, жить же надо – сейчас не то, что в старой Югославии…»

кажется, он из тех, кто рассказывает сам…

. . .

«А в войну минером я был… Вот сейчас вроде все разминируют… А я то знаю, что разминировать Боснию – это еще сто лет надо. Карты минных полей же не делали, все по-быстрому – я знаю, где мы ставили, хорваты свои знают, мусульмане свои – это разве только если всех минеров собрать, чтоб показали, да где их соберешь сейчас…



Вот чего я тебя спросить хочу – почему во всем только нас обвиняют? Ведь как было: когда все началось – за хорватов сразу немцы вступились, да весь мир считай; за мусульман – арабы; а за нас – никого, надеялись на Россию, да России было не до нас. Теперь говорят - пришли сербы, начали в Боснии войну – а откуда пришли-то? Ведь мы тут всегда жили! Уж по любому дольше чем мусульмане, которые и есть сербы, предавшие свою веру… А мы что можем? Мы – маленький народ, понимаешь? Как нам против всего мира…»

грузовик ползет медленно, по горным дорогам… Я пытаюсь вглядываться в окно – но в темноте ничего не видно, ни огонька, ни деревушки – иногда какие-то смутные развалины – или показалось? Похоже, эти горы пусты … Или очищены от населявших их людей.

мы едем уже долго. По карте, расстеленной у меня на коленях, следует, что скоро мы въедем в республику Сербскую, и я всматриваюсь, пытаясь не пропустить таблички, заметить перемену – но горы темны и одинаковы – только иногда мелькает выхваченный фарами каменный бок скалы…

Драго курит сигарету за сигаретой, всякий раз протягивая пачку и мне. Лицо его еле заметно подергивается. Я пытаюсь расспрашивать о безобидном, но он снова возвращается к войне, и я думаю, ладно, похоже, будет о войне.

«У нас знаешь – ведь эта война не сейчас началась. При турках друг друга резали, во Вторую Мировую усташи нас убивали – такую тьму народа перебили, ох – теперь эта война… И вот сейчас, наконец, есть у нас Республика Сербская, и ее отнять хотят. Ведь понятно же – за сто, двести лет – ну не могут три наших народа жить вместе, ничего хорошего не получается, все время одно и то же – так нет, американцы хотят опять Боснию вместе собрать. Оставили бы нас в покое – ведь, все, уже разделились! Этнически все расчищено - мы – тут, хорваты – там, мусульмане – с той стороны, теперь бы уже пожить спокойно – да не дают! Хотят нашу, сербскую полицию отобрать – а если опять начнется, кто нас защищать станет – эта, мусульманская полиция, что ли?»

и все-таки я пропустил границу – через несколько часов езды по безлюдным темным горам появляется табличка уже по-сербски, кириллицей – потом тусклые огни, едва освещающие темные силуэты домов – и даже что-то вроде неоновой вывески. Драго все рассказывает про войну – про убийства – про последнее хорватское наступление – потом про Косово – я от усталости и монотонности его голоса начинаю засыпать – и, честно говоря, сколько я уже слышал таких историй, отличающихся только слагаемыми, плюс на минус, минус на плюс – с одним содержанием – и в конце концов меня начинает физически мутить, то ли от количества выкуренных сигарет, то ли от того, что войны становится слишком много – особенно после рассказа о Сребренице, где

«… мусульмане вырезали девять тысяч наших, целиком сербские деревни, вместе с женщинами и детьми, а наши, когда взяли Серебреницу – сначала женщин, детей, стариков отпустили сквозь гуманитарный коридор, а потом только расстреляли мужчин, и всего шесть тысяч… »

«Знаешь, давай о другом. Расскажи о себе – семья у тебя есть?»

«Нет семьи, один я… До войны была подруга, мы уже жениться собрались… Но – мусульманка. Как все началось, ушла со своими… Потом, когда стихло, она ко мне приехала, попробовали мы вместе пожить – но не получилось. Знаешь, я после войны этой, после ранения, нервный очень стал… Тяжело со мной. Не смогли…»

«И что – так ты ее больше не видишь?»

«Видеть не вижу, а – все про нее знаю. Их деревня в двадцати километрах от нашего Мрконич-града. И знаешь – вроде бы и не ходим друг к другу – а все равно все про всех знают. То один, то другой заходит, говорит – а твоя-то то-то и то-то…»

«Ну, может, время пройдет – и наладится», неубедительно говорю я.

«Нет уже, думаю… Совсем я какой-то… ненормальный из-за этой войны стал…»

дорога выворачивает на широкое шоссе – вспыхивает электрическим светом заправка Jугопетрол – облицованные белым пластиком стены завода – дома – выложенный на горном склоне свети Сава2, с обрамленным электрическими лампочками крестом в руках …

* * *

Мркоњич-град.

чтобы показать город, Драго проезжает центром – «Главная площадь» - выложенная светлой плиткой пешеходка с каменным крестом посереди – «Вот тут ничего после войны не было, одни развалины» - квартал с торговым центром и кафешками – а, показав на советского вида стеклянное здание:

«Ваш отель. Только, он в это время закрыт, наверное» - и, помолчав: «А хотите ко мне? Если вы не против. Я один живу, у меня места много. А завтра с утра отвезу вас в аутопраоницу».

«Спасибо. Ты нас очень выручишь».

… выехав из центра, через пять минут мы уже на окраине этого маленького (как и везде здесь) города – и останавливаемся у одной из аккуратных пятиэтажек.

«Сейчас, подождите, я за сигаретами и поесть чего-нибудь возьму», Драго идет к освещенному окну ночного магазинчика – жестом отказавшись от моей попытки пойти с ним…

забравшись на платформу, я открываю дверцу автобуса, бужу остальных и вкратце объясняю что к чему – «Но ведь это, наверное, неудобно?», немного испуганно спрашивает Манон.

«Удобно-удобно», говорю я.

. . .

Mais… c’est pas vrai!!! Casser la bagnole, s'éterniser sur la route – et, enfin, être héberger chez le depannagiste!!! Tout à fait impossible en France!3



Жан-Батист очень удивлен. А я не особо (к тому все явно шло), но доволен (горячий душ после двух недель в горах!!!) и даже, кажется, хвастаюсь перед французами славянским гостеприимством.

чистая такая, пустоватая квартира… Большой телевизор, диван и стеклянный стол посреди кухни-гостиной. Непривычная в городской квартире, дровяная печка в углу.

мы сидим за столом, на котором остатки курицы и бутыль ракии, и щелкаем каналами телика… Драго, посидев с нами полчаса, начал все чаще потирать шрам и, сославшись на усталость, ушел спать.

по телевизору мужчины в кожаных куртках со зверским выражением лиц обсуждают преступные планы и изредка стреляют или тычут друг в друга ножами – в одних и тех же низкобюджетных декорациях – иногда прерываясь на рекламу, новости, прогноз погоды. Когда любопытство удовлетворено и становится совсем противно, я нажимаю на кнопку пульта и телевизор, вспыхнув белым молоком, гаснет.

завтра рано вставать.

* * *


Хаjде, пробудите се! Закасниħемо!4»

Мы сонно бредем на кухню, где Драган уже варит в маленькой джезве кафу – и предлагает нам по утренней стопке ракии – французы в ужасе (maisa huit heure de matin!!!) – и для меня это тоже рановато.

просидев утро в ожидании мастера, в кафешке около автомастерской – и выяснив, что нужную деталь везут из Баня Луки, мы уходим в город.

Мрконич-град оказывается неожиданно приятным местом – после Босанского Грахова, я ожидал от сербской Боснии разрухи – но никаких следов безнадежности, живой, маленький городок, уютно устроившийся между зеленых холмов – облицованная белым камнем площадь в центре и много маленьких домиков с штабелями узловатых южных дров вдоль стен…

через пару часов деталь была привезена и машина, наконец, починена.

* * *


Мркоњич-град – Jезеро.

У длинного, поросшего зеленой ряской озера, за деревней с озерным названием Jезеро Республика Сербская заканчивается свежей постройки церковью с военным памятником – дальше начинается Федерация и город Яйце… А мы ищем ночлег.

покатавшись вдоль берега на мусульманской стороне, где то заболочено, то слишком заселено, мы возвращаемся назад к сербам, съезжаем с дороги и едем по сдавленной белыми известковыми утесами грунтовке, мимо деревни - явно мусульманской, со старой мечетью – как-то уцелевшей в этнических чистках.

останавливаемся мы уже в темноте прямо на обочине, устав искать подходящий съезд, французы собираются спать в машине - а я схожу с дороги, осторожно, испуганный какими-то непонятными знаками вдоль дороги – может, мины? – здесь, в местах приграничных боев вполне могло быть заминировано – но потом соображаю, что на поле с кукурузой мин уже точно нет – и нахожу удобное место на берегу речушки, под яблоней – отношу туда наши спальники…

Жан-Батист и Манон уже готовят ужин, расстелив на обочине одеяло, мы зажигаем свечи – все это со стороны имеет необычайно цыганский вид, и проезжающие пару раз машины удивленно притормаживают, разглядеть - потом какой-то велосипедист начинает ездить туда-обратно, и всякий раз опасно, рискуя падением, выворачивает шею – в конце концов я говорю: «Добро вече» – но он испуганно жмет на педали и больше не появляется…

. . .


свечи уже оплывают, и очень тихо – шум с далекой дороги сюда не доносится, только сонное потявкивание собак из деревни. Мы сворачиваем одеяло и поднимаемся.

Bon nuit”.

. . .

Да, кстати: Жан-Батист. После двух дней общения был признан вполне вменяемым типом. Родом он был из деревни, из семьи уехавших после 68-го года в провинцию парижан, чуть диковат – и мы сразу сошлись на нелюбви к скоплениям народа и городам вообще; хорошо знал деревья, умел плотничать – любил и умел (что удивительно для западноевропейца) жить в лесу… Я несколько раз подсмеивался над его серьезностью, плохо вяжущейся с двадцатью двумя годами, и однажды он сказал: «Знаешь, я и сам думал об этом, может, мне и не хватает легкости, но одна бывшая подруга сказала как-то, что я - un jeune vieux, молодой старик – такие слишком серьезны в юности, но зато потом остаются молодыми долго» - вспомнив собственную книжную, тихую юность и то, что за ней последовало, я понял, о чем это…



с Манон было трудней. Уже на второй день стало понятно, что мы ее стесняем – наверное, поездка на Балканы была задумана как романтическое путешествие вдвоем. Внешне это не проявлялось почти никак, но, уловив мелькнувшую пару раз на ее лице досаду, я подумал: да, доедем вместе до Сараева, а там неплохо бы и разойтись. В Тулузе она изучала то ли искусствоведение, то ли филологию, и была явно позаковыристей (т.е., как чаще всего бывает в таких случаях, нервозней) Жан-Батиста. Но совсем не избалованной, подумал я, наблюдая на следующий день как быстро и умело она собирает дрова, разводит огонь…

* * *


Federacija Bosne i Herzegovine. Srednjobosanski kanton. Općina Jajce.

На бывшей границе стоит покосившийся деревянный сарай с надписью CD-DVD. В веселом удивлении, мы притормаживаем сфоткать, но сидящий возле продавец при виде камеры вскакивает и бежит к нам, крича: Zabranjeno!” – Фотографировать нельзя. Видать, важный стратегический объект…

Яйце, первый мусульманский город на нашем пути – где, действительно, было несколько женщин в глухих платках (пьющих под навесом кафе кока-колу), и хитро закрученная арабская вязь на стене маленькой домашней закусочной, где нас сразу предупредили, что, вот, алкоголя не держим – и вообще, говорим не на сербскохорватском, а боснийском…

а в остальном совершенно европейский городок, только очень раздолбанный - где церквей и мечетей поровну - и мы, мимо шпилей, развалин и чьих то заборов лезем по ступенькам в гору, где крепость...

жарко вот, только…

* * *


JajceGornji Vakuf - Prozor.

целый день, мимо очень красивых гор - и очень бедных деревень

– иногда утыканных мечетями, иногда – церквями; иногда - разрушенными мечетями, иногда - сожженными церквями –

где-то на рекламном щите поднимал руки в мусульманской молитве осанистый дядя в тюрбане («Дни бошняцкой культуры в Сараеве»)

в следующей деревне реалистично выполненный католический Иисус в терновом венце спрашивал «За что вы меня так ненавидите?» - а на деревенской околице самодельная табличка ехидно предлагала свиней, оптом -

мимо проносились кладбища с крестами разных очертаний, надписанными то латиницей, то кириллицей – или уставленные мшистыми каменными столбиками, с арабскими закорючками на самых древних –

а люди везде выглядели одинаково.

* * *


ProzorRamsko jezero.

Рамское озеро – сверкающее в закатном солнце, пока мы спускаемся к нему с перевала, с кляксами темно-зеленых островов… Но, ближе, оно оказывается слишком обжитым – на противоположном берегу вроде бы дико и лес, но попробуй-ка туда попади, на тот берег, дороги не видно

«Эй, отец!», кричу я приоткрыв дверцу загорелому седому человеку в белой рубашке. «Как на тот берег выехать, переночевать?»

«Эээ… А откуда ты?»

«Они – французы. Мы – русские»

«Русские! Так нас же с вами вместе двести миллионов!!! А ну погоди-ка…»

(«Серб, что ли?», думаю я, покосившись на явно мусульманскую деревню, с мечетью. «Про двести миллионов это ж сербы обычно…»)

и он заходит в гараж, заводит машину, и едет с нами, показывать дорогу – долго, сначала по асфальту, потом малозаметным проселком, круто вниз –

«Все, дальше не могу, машина не проедет – а вам еще минут пятнадцать вниз…»

мы останавливаемся попрощаться…

«Hvala ti puno, спасибо – тебя как зовут-то?»

MujoMusliman

Drago mi je…”, спешу сказать я, чтобы замять странную неловкость, прозвучавшую в этом «мусульманин» - хочется даже сказать: я ж не об этом спрашивал, но будет еще глупее – в общем, пожав ему руку и как-то неловко похлопав по плечу, я прощаюсь…

. . .


вниз мы скатились быстро, хотя и с временами подкатывающим ужасом – торчащие посреди камни тропы несколько раз шкрябают по дну – зато там, внизу, подходяще: высокий, совершенно безлюдный берег, с просторным видом на озеро -

с дровами было так себе, но по пути мы удачно догадались забросить в автобус несколько длинных коряг – на сегодня хватит

на ночной костер на самом краю обрыва, сыплющий на ветру искрами вниз, к озеру…

. . .


место оказывается настолько удачным, что мы решаем остаться еще на полдня, постираться в озере, искупаться, и вообще отдохнуть…

похоже, наш путь в Сараево затягивается, лениво думаю я, развалясь в исчезающей к полудню тени автобуса. Ну, и отличненько.

. . . на обратном пути, мы заворачиваем в деревню, попрощаться и купить поесть – Муйо нет, но за прилавком его магазина стоит жена. Услышав, как Манон пытается по-английски спросить шиповникового чая, она зовет сына, подростка лет пятнадцати, неплохо говорящего на английском – оказывается, всю войну семья провела беженцами в Мюнхене, и школу он заканчивал там – а потом, скопив денег, они вернулись в свое село, купили магазин…

попрощавшись, мы отъезжаем метров на триста в сторону, но сквозь шум мотора слышим голос муэдзина, с деревенской мечети – Жан-Батист останавливается и глушит мотор…

… гораздо красивей, чем в Турции, может, из-за славянского произношения арабских слов…

за спиной у нас старое мусульманское кладбище, впереди деревня, озеро, и далеко разносящиеся по нему звуки пения…

* * *

Ramsko jezero – Prozor – Jablanica

… и снова теснящие узкую дорогу горы, и быстрые реки, и лесные пожары…

приятно, конечно, ехать на своей машине, но все-таки… Босния оставалась за окном, а в голове у меня была Франция.

… За Ябланицей, найдя на карте походящее озерцо, мы поворачиваем на юг - и долго поднимаемся в горы, мимо деревень, отмеченных следами сильных боев, уже непонятно кого и с кем – изрешеченного здания санатория, с бетонной чашей с обвалившимся краем на крыше; пластиковых лент с надписью «Мины» вдоль дороги; а на перевале стояла на возвышении пушка, обернутая в сторону, откуда мы приехали…

озерцо, выглядевшее на карте таким заброшенным, оказалось безнадежно испорчено кемпингами и турбазами, и мы едем дальше, вдоль впадающей в него реки,

сворачиваем с дороги на окраине деревни, и спрашиваем пастуха, гонящего коровье стадо домой: «Нельзя ли тут у вас переночевать?» - пастух, подозрительно царапнув нас глазами и помедлив, все же бурчит: «Нуууу, можно» - и мы, переваливаясь по каменистому полю, заезжаем в растущий над речной отмелью сливовый сад, где утром будет тенисто и солнце не разбудит… Это место, несмотря на близость деревни и проходящих иногда берегом удивленных нами рыбаков, оказалось самым красивым нашим ночлегом.

немного подуставшие от разговоров за день, мы с Юлей оставляем французов в саду и отходим посидеть на берегу...

зеленый луг и полоса белой гальки вдоль реки… нежный абрис невысоких зеленых гор на горизонте… увертливая быстрая речка… - и чувство странности и нездешности. Это могла бы быть Патагония какая-нибудь… красивое вранье, на самом деле о Патагонии я не знаю ничего, кроме звучного имени La Terra del Fuego..

убаюканные журчащей водой, мы сидим у реки, пока не начинает совсем уже темнеть – а потом поднимаемся в сад, где уже горят свечи вокруг расстеленного на земле одеяла, и откупорена бутылка черногорского вина…

и мы, короче, еще пару часов режемся в карты.

* * *

Sarajevo.

Очень странно - опять в большом городе. Приободрившийся городским асфальтом мерседес катит по широкому проспекту ровно и быстро, изредка застревая на светофорах…

первые спальные кварталы Сараева - которые я видел восемь лет назад почерневшими, разбитыми и нежилыми. Теперь это обычные новостройки совершенно московского вида, но утыканные новыми мечетями, некоторые из которых громадны, бетонны и похожи на стамбульские, поражающие путешественника, въезжающего в нынешний Константинополь ночью, размерами и синеватой неоновой подсветкой … Кажется, Сараево изменилось.

горы спускаются к городу косыми отрогами, почти касаясь новостроек. Вдоль дороги рекламные щиты и трамвайные провода и автобусные остановки и все остальное прочее, потихоньку приучающее к городу. Ближе к центру дома сереют, стареют, появляются черепичные крыши…

мы заворачиваем согласно указателю к вокзалу, длинному, серо-бетонному…

ну, все. Вытащив рюкзаки, мы неуверенно топчемся около машины.

Bon, allorsBon voyage!”

обменявшись по-быстрому адресами – сколько их уже у меня, таких адресов, бесполезных - ведь че писать-то? в общем, прощаемся – и, оттащив в камеру хранения рюкзаки, выходим из здания вокзала…

* * *

Сараево – столица Боснии и Герцеговины, населением в 400 тыщ, когда-то называлось Врхбосна, потом, при турках - Босна-сарай, и теперь вот – Сараево… Очень долго город был оттоманским центром Боснии, и оттого, в самой старой части, напоминает турецкие города. С конца 19 века до 1918 года – принадлежал Австро-Венгрии…

во времена Югославии город стал столицей Боснии и пропагандистским примером торжества югославской национальной политики. Особенно бурно Сараево развивалось в восьмидесятых, став местом проведения Олимпиады 1984. В это время там были построены те самые небоскребы Олимпийской деревни, которые сильно пострадали потом во время сербской осады.

в Сараеве началась и боснийская война девяностых – с обстрела мусульманами сербской свадьбы в Старом городе, во время которого был убит отец жениха. В следующие дни сараевские сербы вышли на баррикады. Их поддержала Югославская Народная Армия.

сербская осада Сараева длилась почти четыре года. Центр города постоянно обстреливался с вершин окружающих гор, идеальных огневых точек. За время осады население города сократилось на 36%.

после Дейтонского мира Сараево оказалось фактически разделенным между Республикой Сербской и Федерацией. Сербская часть называется Сербское, или Восточное Сараево, и включает в себя часть окраины и горные, вознесенные над городом пригороды.

как-то вот так.

* * *


трамвай из советского детства, покачиваясь, обегает круговой разворот на привокзальной площади, и, звякнув, катит к центру – ну, а мы решаем пройтись пешком

и попадаем в старый, неиспорченный еще евроремонтом, Краков девяностых. Улица медленно поднимается в гору мимо старых, грязно-бурых, с красноватыми подтеками домов, потемневших парадных… Залитые потрескавшимся асфальтом проплешины булыжных мостовых, черепица и ржавая жесть…

проспект с набережной, которую вскоре заслоняют массивные имперские дворцы, напомнившие съежившуюся и обветшавшую Вену… Только такую странную, с белыми столбиками мусульманских надгробий, беспорядочно торчащими прямо в небольшом сквере, около пузатой мечети…

… пешеходка, с шатрами уличных кафе на площади перед католическим собором, резко обрывается

одноэтажной Башчаршией, совершенно турецким, ремесленным и торговым кварталом, превращенным в приманку для туристов – скопление сувенирных лавок, низкие черепичные крыши и мечети с тенистыми садами; узкие кривые людные улочки; торговля: турецкая чеканка, джезвы, кувшины, и популярные среди иностранцев ручки из автоматных гильз; майки с надписями: “Don’’t panic, I am Islamic!”, “Iosip Broz prav bio skroz!5” и совсем уже скудоумное: “Pravi bosanac6”; шарфы цветов боснийского флага для футбольно нездоровых…

но все же… что-то осталось и от старого захолустного города Османской империи. Старик, сидящий на стуле у ограды мечети, свесив руки, неподвижно… И узорчатая беседка за этой оградой, у развалин каменного колодца... Приземистые купола хамамов (турецких бань), оттоманская вязь лепнины и завитушки литых решеток…

а вот женщин в глухих хитабах, каких в самой Турции можно встретить крайне редко, я поначалу принял за ряженых для привлечения туристов7. Среди совершенно по-европейски одетых девушек, ходячие черные балахоны выглядели странно.

но скоро все объяснилось – «Днями боснийско-мусульманской культуры», заканчивавшимися в тот день в Сараеве. На одной из площадей Башчаршии была сколочена сцена, возле которой толпилось много по старинке одетых людей – а бородатый учитель готовил к выступлению хор мальчишек, в красных турецких фесках, из под которых выбивались русые волосы…

запах жареного мяса и кофе из ближайшей закусочной… тягучая восточная музыка из дверей магазинчика… крик муэдзина.

взрыкивание мопедов и удалой американский рэп из кафе с никелированными столиками…

перейдя улицу, мы вышли из Башчаршии – и сразу стало тихо.

. . .


ночевать, кстати, нам было совершенно негде. Сколько я ни вглядывался в прохожих – гостеприимный сараевчанин, с домом недалеко от центра, с садом и еще двумя большими деревьями, пожалуйста, чтобы удобно повесить гамак, спасибо! – все никак не появлялся. Так что скоро, когда возбуждение новизны улеглось, мы слегка так призадумались…

. . .


Hey, Micha!” – я удивленно оглядываюсь – и вижу Манон, бегущую к нам с той стороны площади…

за столиком уличного кафе сидят Жан-Батист и бородатый грек в обильных дредах с проседью, сильно пьяный – с ними местный житель, молодой, знающий по-английски, и довольно хитрого вида. С пьяным возбуждением поздоровавшись с нами («Димитриос!»), грек принимается рассказывать (в который раз, судя по усталости на лицах окружающих) о том, что он ждет прилета своей girlfriend8, она из Индии и sooo sweet9, и показывает ксероксную книжку стихов, написанных им в предыдущее посещение Сараева, во время войны, во имя мира и right under the Serbian grenades10. Не понимающий английского Жан-Батист сидит и с умным видом отхлебывает из пивного бокала.

«Давайте же выпьем за мир и международную дружбу! Теперь у нас тут Россия… Босния… Греция… Франция… и, хм… (покосившись на Манон) – Марокко, right? (Манон недовольно кривится, но не возражает). Еще одно пиво.

услышав о наших сложностях, местный житель, мгновенно оживившись, зовет нас к приятелю, «недорого, всего двадцать евро с человека» и готов немедля проследовать с нами на вокзал за рюкзаками и проводить до самого места, поскольку для друзей он готов на все. А Жан-Батист, исподтишка глянув на Манон, предлагает переночевать в автобусе…

* * *

кровать в кузове оказалась слишком узкой для четверых, и я ложусь на переднее сиденье…



… резкие тени скачут по крыше кабины, белым взрывчиком вспыхивают и скользят по стеклу проезжающие фары – я снова просыпаюсь, а, черт - едва успев задремать, неудобно уперев в рулевое колесо колени, которые ужасно хочется выпрямить: отвратительное ущемление свободы… А еще мне часто мерещится какая-то дурацкая полиция – одетые в гестаповские белые перчатки руки, светящие фонариком в лицо сквозь лобовое стекло – тьфу, пропасть – и, вскинувшись панически, больно стукнувшись коленкой о руль, я снова опускаюсь на сиденье и погружаюсь в полусон, зная уже, что нормально выспаться не получится…

утром мы просыпаемся – и дружно решаем в городе больше не ночевать.

. . .

на утренний кофе мы заходим в кафешку напротив, под названием Rotonda – верней, нас туда зазывает хозяин, молодой, по имени Эмир – вроде бы довольно бескорыстно, из любопытства и желания поболтать – по крайней мере без намеков, чтоб заказывали побольше – и много рассказывает вначале на английском, а потом, утомившись, на сербско-хорватском, ой, простите, боснийском – о сербской осаде, во время которой он был еще совсем пацаном, но запомнил – и голод, и обстрелы, и очереди у городских фонтанов за водой – и туннель, через который в город доставляли с контролируемого UNPROFOR-ом аэродрома гуманитарную помощь – и показывает на висящей на стене карте – «вон тут были наши – вон тут сербы – вон тут наши опять» - довольно спокойно, без страстности, как рассказывают об удивительно надолго задержавшейся плохой погоде – (и эта непогруженность делает услышанное гораздо убедительней)



«А мы вот в школе собирали подарки и одежду для сараевских детей», вспоминает вдруг Манон.

немного замешкавшись, Эмир улыбается и говорит: “Well, thank you!

В-общем, мы застреваем надолго… От войны Эмир переходит, с гораздо большим интересом, к музыке – и ставит какой-то французский транс, бурчащий из встроенных в потолок динамиков – «А это вы знаете?» - «Не-а»

договорившись встретиться с французами вечером в Ротонде, мы с Юлей уходим в город…

* * *

На этот раз, мы проходим Башчаршию побыстрей, и идем дальше, и понимаемся, сразу опустевшими и обветшавшими улицами, в гору над городом… На полпути улицы обрываются огромным кладбищем, ровными рядами одинаковых, белого камня надгробных столбиков, на всех даты 1992-1995, и надписи по-арабски и латиницей – шахид…



… на вершине, мы сидим на траве, и слушаем, как крики муэдзинов сливаются с колокольным звоном церквей…

почему-то от высоты и резкой очерченности пространства (горы, город, шпили, минареты, белые пятна кладбищ) меня начинает клонить в сон, и я даже засыпаю ненадолго, улегшись на траву, пытаясь добрать упущенное ночью – но присевшая неподалеку парочка, громко бубнящая по-голландски, скоро меня будит, и мы спускаемся вниз – проходим Башчаршию – и опять наверх, по другую сторону,

круто поднимающимися улицами старого Сараева (снова Австро-Венгрия), где:

католический колледж девятнадцатого века с классическим фасадом – взъерошенный булыжник мостовых – дородные доходные дома (теперь Питер, но сбежавший из болот в балканские горы) – стены с рассыпанными пригоршнями пулевых выбоин, развалины - пустующие раны в сплошной стене домов - заполненные сколоченными наспех хибарами цыганского вида…

новой постройки мечети с огороженными садами, с родниками, текущими из вмурованных в их стены труб, перед входом похоронные obaveštenja, такие же, как и везде, но отпечатанные зеленым текстом и с полумесяцем – или с югославской красной звездочкой – наверное, для неверующих, или затруднившихся с выбором (интересно, где-то они сейчас? в загробной небесной Югославии?)…

проходя мимо старых облезлых ворот, показавшихся живописными, я прислоняюсь к стене напротив и навожу камеру – в доме открывается окно из которого с удивлением смотрит пузатый мужчина в майке – я машу рукой успокаивающе: «Сфоткать хочу, ворота!» - «А зачем тебе?» - «Ну, красивые» - мужчина усмехается и говорит через плечо невидимой жене: “Lijepo? E, Jasmina, evo ti budala - dođi da vidi!” (Поди посмотри, вот ведь придурок!») – ( а на фото, потом, ничего особенного – ну, ворота как ворота…)

вверх, еще выше, где дома заметно мельчают, и город потихоньку становится похож на село, и даже спокойствие уже такое, негородское -

потом, опомнившись (темнеет!) быстро вниз, успевая, все же, заметить мусульманское кладбище за покосившейся стеной, ряды каменных белых надгробий (те, что увенчаны чалмой или феской – это паша или еще какой важный эфенди – вспоминаю я из Турции), или на дом в окнах-иллюминаторах с причудливо отслоившейся штукатуркой…

мимо разгорающейся огнями Башчаршии…

по вечернему уже, залитому электрическими огнями проспекту, рельсы, витрины, трамваи и вечерние, другой походки и настроения, прохожие…

пара чашечек кофе в «Ротонде» -

и, уже на машине – сквозь новостройки сербского, Восточного Сараева – дальше, город кончается – вверх, в горы – пока город внизу не превращается в разбросанное покрывало, сотканное из мигающих электрических огней – останавливаемся на повороте посмотреть – и находим у дороги ровную площадку, над городом – похоже, это тут стояли сербские орудия, обстреливавшие город в течение нескольких лет…

и дальше, выше, город совсем скрывается – и вот, наконец, лесная шелестящая чернота за окном, мы сворачиваем на едва заметную грунтовую дорожку и, выехав на поляну, останавливаемся – Жан-Батист глушит мотор –

влажный, сосновый, горный лес – тишина – я пристраиваю коврик между двух сосен, в удобной впадине, засовываю ноги в полурасстегнутый спальник, закуриваю сигарету, и, чувствуя спиною травяную упругость земли, смотрю на небо: звезды, прохлада, сон.

* * *

Следующий день в Сараеве добавил мало – ненароком, мы посетили все те места, о которых пишут путеводители, и почувствовали уже, что нам его хватит – но в этом городе хотелось бы пожить, неделю-другую, попав в один из местных домов, оказавшись по настоящему внутри – но перегородка так никуда и не исчезла.



под вечер, снова углубившись в сербские горы, мы ночуем в лесу – а утром, поднимаемся рано - осторожно, чтоб не разбудить спящих, собираем рюкзаки - и выходим на пустую горную дорогу:

утреннее солнце, усыпанная щебнем обочина – лязгая железяками в кузове проезжают жигули: трое мужчин, привязанные на крыше удочки – полчаса тишины – на поляне ниже видно как из автобуса вылезает и потягивается утренний взлохмаченный Жан-Батист… Может… эта… un petit cafe de matin11? (очень соблазнительно) – Не, нафиг, ехать надо…

наконец – большая светлая машина с сараевскими номерами, и водитель помогает засунуть рюкзаки и кивает на заднее сиденье, говоря на турецкий манер: вuyurun!

знакомой дорогой, по нависшим над Сараевым артиллерийским горам (водитель ругает сербов), полчаса пешком вниз от неудачного поворота, сербская Лукавица (водитель ругает мусульман) – кириллица и сельская тишина и хрен вам а не автостоп, но потом, на удивление, машина с номерами EUFOR, и круглощекий, благодушный немец-офицер, и мы едем-едем-едем

- далеко, аж до Черногории.

* * *


  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница