Святые и мученики на пороге третьего тысячелетия



страница2/3
Дата31.10.2016
Размер0.53 Mb.
1   2   3

Пастырская любовь и жертвование жизни.

Эта любовь Юзефа в подражание Христу и привязанность к Дону Боско, как к отцу, заставляли его выражать духовное усилие со спокойной готовностью к апостольским заботам. Уже упоминалось, что он участвовал в анимации молодежи, а также в деятельности оратория в недолгий период своего священства. С течением времени возрастала доброта его обращения с молодежью.

Интересно свидетельство одного священника, дона Франтишека Барана, из Пшемысльской епархии: “Впервые я встретился с доном Юзефом Ковальским в июне 1938 года. Сейчас я не помню точную дату, когда произошло это радостное событие. Я учился во втором классе начальной школы и возвращался из школы домой. Возвращался и дон Юзеф пешком после святой мессы из приходской церкви, которая находилась за четыре километра от его дома. Он доброжелательно побеседовал со мной, спросил, как меня зовут, потом дал мне несколько фотографий его первой мессы, ласково обнял меня и сказал, что и тоже стану священником. Сейчас я не помню, что именно он сказал тогда”39.

Концентрационный лагерь стал для дона Ковальского местом “пастырской работы”. Страдания он приобщил к заботам о своих товарищах, особенно стараясь вернуть им надежду и поддержать их веру. “Начальники из СК, читаем мы в свидетельских показаниях, зная, что Ковальский был священником, мучили его на каждом шагу, при каждом удобном случае избивали, гоняли на самые тяжелые работы”40.

Однако он отнюдь не забывал помогать своим товарищам, предлагая им, насколько мог, священническое служение: “Несмотря на строжайший запрет, он отпускал грехи умирающим. Ободрял павших духом, духовно поддерживал несчастных, ожидавших смертного приговора, тайно приносил причастие, и даже организовывал святую мессу в бараках, руководил молитвой и помогал нуждающимся”41. “В этом лагере смерти где, по выражению тюремщиков, не было Бога, дону Ковальскому удавалось принести Бога своим товарищам – заключенным”42.

Его духовный и внешний настрой в течение всего этого крестного пути можно понять из его письма родителям: “Не беспокойтесь обо мне, я в руках Божьих […]. Я хочу заверить вас, что я на каждом шагу чувствую Его помощь. Несмотря на настоящее положение, я счастлив и совершенно спокоен. Я убежден, что, где бы я ни находился и что бы со мною ни случилось, все происходит по отчему Провидению Божьему, управляющему с высшей справедливостью судьбами целых государств и всех людей в отдельности”.

Весьма красноречиво свидетельствуют о его героическом ревностном усердии два следующих факта. Первый – это организация ежедневной молитвы в лагере. Вот волнующее описание этого события одним из свидетелей: “Утром, едва выйдя из изоляторов, мы собирались еще в темноте (было 4.30 утра) маленькой группой из 5-8 человек у одного блока в самом незаметном месте (поскольку, если бы наши собрания обнаружили, это могло бы стоить нам жизни), чтобы прочесть молитвы, повторяя их вслед за Ковальским. Мало-помалу группа росла, хотя риск был огромным”43.

Значительно трагичнее события последнего дня его жизни; их сохранил для истории один из личных свидетелей, который живым вышел из этого ада и смог засвидетельствовать под присягой во время процесса.

То было 3 июля 1942 года. Каждый поступок и каждое слово этого последнего дня приобретает особенно важное значение. И важно пережить во всех подробностях кульминационный момент страстей нашего собрата.

“По окончании работ, рассказывает один из свидетелей, товарищи повели к блоку свящ. Ковальского, которого избивали начальники. После его возвращения я провел вместе с ним последние минуты. Мы понимали, что после убийства наших товарищей по койке (трое из пяти уже были убиты) пришел наш черед. В этой ситуации священник Ковальский углубился в молитву. И вот он обратился ко мне и сказал: “Стань на колени и помолись за тех, кто нас убивает”. И по окончании переклички мы молились до позднего вечера на койках.

Спустя какое-то время пришел к нам Митас и позвал дона Ковальского. Священник Ковальский сошел с койки спокойно, ибо он был готов к этому вызову и к неминуемой смерти. Он отдал мне свою пайку хлеба, которая осталась отужина, говоря: “Съешь хлеб, мне он больше не понадобится”. И с этими словами он в полном сознании пошел навстречу смерти”44.

Но еще до эпилога, который наступил ранним утром 4 июля, днем 3 имела место мизансцена священной службы, в которой выявилось вся героическое достоинство истинного свидетеля веры. О нем сообщают личные свидетели во всех подробностях. Послушаем их:

“В моей памяти запечатлелся один день, связанный с воспоминанием о доне Ковальском; то был последний день моего пребывания в СК. Было начало июля 1942 года. Стоял очень жаркий день. Эсесовцы озверели от своего желания убивать. Они делали веселое зрелище из своей зверской жесткости. В тот день они не отдыхали даже в обеденный перерыв, продолжали свои садистские утренние развлечения. То они топили кого-то в сточной канаве, то сбрасывали других с высокой земельной насыпи в конце громадного канала, полного глинистой грязи, который они копали. Тех из убиваемых, кто еще не умер, бросали в бездонную бочку, которая служила убежищем собакам: они стерегли нас вместе с эсесовцами. Они заставляли этих людей лаять по-собачьи, а потом, пролив на землю суп, заставляли умирающих лизать его с земли. Один из полицейских, начальник (немец), заорал хриплым голосом: “А где тот католический священник? Пусть благословит их в вечный путь”. Другие палачи сбросили дона Ковальского (именно его и назвал полицейский) с высоты в грязь, чтобы развлечься. И потом, когда он уже перестал походить на человека, его повели к бочке. Обнаженный, вытащенный из грязного болота, одетый лишь в лохмотья кальсон, весь с головы до ног перепачканный мерзкой, липкой грязью и навозом, подгоняемый палками, он подошел к бочке, где одни лежали мертвыми, а другие умирали. Палачи били дона Ковальского, смеясь над тем, что он был священником, велели ему подняться на бочку и дать умирающим “последнее благословение на путь в рай, как полагается по католическому обряду”.

Дон Ковальский стал на колени на бочке и, осенив себя крестом, начал громким голосом медленно читать Отче наш, Радуйся, Мария, Sub tuum presidium и Славься, царица. Вечные слова божественных строф воскресной молитвы произвели глубокое впечатление на узников, которые день за днем, час за часом ожидали здесь ужасную смерть, подобно тому, как те, кто сейчас на псарне оставили эту юдоль слез, обезображенные до того, что почти потеряли человеческий облик. Прижавшись в траве, и не смея поднять головы, чтобы нас не заметили палачи, мы впивали слова дона Ковальского, как материальную пищу желанного мира. В эту землю, омытую кровью узников, лились наши слезы, ибо мы присутствовали на чудесной литургии, которую служил дон Ковальский на фоне этой чудовищной сцены. Прижавшись ко мне в траве, молоденький студент из Ясло (Тадеуш Кокош) прошептал мне на ухо: “Такой молитвы мир еще не слыхивал…может быть, и в катакомбах так не молились”45.

После тщательного восстановления событий выяснилось, что Ковальского убили в ночь с 3 на 4 июля 1942 года. Его утопили в лагерной канализации. Это засвидетельствовал под присягой его товарищ по заключению Стефан Боратынский: он видел труп священника, весь в грязи, лежащим у блока так называемого “исправительного общества”.

Откровенно марианский оттенок.

Известно, что польский народ почитает Мадонну; это почитание выражается особенно ярко в центре, в Ченстоховском святилище. Это почитание закладывается в душу каждого крещеного. Оно особенно проявляется в критические моменты истории Церкви и страны, как источник вдохновения и силы, мудрости и надежды.

Эта черта, общая для многих регионов христианства, является своеобразной точкой, в которой встречаются народная вера и салезианская духовность, которая расценивается именно как марианская духовность.

В записях блаженного Юзефа можно найти выражение чувства глубокого почитания Девы Марии, когда он еще был учащимся в семинарии в Освенциме: “Матушка моя, я должен стать святым, ибо такова моя судьба. Я никогда не скажу, что достаточно преуспел; нет, никогда не будет довольно. Матушка, соделай, дабы идея святости, сияющая перед моим внутренним взором, никогда не замутилась, а напротив, росла, усиливалась и сияла, подобно солнцу”46.

Скорбный путь дона Ковальского отмечен стояниями, связанными с Девой Марией. 23 мая 1941, в канун праздника Девы Марии Помощницы Христиан, совершается ожидаемый, хотя и преждевременный арест. Он сам вспоминает, сколь утешала его возможность видеть из лагеря башню расположенной неподалеку церкви Девы Марии Помощницы Христиан, которую салезианцы унаследовали от доминиканцев и преобразовали в марианское святилище.

Но эта черта проявляется лишь в момент наивысшей жертвенности. Во дни заключения его сопровождал розарий. Он читал его отдельно и вместе с товарищами. С ним соединяется назначение его в “строгое общество” и последняя героическая черта его жизни. В документах о мученичестве читаем: “Среди 60 священников и монахов, готовых к переезду (в Дахау) был дон Юзеф Ковальский. Мы стояли, голые, в здании лагерной бани.

Пришел офицер Плалицш – один из самых страшных преступников Освенцимского лагеря, как отмечается в документах, в чью обязанность входило делать доклады. Он скомандовал: “Смирно!”

Командующий проходит среди заключенных, замечает, что в руке у дона Ковальского что-то зажато.

“Что там у тебя?” спрашивает он. Дон Ковальский молчит. Командующий с силой ударяет его по руке; на землю падают четки.

“Растопчи их”, в ярости кричит офицер.

Но дон Ковальский осмеливается не повиноваться. Разозленный его спокойным поведением, командующий отделяет его от нашей группы. Этот факт оставил у нас сильное впечатление. Мы поняли, что из-за четок Ковальского ожидали суровые кары”47.

Исключительное свидетельство.

Его Святейшество Иоанн Павел II был лично знаком с нашим блаженным, поскольку во время нацистских преследований он жил в нашем приходе св. Станислава Костки в Кракове. Став кардиналом, в речи от 30 января 1972 года он сказал следующее, вспоминая об убитых салезианцах:

“Я вспоминаю о тех временах также и по личным причинам. Я убежден, что на мое призвание священника, именно в то время и в том приходе, к которому я принадлежал в молодости, повлияли также и молитвы и жертвы моих братьев, моих сестер и тогдашних пастырей, которые заплатили своей мученической кровью за христианскую жизнь каждого прихожанина, в особенности, молодых”.

Поэтому неудивительно, что в одном письме дона Рокита от 29 ноября 1971 года мы читаем: “Архиепископ краковский, кардинал Карел Войтыла, который лично был хорошо знаком с доном Ковальским, очень настаивает на том, чтобы поспешили с этим делом”. И сегодня Папа сам увидел завершение этого процесса, объявив его блаженным.

Это смиренное и благодарное свидетельство Папы, приведенное выше, где он говорит во множественном числе – “эти пасторы” – расширяет наш взгляд, заставляя нас посмотреть на всех собратьев и членов Салезианской Семьи, которые стоят за фигурой блаженного Юзефа Ковальского. Нам приятно сегодня видеть его не только в его исключительности, но и как представителя всех, кто, так же, как и он, по тем же причинам, на той же земле, в тот же исторический период отдали свою жизнь.

Прежде всего вспомним о собратьях, арестованных вместе с ним в Кракове. Некоторые из них погибли в лагере смерти Освенциме в 1941 и 1942 годах. Среди них, как говорилось выше, были директор и исповедник дона Ковальского.

Если же мы вспомним всех, кто был уничтожен в Польше во время последней войны, то в списке окажется восемьдесят восемь человек. В 1954 году дон Тироне выпустил интересную книжку о них, в которой приведен биографический очерк каждого из них: Медальоны восьмидесяти восьми польских собратьев, погибших в военное время. Среди них пятьдесят пять священников, двадцать шесть коадъюторов, семь клириков.

Однако еще более широкий круг, включающий все восточные земли, дает нам цифру 183: в Польше и Чешской республике, в Словакии и Словении, в Хорватии и Венгрии, в Германии, Литве и на Украине.

Я вспоминал о всех этих собратьях во время беатификации дона Юзефа Ковальского: все они воплотились в нем и, как и он, все стали яркими свидетелями мученического аспекта Конгрегации.

Мы вспоминаем о них с почтением и глубокой душевной благодарностью, хорошо понимая, что они посеяли прекрасные духовные плоды в нашей монашеской семье своим мученичеством. Если мы подумаем о развитии призваний, которым были отмечены трудные послевоенные годы, если подумаем о том, сколь быстро распространилось сегодня наше присутствие в этих географических регионах, то мы не можем не соотнести тайну роста с тайной пролитой крови.

Молодежная” салезианская группа

Среди беатифицированных мучеников выделяется группа пяти юношей из Познани. Это Эдвард Клиник (23 года), Франтишек Кенси (22 года), Ярогнев Войцеховский (20 лет), Чеслав Южвяк (22 года) и Эдвард Казмерский (23 года).

В них можно заметить общие для всех черты: все пятеро трудились в оратории, все сознательно занимались своим человеческим и христианским развитием, все участвовали в анимировании товарищей; всех их связывали между собой личные и общественные интересы и замыслы. За ними всеми стали следить почти одновременно, и почти одновременно арестовали, хотя и подвергли заключению в разных местах. Вместе они прошли путь заключения и в один и тот же день подверглись одинаковому мученичеству. Заключенная в оратории дружба осталась жить до самого последнего момента.

Многозначителен тот факт, что дон Ковальский и эти юноши были беатифицированы совместно: евангелизированные нами юноши включились в апостольскую деятельность, следуют за нами даже в мученичестве и канонизированы вместе со своими воспитателями.

Несмотря на то, что они были вместе в заключении и вместе разделили смерть, у каждого из них есть своя, несходная с другими, биография, которая переплетается с биографией других в том, что все они принадлежат к салезианскому кругу.

Эдвард Клиник был вторым из трех детей. Отец его был механиком. Он закончил гимназию в нашей Освенцимской обители, затем в Познани сдавал экзамены на аттестат зрелости. Во время оккупации он начал работать в строительной фирме. Его сестра Мария, давшая обет у сестер урсулинок Умирающего Иисуса, отмечает: “Когда Эдуард поступил в ораторий, его религиозная жизнь значительно углубилась. Он стал участвовать в мессе, исполняя обязанности служки. Затем он привлек к этой жизни в оратории своего младшего брата. Он был достаточно спокоен, робок; после же того, как он поступил в ораторий, он стал гораздо живее. Он систематически и ответственно занимался”48.

Эдвард выделялся в группе пяти друзей тем, что много занимался во всех областях деятельности и казался самым серьезным и глубоким из всех. Под руководством воспитателей – салезианцев все более углублялась его духовная жизнь, в центре которой была евхаристическая литургия, живейшая преданность Деве Марии и увлеченность идеалами св. Иоанна Боско.



Франтишек Кенси родился в Берлине, поскольку его родители там работали. Отец его был плотником, но после переезда в Познань работал на городской электростанции.

Франтишек намеревался вступить кандидатом в салезианский новициат. Поскольку во время оккупации он не мог продолжать занятия, он устроился на работу в промышленное предприятие. Свободное время он проводил в оратории, где, будучи связан общностью идеалов с четырьмя другими, руководил молодежными обществами и деятельностью. Он был третьим из пяти детей в бедной семье.

Вспоминают, что Франтишек отличался восприимчивостью и хрупким здоровьем, и частенько болел; в то же время, он был веселым, спокойным, славным, любил животных и всегда был готов помогать другим. По утрам он направлялся в церковь, и почти ежедневно причащался, а по вечерам читал розарий.

Ярогнев Войцеховский родился в Познани. Отец его владел косметическим магазином. Семейная жизнь была отмечена тяжелыми ситуациями в связи с алкоголизмом отца. В конце концов, он оставил семью. Ярогневу пришлось перейти в другую школу; опекала его старшая сестра. В таком положении мальчик нашел опору в салезианском оратории и с энтузиазмом участвовал в его деятельности.

В свидетельствах о нем вспоминают, что он был служкой у салезианцев, участвовал в экскурсиях и в колониях, играл на пианино религиозные песни, принимал участие в религиозной жизни семьи, каждый день причащался и, как и другие члены группы, отличался чувством братской любви, хорошим настроением и участием в различных видах деятельности, обязанностях и свидетельстве.

Ярогнев выделялся среди других своей задумчивостью; он старался углубить видение окружающего, пытался понять происходящее, но при этом не впасть в меланхолию: иначе говоря, он был руководителем в лучшем смысле этого слова49.

Чеслав Южвяк был связан с салезианским ораторием в Познани с самого детства. Ему было десять лет, когда он впервые пришел туда. Отец его работал чиновником судебной полиции. Мальчик ходил в гимназию “Св. Иоанна Канти” и одновременно был аниматором молодежного кружка в оратории. Когда началось война, он также начал работать в магазине косметики, поскольку учиться было невозможно.

Вспоминают, что по натуре он был холериком, естественным и весьма энергичным, но отличался самообладанием, постоянством, готовностью к жертвенности и логичностью50. Им руководил директор дон Августин Печура; и заметно было, что юноша постоянно стремится к христианскому совершенству и преуспевает в нем. Среди более молодых ребят Чеслав пользовался неоспоримым авторитетом.

Один из его сотоварищей по заключению вспоминал: “У него был хороший характер и доброе сердце, а душа его была чистой, как хрусталь… когда он открылся мне, я понял, что сердце его было чистым от какого бы то ни было пятна греха и от зла… он поведал мне свое желание не запятнать себя ничем нечистым”51.

Наконец, Эдвард Казмерский, родившийся в Познани, происходил из бедной семьи. Его отец был сапожником. Закончив начальную школу, мальчик был вынужден работать в магазине, потом – в механической мастерской. Он быстро вошел в салезианский ораторий, и в этой атмосфере созрел его удивительный музыкальный талант.

Вспоминают, что живая вера, почерпнутая им в семье, под руководством салезианцев привела к быстрому развития его христианской зрелости. Свободное время после работы юноша проводил в атмосфере оратория и его почитание Евхаристии и Девы Марии возрастало. В 15 лет он принял участие в паломничестве в Ченстохов, пройдя пешком расстояние более 500 км. Он был председателем кружка св. Иоанна Боско и увлекался салезианскими идеалами.

Живой, постоянный в своих решениях, последовательный, Эдвард любил петь в церкви, в хоре или солировать. В 15 лет он написал несколько музыкальных композиций. Он отличался скромностью, умеренностью, благожелательностью. В заключении он проявлял большую любовь к товарищам. Охотно помогал самым старшим и был совершенно свободен от какого бы то ни было чувства ненависти по отношению к преследователям52.

И в отдельности, и вместе, эти молодые люди выявляют формирующую силу опыта оратория, когда в нем есть соответствующая атмосфера, молодежная община, отличающаяся совместной ответственностью, личный пример и один или несколько собратьев, которые могут сопровождать молодежь на пути веры и благодати. Все пять юношей происходили из христианских семей. На этой основе жизнь и деятельность оратория пробудили в них великодушную любовь к Господу, способствовали их человеческому созреванию, жизни в молитве и апостольскому служению.

Группа в целом, где они развивались и трудились, сыграла решающую роль. Их всегда называли “пятеркой”. Трогательно читать: “Он был одним из руководителей групп в оратории, и был тесно связан дружбой и стремлением к высоким христианским идеалам с четырьмя другими”53.

Опыт оратория способствовал появлению между ними юношеской солидарности, основанной на общих идеалах и замыслах; она проявлялась в искреннем совместном участии в труде, во взаимной поддержке перед лицом испытаний, в искренности и радости.

Дружба привела их к тому, что они по-прежнему встречались, когда оккупанты реквизировали ораторий, оставив салезианцам всего лишь две комнаты, и преобразовали все помещение и церковь в оружейный склад.

В одной комнате, где оставалось одно пианино, который предоставили в их распоряжение братья Пресвятого Сердца, они продолжали хоровую деятельность и дружеские встречи. Позже, когда их лишили и этой возможности, они встречались в маленьких городских садиках, на лугах у реки и в ближайших лесах. Не удивительно, что полиция выследила их, впрочем, возможно, перепутав их с теми, кто участвовал в подпольной борьбе. Дружба стала им опорой, когда их переводили из одной тюрьмы в другую, и до самой смерти.

Темница и мученичество.

Всех пятерых арестовали в сентябре 1940 года. Эдвард Казмерский был арестован на работе, и он даже не мог попрощаться с близкими. Было воскресенье. В понедельник 23, вечером, после комендантского часа, когда Франтишек только успел придти домой, наступил его черед. Также дома ночью были арестованы трое других, в присутствии родных.

Они встретились в VII крепости Познани. Затем их перевели в тюрьму Нейкольн, около Берлина, позже – в тюрьму в Цвикау в Саксонии; их допрашивали, подвергали пыткам, затем отправили на тяжелые работы.

Путь в различных тюрьмах оказалось возможным проследить благодаря записочкам, которые им удалось писать. В этих записочках – короткие фразы, которые, однако, открывают нам достаточно, чтобы проследить их тюремные перипетии, и чтобы мы поняли, какими они были великанами духа. “Лишь Богу известно, сколько мы страдаем. Наша единственная помощь в сумраке дней и ночей – в молитве”. В другой: “Бог даровал нам крест, и Он дарует нам силы, чтобы нести его”.

Первого августа 1942 года был прочитан приговор: смертная казнь за государственную измену. Друзья выслушали его стоя. Последовало долгое молчание, которое нарушил один из них, воскликнув: “Да будет воля Твоя!”

Официальная политическая мотивировка не должна вводить нас в заблуждение. Свидетельства и позже – Positio документально подтверждают материальный факт мученичества, то-есть, что они были казнены преследователями. Путь заключения отличали допросы и пытки, тяжелый принудительный труд, изнуряющий голод, нечеловеческое обращение, общение с преступниками: все это еще усиливало страдания, которые заключал в себе приговор.

Однако эти же документы выявляют антирелигиозное мировоззрение и намерение преследователей, которые пытались убить все человеческое в своих заключенных. Разумеется, эти юноши, как и все граждане, мечтали о возрождении своей страны, ее культуры, ценностей, справедливости. Но в их деятельности невозможно было найти ничего преступного. Их арестовали и осудили на смерть за то, что они принадлежали к католическому движению, а оккупанты боялись, что оно станет очагом сопротивления. Среди свидетельств можно встретить следующие оценки: “Причина смертного приговора была вовсе не той, которая указывалась властями…”54. “Нацисты знали это, и, хотя не говорили этого открыто, они преследовали людей за их веру; их бесили признаки христианства, громкие молитвы, религиозные песни…”55. “В вере они черпали силу хранить верность Богу и родине”56.

Наконец, следует добавить, что их обвиняли в том, что они открыто проявляли свою веру и благочестие: это раздражало тех, кто деспотически держал их в заключении и было результатом антихристианского атеистического режима. Их преследовали “из-за их религиозного и патриотического поведения”57. “После оккупации Познани нацисты издали запрет служить святую мессу в церкви и собирать молодежь в оратории”58.

Обширно документировано также формальное мученичество со стороны жертв: иначе говоря, то, что они понимали, что отдают жизнь, как исповедание веры, с сыновними чувствами принимают волю Божью, что у них отсутствовала какая бы то ни было злоба или ненависть к тем, кто убивал их, и более того, что они были исполнены христианской любви к этим людям.

Таким образом, была выявлена также fama martyrii, то-есть, убежденность людей, знавших их и их жизнь, в мученическом характере их смерти, проявившемся в мольбе о заступничестве и даровании благодати. Среди этих людей – их товарищи детства, а также и непосредственные свидетели по заключению. Один голос можно привести, как выражение общего убеждения: “Все, кто был знаком с нашими пятью юношами, видит их, как мучеников ради любви к Богу и своей Родине”59. “Я лично убежден, что его страдания в тюрьме и особенно его смерть, которую он пережил, как испытание веры, включают все условия, чтобы признать его мучеником. Ежегодные встречи […], на которые приходят бывшие воспитанники оратория, говорят нам, что “пятерка” – это образец не только любви к родине, но и веры”60.

Через три недели их вывели во двор дрезденской тюрьмы, где стояла гильотина, и обезглавили. Было 24 августа, и в наших общинах отмечалось ежемесячное почитание Девы Марии Помощницы Христиан.

Перед смертью они получили возможность написать родителям. Читая их письма, немеешь, ибо перед тобою – великаны. Это драгоценные документы духовной жизни, которые можно было бы распространить. Приведем в качестве примера письмо Чеслава Южвяка: “Мне придется оставить этот мир. Я говорю вам, дорогие мои, что я с радостью ухожу в мир иной, с большей радостью, чем если бы меня освободили. Я знаю, что Божья Матерь Помощница Христиан, Которую я почитал всю жизнь, вымолит мне прощение Иисуса…

Священник благословит меня перед казнью. Мы рады тому, что побудем вместе перед смертью. Мы все пятеро находимся в одной камере. Сейчас 19.45. В 20.30 я уйду из этого мира. Прошу вас, не плачьте, не отчаивайтесь, не беспокойтесь. Так было угодно Богу…”61.

Как в случае дона Ковальского, так и в случае этих пяти юношей один трогательный факт связан с четками. Когда их арестовали, у них отобрали все, что при них было. Четки, которые они носили на теле, бросили в нужник. Улучив момент, когда тюремщики не наблюдали за ними, они мужественно вытащили их, и в самые тяжелые моменты четки сопровождали их.

К нашим троим подросткам – св. Доминику Савио, блаженной Лауре Викунья и достопочтенному Зефирену Намункура сегодня прибавились эти пятеро мучеников, дополняя собою агиографическую типологию драгоценным элементом, которого еще недоставало: мученичеством. Мы должны понять всю полноту значения этого первенства среди молодежи. Мы хотим видеть в них образец многих молодых людей, кто страдает из-за своей христианской веры во многих частях света. Мы считаем их заступниками и указываем на них, как на идеал самых возвышенных ценностей.

1   2   3


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница