Станислав федотов



страница1/4
Дата11.11.2016
Размер0.79 Mb.
  1   2   3   4

Станислав ФЕДОТОВ


МОЙ ПОСЛЕДНИЙ... ЕДИНСТВЕННЫЙ!..

драматическая версия в 2-х действиях




ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:


ЕКАТЕРИНА

ПОТЕМКИН


ЗУБОВ

НАРЫШКИНА

САЛТЫКОВ

САЛТЫКОВА

ВАЛЕРИАН

БЕЗБОРОДКО

ХРАПОВИЦКИЙ

МАМОНОВ-ДМИТРИЕВ

СЕГЮР

ПОПОВ

ПАВЕЛ


ЗАХАР

ДОКТОР

ПРОЛОГ


Спальня императрицы. В канделябре горит оплывшая свеча. Она слабо освещает мощную фигуру в длинной ночной рубахе у синеющего рассветом окна: это ПОТЕМКИН. Он глядит в окно словно с высоты — вниз, на землю, глядит уже давно…

На кровати - шевеление: просыпается ЕКАТЕРИНА.

Екатерина (говорит по-русски старательно борясь с акцентом, иногда неправильно ставя ударения). гришенька, богатырь мой ласковый, сердце мое, где ты?

Потемкин (после паузы). Здесь, матушка государыня...

Екатерина. Опять задумался? Опять «матушка государыня»? Чай, не на людях — мог бы и поласковей... Ну иди ко мне, обними покрепче, шепни слово нежное, как вечор шептал... Иди, миленькой...

ПОТЕМКИН встряхнулся, словно сбросил груз, идет к раскрытым объятиям ЕКАТЕРИНЫ, страстно обнимает ее, целует... целует... Он отвечает.

(Задыхаясь.) Так! Так! Еще крепче!.. О-о, как хорошо-о...

Потемкин. Моя! Моя Като! Катенька!

Екатерина. Твоя, сладкий мой! Вся твоя!

Потемкин. Десять лет ждал тебя... Любил... Всегда любил…

екатерина. Свечу... свечу погаси...

Потемкин. Пущай горит!..

Екатерина. Стыдно, боязно… Увидишь при свете бабу голую, сорокалетнюю... Мужики глазами любят…

Потемкин. У нас с тобой глаза разные...

Екатерина. Все равно погаси…

Потемкин. Да уж день зачинается.

Стук в дверь. ПОТЕМКИНА словно подбрасывает.

Какого дьявола! Кто посмел?!



Екатерина. Прости, Гришенька, это, должно быть, княгиня Салтыкова. Мы вечор сговорились, что зайдет она до забот наших утрешних, погадает…

Потемкин. Да нешто она гадалка? Слухи ползают: юродивая она, кликуша…

Стук повторяется.

Вот я ее сейчас... (Направляется к двери.)



Екатерина. Гриша... (Властно.) Григорий Александрыч! Остынь!

ПОТЕМКИН останавливается. Возвращается, надевает халат.

Привык на турок в атаку бросаться... А здесь — двор императорский, у него свои законы...



Голос. Ваше величество, матушка-государыня...

Екатерина. Ты будь приветлив и к тебе будут милы. Мне иногда выть хочется, а я улыбаюсь. Вот так вот, мой генерал... Приглашай княгиню, хватит ее под дверью держать, неловко...

Потемкин. Как прикажешь, матушка. (Впускает САЛТЫКОВУ. Екатерине.) Вольно тебе шарлатанству потакать, а меня от ее гаданий избавь. (Хочет выйти.)

Салтыкова. Не гадалка я, Григорий Александрыч, и не шарлатанка. Мне Бог глаза открывает на дни грядущие, а верить или не верить — дело каждого. (К Екатерине.) Позволь, матушка, ручку поцеловать, здоровья пожелать благодетельнице. (Целует руку.)

Екатерина. Готова ли, Наталья Владимировна?

Салтыкова. Я-то готова. А вот ты, государыня, в силах ли правду принять? Я ведь не ведаю, что мне отверзнется, а врати — Бог не велит. Зело грешно!

Потемкин. Ну, коли врать не станешь, тогда и я послушаю. (Возвращается к окну.)

Екатерина. Вот и славно! (Салтыковой.) Ты, княгиня, меня знаешь. Как бы я ни гневалась, а за правду, пусть даже горькую самую, никто при мне головы не лишился. Делай, что надобно, и говори без утайки. (Встает с постели и подходит к Потемкину, будто хочет что-то сказать, однако ничего не говорит и садится на банкетку перед зеркалом.)

САЛТЫКОВА готовится: откуда-то из-под кружев на платье извлекла флакон, несколько раз понюхала до слез, прошлась, проверяя ощущения, ощупывая руками пространство, кажется, нашла, что требуется - остановилась, закрыла глаза...

ЕКАТЕРИНА следит за ней с напряженным вниманием, ПОТЕМКИН — с усмешкой.

ПОТЕМКИН. Знаешь, матушка, об чем я жалею? Что нет здесь Вольтера и Дидерота. Bот уж повеселились бы философы. Ты отпиши им про сие гадание.



ЕКАТЕРИНА отмахивается.

САЛТЫКОВА (сомнамбулически). Тьма... тьма египетская... зги не видно... Боже милостивый, не оставь рабу твою... дозволь душе моей грешной узреть дни грядущие... не себя ради прошу…Есть! Есть, Господи!..Вижу-у...

ПОТЕМКИН (презрительно). Кликуша, дьявольское отродье!

ЕКАТЕРИНА (перебивает, просяще). Гриша!..



САЛТЫКОВА приходит в себя, осматривается.

Друг мой, Наталья Владимировна, мы ждем.

САЛТЫКОВА (целует ей руку). Ваше величество, дозвольте с глазу на глаз...

ЕКАТЕРИНА (взглянув на Потемкина). От князя у меня секретов нет.

САЛТЫКОВА. Боюсь прогневить ваше величество...

ПОТЕМКИН. Да наврет она, матушка государыня, а ты и поверишь...

САЛТЫКОВА. Врачи врут, ваша светлость, а мне ясновидение от Бога дадено...

ПОТЕМКИН. Врачи не врут, а верой лечат.

САЛТЫКОВА. Ну, не обессудьте... Видела я, матушка, славу твою растущую день ото дня, победы военные — над турками, шведами... Празднества великие... А рядом с тобой — красавцы молодые, статные... Один, потом другой... третий... И с каждым ты ласкова, приветлива, глазки твои так и сияют.

ЕКАТЕРИНА (растерявшись) А... князь? Он-то где?!

САЛТЫКОВА. Тут князь Григорий, тута, но... как бы сзади, за тобой...

ПОТЕМКИН захохотал, зло, обидно и пошел к выходу.

ЕКАТЕРИНА Григорий Александрыч... подожди, не уходи...



ПОТЕМКИН выходит, даже не оглянувшись.

(Со слезами.) Что же ты наговорила, княгиня?! Что ты наговорила!

САЛТЫКОВА. Никакого наговора, матушка, — одна голимая правда!

ЕКАТЕРИНА. A я и уши развесила. Злобствуешь, княгиня, мстишь князю за неверие его!

САЛТЫКОВА. Неправедный гнев твой, государыня. Позволь мне удалиться?

ЕКАТЕРИНА (вставая, гневно). Да уж сделай такую милость. Гордыня твоя паче совести.

САЛТЫКОВА. Твоя воля судить, государыня, только бессовестной называть меня не к лицу...

ЕКАТЕРИНА. Ступай, княгиня, отдохни в имении своем. Пока не призову.



САЛТЫКОВА кланяется и уходит.

(Мечется по спальне, бросается к шнуру звонка, дергает несколько раз так сильно, что обрывает шнур.) Захар! Захар!

Входит камердинер ЗАХАР, кланяется.

ЗАХАР. Доброе утро, матушка.

ЕКАТЕРИНА. Где князь Григорий?

ЗАХАР. У себя должон быть. Он, как от тебя .выскочил, так в свои апартаменты чуть ли не бёгом. Я, было, сунулся — он глазом своим как сверканет! Ожжег, ей-бо, ожжег...

EKATЕРИНА. Зови! Айн момент ко мне!

ЗАХАР убегает.

(Нервно ходит.) Дура! Боже, какая дура! Мало тебя учили!.. (Бросается ничком на постель, но тут же садится.) Уедет! Возьмет сейчас и уедет куда-нибудь, а я останусь... (Всхлипывает.) Одна... Совсем одна... О майн гот! (Плачет, привалясь к столбику балдахина.)

Входит ПОТЕМКИН, видит плачущую ЕКАТЕРИНУ, бросается к ней.

Гришенька! (Судорожно обнимает его, целует.) Вернулся, радость моя! Говори, что ты хочешь, — все сделаю! Все! Только не оставляй! Кем ты хочешь быть? Фельдмаршалом? Герцогом? Скажи!..

ПОТЕМКИН. Я знаю, кем не хочу быть.

ЕКАТЕРИНА. Кем, кем ты не хочешь быть?

ПОТЕМКИН. Очередным. Пять у тебя кобелей было, или пятнадцать — разницы нет. Я не хочу быть очередным!

ЕКАТЕРИНА. Ты — мой последний!

ПОТЕМКИН. Ясновидица твоя другое сказывала...

ЕКАТЕРИНА. А ты и поверил! Я-то думала развлечь тебя, а вышло...

ПОТЕМКИН. Я не Орлов, не Васильчиков — развлечений не ищу. А надо будет — развлекусь, и тебе весело станет. Я не ради постели пришел, не за подачками из твоих рук — дела хочу по плечу, другом твоим хочу быть, опорой надежной. И от тебя жду того же. А ты меня Салтыковой потчуешь...

ЕКАТЕРИНА. Гриша, сласть моя, хочешь, обвенчаемся? Орлов сколь добивался мужем стать законным, императором наследным, а я не допустила. Тебя — сама зову. Хочешь?

ПОТЕМКИН. Императором — рылом не вышел. Завистники тут же голову оторвут, и тебе — заодно. А венчаться?.. (Пауза.) Хочу! Только — тайно. Тогда уж точно будет: перед Богом я у тебя — последний.

ЕКАТЕРИНА. Едем. Немедля!

ПОТЕМКИН. Куда?

ЕКАТЕРИНА. Прокатимся на санках. На Выборгскую сторону. Есть там церквушка... Я возьму Евграфа Черткова и Марью Савишну. Самые надежные... А ты?

ПОТЕМКИН. Сашка Самойлов, племяш мой, за дьячка сойдет?

ЕКАТЕРИНА (счастливо смеется). Сойдет! (Зовет.) Захар! Захар!..



Появляется ЗАХАР.

Вели закладывать лошадей: мы е князем покатаемся. Да пошли за Марьей Савишной, Чертковым и Самойловым. Они нас сопроводят.



ЗАХАР выходит.

(Берет Потемкина за руки, глядит в глаза.) Ну, здравствуй, мой последний! Единственный!

Целуются. Затемнение. Тихое церковное пение, на фоне которого голос священника: «Согласен ли ты, раб Божий Григорий, взять в жены рабу Божью Екатерину?» Голос Потемкина: «Да.» «Согласна ли ты, раба Божья Екатерина, взять в мужья раба Божьего Григория?» Голос Екатерины: «Да!» Эхом отдается: да... да... да...
Действие первое

Уголок царскосельского сада. Лето. Раннее утро. Ротмистр ЗУБОВ, дежурный по дворцу, наблюдает из окна, как прогуливается ЕКАТЕРИНА. Она уже не та, что была в первой сцене, — огрузнела, поникла.

Сзади к ЗУБОВУ неслышно подходит сановный старик, выглядывает через нлечо в окно, качает головой. Это — САЛТЫКОВ.

САЛТЫКОВ. Любуешься, Платоша? Хе-хе-хе...

ЗУБОВ (отпрянул от неожиданности, схватился за саблю). Кто тут?! (Узнал, оправился.) Виноват... Желаю здравствовать, ваше высокопревосходительство!

САЛТЫКОВ. Ну-ну, без церемоний. Али мы не свои?

ЗУБОВ. Я на дежурстве, ваша светлость, и субординацию знаю: кто есть генерал князь Салтыков и кто — ротмистр Зубов.

САЛТЫКОВ. Знаешь и — хорошо. Хе-хе... (Оглядывает Зубова.) Ротмистр, конногвардеец — там это любят... А титулы — дело у нас наживное, все, брат, от тебя зависит. Но ты, гляжу, чтой-то нынче не в себе... пожеванный, что ли... Хе-хе-хе. Гляди, не истрепись до срока, не то и лекарства иноземные не помогут. Слыхал, небось, про Сашку-то Ланского? Помер, сердешный, от переусердия. На службе государыне. Ха-ха-ха-кх-кх...

ЗУБОВ (скромно потупясь). Я, ваша светлость, не истреплюсь. Берегу себя, блюду. (Смотрит в окно.)

САЛТЫКОВ. Помирает от любви мальчик! Ишь, зардел даже, что твоя красна девица... Красней, красней, это тоже нравится. Хе-хе... Ладно, толкуй, дежурный, что нового, кого видел.

ЗУБОВ (кивнув на окно). Вот, нынче Господь счастье послал... Как на прогулку выходить изволила, случайно повстречаться довелось...

К ЕКАТЕРИНЕ подошла дама с букетом цветов. Они присели на скамейку, беседуют, перебирая цветы,

САЛТЫКОВ ( глядит в окно). Случайно?! Хе-хе... Со мной, брат, не финти. Со мной начистоту надо... Был замечен?

ЗУБОВ. Господь помог, ваша светлость. Изволила головкой ласково кивнуть и далее проследовала... В большой задумчивости пребывает.

САЛТЫКОВ. Задумаешься тут! Мамонов-то-Дмитриев, граф свежепеченный, с фрейлиной Щербатовой махается.

ЗУБОВ. Неужто правда, ваша светлость?!

САЛТЫКОВ. Полгода уже, поди, матушке-государыне от него ни тепло, ни холодно. А он еще ревновать смеет ее, голубушку нашу бедную. Ей-ей, собака на сене. (Усаживается в кресло.) Совсем стыд потерял!

ЗУБОВ. Верно говорят: стыд глаза не выест.

САЛТЫКОВ (смотрит на него, пауза). А сваты уже зашевелились. Есть тут преображенец отставной, Казаринов, об нем хлопочут много, особливо «потемкинцы»...

ЗУБОВ. Да что в нем хорошего, в отставном!

САЛТЫКОВ. Не скажи — отставники много чего могут... Милорадовича граф Безбородко сватает. Курляндец Менгден фертом ходит, да еще кой-кто имеется... Целый бой идет!

ЗУБОВ. Где же мне с ними тягаться, ваша светлость! Я человек маленькой...

САЛТЫКОВ. Маленькая пташка по зернышку клюет. А? Хе-хе-хе... (Кивнув на окно.) Даму эту, что возле государыни, знаешь?

ЗУБОВ. Как не знать! Наперсница ея величества, Анна Никитишна Нарышкина. Вчерась беседовать со мной изволила...

САЛТЫКОВ. Ишь, тихой, маленькой, а фортуну за хвост хватаешь. И об чем она с тобой беседу вела?

ЗУБОВ. Да о том же, ваша светлость, об чем вы... Не по нраву ей «потемкинцы»... (Глядя в окно.) О, кажись, к вам направилась.

САЛТЫКОВ (вскакивая). Кто? Государыня?

ЗУБОВ. Никак нет, Анна Никитишна. Она за кусточком постояла, покуда матушка удалилась, и к подъезду вашему поспешила.

САЛТЫКОВ (падая в кресло). Ох-хо-хо, это она Наталье моей новостишку понесла... Недолго «Мамона» повластвовал, недолго. И то — слыхал? — под благодетеля своего подкапываться стал, под самого светлейшего. Тоже мне — «потемкинец»! Ха-ха-ха-кх-кх.,. За такие дела на гвоздик его повесить надобно... за одно место. Где ж это видано — благодетелей не помнить! Ты, поди-ка, тоже такой будешь, а?

ЗУБОВ (чуть не плача от преданности). Да ваша светлость!.. Да разве я посмею... Раб ваш по гроб жизни... Пусть Господь слышит! (Ловит руку для поцелуя.)

САЛТЫКОВ (не отнимая руки). Будет, будет, не заклинайся. Забыл, как передо мной разливался, чтоб командование караульное заполучить? И семья-то у вас большая, беспоместная, и без чинов все, а тут выслуга появится... У-у, плут! Кх-кх-кх... Уже тогда иное чуял, али позжей нахватался? (Притягивает 3убова за перевязь сабли.) Признавайся! Начистоту!



ЗУБОВ не успевает ответить: входят САЛТЫКОВА и НАРЫШКИНА.

САЛТЫКОВА. Свет мой, Николай Иваныч, что ж ты, аки пес цепной Шешковский, такого мальчика на дыбу тянешь?

ЗУБОВ (подлетая к ним). Наталья Владимировна, Анна Никитишна, позвольте ручку… позвольте... (Целует дамам руки.) И никакая это не дыба! Николай Иваныч по-отцовски... уму-разуму научает...

САЛТЫКОВ здоровается с НАРЫШКИНОЙ по-свойски. Дамы садятся на мягкую скамеечку. ЗУБОВ остается у окна, изредка поглядывая в сад.

САЛТЫКОВА. Ну, Николай Иваныч, кажись, мой день пришел! Светлейший в войне с турками завяз — не дотянется, государыня — в полном расстройстве из-за «Мамоны» своего, дурака чванливого...

НАРЫШКИНА. Потому и податлива, как никогда допрежь.

САЛТЫКОВА. Вот-вот. Момент самый подходящий своего человечка ей подставить. Другого может не быть.

НАРЫШКИНА. Платон Александрыч, белье-то приготовили, как я вам сказывала?

ЗУБОВ. Да неужто надежда есть? Сердце аж захолонуло...

САЛТЫКОВ. Никитишна, брат, на три аршина под землей видит, что нужд матушки нашей касаемо, особливо по сердечной части. Хе-хе-хе... (Нарышкиной.) Неужто решитесь нового друга не из рук светлейшего принимать? Вот ведь гусь! Сам и двух лет не побыл возле государыни, а такую власть над ней заимел. Все ей предписывает: и на кого как смотреть, и с кем как разговаривать...

ЗУБОВ. Да как же она терпит этакого деспота?!

НАРЫШКИНА. Терпела, голубчик, терпела. Все, бывало, говорила: «Пользы от Григория Александрыча больше, нежели урону». Но вот в приезд его прошлый конфузия вышла.

САЛТЫКОВ. Конфузия? А нам про то и не ведомо.

НАРЫШКИНА. Да я.сама только-только узнала. Скрывала матушка, князя своего оберегала... Помнишь, Николай Иваныч, на большом приеме тогда посол австрийский матушке панегирики пел, мелким бесом рассыпался?

САЛТЫКОВ. Ну и что? Это дело обычное.

НАРЫШКИНА. А князь после приема возьми и выговори матушке: мол, допрежь она и тонкую лесть запрещала, а теперича грубой потакает, себя, мол, унижает. Матушка и возмутись: «Что ж, — говорит, — меня и похвалить не за что?»

САЛТЫКОВ. А что князь-то, что?

НАРЫШКИНА. А князь тут такое сказанул, такое... Голубушка наша, как вспомнила нынче, так и слезки из глаз — кап-кап-кап...

ЗУБОВ. Да я бы его за одно это...

САЛТЫКОВ. Не тяни, Никитишна, досказывай анекдотец.

НАРЫШКИНА. «Хвала тебе, матушка, — это князь говорил, — хвала тебе, матушка, за то, что есть у тебя Румянцев Петр Александрыч, Орлов Алексей, Суворов, аз, грешный, и другие, коим ты трудиться не мешаешь во славу твою и российскую. А одна ты что бы сделала?»

САЛТЫКОВ. Нда-а...

НАРЫШКИНА. С той поры и потянулась ниточка. Письма все реже пишут. Раньше-то он — ей, она тут же — ему. Курьеры — туда-сюда, туда-сюда...



Пока они разговаривали, САЛТЫКОВА пребывает в задумчивости. Она как будто и не слышит, о чем говорят. А тут — словно очнулась.

САЛТЫКОВА. Да, другого случая не будет. С графом государыня решила кончать, а новым будет Платоша. Мы уж расстараемся, (Нарышкиной.) А ведь все сбывается, Анна Никитишна. И Петька Завадовский был, и Зорич, и Ланской... Я их тогда по именам не знала, а обличье запомнила. Платошенька последний появился. Последний!



ЗУБОВ, словно примеряя предстоящую роль, даже в лице изменяется.

НАРЫШКИНА. Наталья Владимировна, свет мой, так ведь только Римский-Корсаков на Брюсихе погорел, я к матушке кинулась: мол, вернуть надо княгиню Наталью из ссылки неправедной, виденье-то, мол, сбывается. Но она в такой дешперации была из-за измены Римского!.. Тогда и посыпались эти... поденки... Страхов, Архаров, Стахиев...

САЛТЫКОВ. Ха-ха-ха... Вот уж точно — поденки. Иных и в лицо не успевали узнать. Ха-ха-ха-кх-кх ... Ой, не могу! Поденки!..

НАРЫШКИНА. А я все говорила ей, все говорила... а она все отмахивалась, покуда с Ланским не успокоилась. Тогда и меня послушала.

САЛТЫКОВА. Хорошо, что напомнила, Анна Никитишна. На днях семь лет будет, как государыня простила меня, грешную, и ко двору допустила, У нас и сувенирчик тебе по такому случаю приготовлен.

НАРЫШКИНА. Что же это? Ну, скажи, скажи, голубушка Наталья Владимировна, я же ночей спать не буду. Страсть как люблю сувениры!

САЛТЫКОВА. Ладно, не только скажу, но и отдам сей же час. Только, Анна Никитишна, душа моя, дело с Платоном Александрычем доведи до конца. Сколь возможно быстро. (Встает, чтобы уходить.)

НАРЫШКИНА (спеша следом, Зубову). Платон Александрыч, милый, ты ко мне загляни вечерком — чаем напою. (Уходит за Салтыковой.)

ЗУБОВ. Ох, просто не верится, ваша светлость. И во сне не снилось!

САЛТЫКОВ. Жаль, далече князь Таврический. А хотелось бы на рожу его одноглазую поглядеть, как сведает, что иными ты поставлен, не его милостью. Однако, ежели бы тут он был, вряд ли бы ты попал на место графа. Это тоже не забывай.

ЗУБОВ (злобно). Дайте срок, посчитаюсь я с Потемкиным за матушку-государыню. За все ее унижения!

САЛТЫКОВ. Ха-ха! Еще один Давид выискался! Кх-кх-кх... Ладно, умно поведешь себя, может, и свалишь Голиафа. С нашей помощью.

ЗУБОВ. На вас лишь и уповаю, ваша светлость!

САЛТЫКОВ. Бабы тебе дорожку выстелят, а опорой буду только я. Понял?

ЗУБОВ. Поучите, ради бога, как сына родного...

САЛТЫКОВ. Деньги береги! Поначалу наша матушка щедра будет, ох щедра! И золотом осыплет, и дома даст, и людишек не пожалеет. А ты лови на лету... да угождай... да своих не забывай, кому счастьем обязан... Меня с княгиней...

ЗУБОВ, Ваша светлость! (Падает на колени, неожиданно плачет.)

САЛТЫКОВ (искренне удивлен). Встань, не бабься. Радость тебе предстоит, а не слезы. Никитишну не забудь. Вишь, как она супирчики-сувенирчики любит.

ЗУБОВ. Не забуду, ваша светлость. Как можно! (Встает, вытирает слезы. Вздыхает глубоко под внимательно-изучающим взглядом Салтыкова.) Я ей сказывал: ежели Бог удачу пошлет, последнее, мол, тому отдам, кто поможет... Много раз сказывал.

САЛТЫКОВ. Нда-а... Тебя, братец, и учить мало чему надобно... Однако вот скоро к Степановне, к Протасовой, на пробу попадешь — с той как быть, слыхал ли?

ЗУБОВ. Толкуют много, да как бы промаха не сделать?

САЛТЫКОВ. Промаха?! Ха-ха-ха! Тут промахов не полагается. Наоборот! Она — баба бывалая, черта не испугается,..

ЗУБОВ. Так, стало, робеть не надо?

САЛТЫКОВ. Помилуй бог! Не скиксуешь, поддержишь конногвардейскую славу — она тебя всяким обхождениям научит, какие дамам зрелого возраста приятны. Ох и бестия! Неспроста ее испытательницей кличут — смотри, не осрамись.

ЗУБОВ. Уж буду стараться. Так стараться!..

САЛТЫКОВ. Помни еще: матушка наша всякий раз надежду имеет — нового друга в деле государственном испытать. Может, потому Потемкин столько лет и держится, что равного ему по делам не находится. Как его ни клянут, как ни шельмуют за выходки его, за капризы и грубость, а сколь он за пятнадцать лет наворочал — кому сие под силу? И генерал боевой — турок малым числом всегда побивал, и наместник отменный. Новую Россию закладывает на берегах черноморских. Князь Таврический!

ЗУБОВ (со злой иронией). Да вы влюблены в него, ваше сиятельство. Как же супротив идете?

САЛТЫКОВ. Он останется в истории, а я… Хе-хе-хе... Ты вот возмечтал со светлейшим тягаться — дерзни. Вдруг да толк на сей раз выйдет? Пользу какую увидим из тебя — государству российскому... и нам, старикам... Хе-хе...

ЗУБОВ. Слов нету — благодарность выразить! (Припадает к руке.)

САЛТЫКОВ. Вижу: весьма не терпится тебе на место заступить. (Крестит его, вздыхает.) Бог в помощь!



Затемнение.
Будуар ЕКАТЕРИНЫ. Хозяйка перед зеркалом, занимается утренним туалетом. На докладе — граф БЕЗБОРОДКО,

ЕКАТЕРИНА. Александр Андреевич, будь такой добренький, подай лед из ведерка.



БЕЗБОРОДКО подает кусок льда. ЕКАТЕРИНА растирает щеки, лоб.

Говоришь: тридцать-сорок кораблей шведских идут к Петербургу?

БЕЗБОРОДКО. Да, ваше величество. Количество уточняется. Но не меньше тридцати,

ЕКАТЕРИНА (неожиданно бьет льдом по столику). Нет, какова дерзость! Что он о себе возомнил, этот толстый Густав? Ежели мы поначалу терпим неудачи, так он думает теперь напугать нас флотилией своей? Дожили! Что ж генералы мои, Мусин-Пушкин, Михельсон? Позволить разбить себя! И кому? Шведам! Да еще малым числом! Так осрамить наше оружие! Не-ет, был бы здесь светлейший, он бы им показал, где кузькина мать зимует!

БЕЗБОРОДКО. Раки, государыня,

ЕКАТЕРИНА (вскакивает). Что?!

БЕЗБОРОДКО (невозмутимо). Где раки зимуют. Или — кузькину мать. Что-нибудь одно.

ЕКАТЕРИНА (убежденно). Он бы им показал все сразу! (Энергично ходит по будуару.) Двадцать семь лет я такого известия не получала. Два дни места себе не нахожу... Однако — пущай берегутся! На нападающего — сам Бог! Я им покажу! Войска собираются. Мы их с суши и с моря так подопрем... так подопрем, что им станет ни жарко, ни холодно!

БЕЗБОРОДКО. Жарко, государыня.

ЕКАТЕРИНА (не заметив). Да. Я беру на себя ведение этой войны. Что не так — светлейший подскажет...

БЕЗБОРОДКО. Далековато светлейший, а шведы — рядом.

ЕКАТЕРИНА. Есть еще принц Haccay-Зигенский. Удачлив в сражениях...

БЕЗБОРОДКО. В Европе говорят: при Екатерине Великой Россия все войны ведет не русским умом.

ЕКАТЕРИНА. Глупости! Я горжусь, что я — русская императрица! Принц Нассау тоже заметно обрусел. И академик Эйлер... и другие... В России нельзя не стать русским. Если, конечно, любишь ее... как я люблю...

БЕЗБОРОДКО. Вы правы, ваше величество. Хотя есть и обратные примеры.

ЕКАТЕРИНА. Да, толкуют, что каждый из моих вельмож от иноземных дворов получает хорошие поминки, если не постоянные субсидии. Покуда не во вред делам российским — терплю. Тебя, граф, это не касается: Александр Андреич Безбородко, как жена Цезаря, вне подозрений. (Смеется.)

БЕЗБОРОДКО. Благодарствуйте, ваше величество.

ЕКАТЕРИНА. Скажи-ка мне лучше: тебя не удивила столь поспешная диверсия шведов? С чего это вдруг наступать начали?

БЕЗБОРОДКО. Они получили субсидии от французского короля.

ЕКАТЕРИНА (пренебрежительно). Субсидии? Надолго ли им хватит? А мы без субсидий обойдемся. Мое маленькое хозяйство довольно богато, чтобы побеждать без чужих подачек... Да пусть вся Европа пойдет на нас — Россия все выдержит, все отразит! Кроме Господа, никого и ничего не опасаюсь на свете, ибо всегда помню, что за мной стоит Россия!

БЕЗБОРОДКО. Аминь, государыня.

ЕКАТЕРИНА (смеется). Аминь, Андреич, аминь... Каждый раз ты меня спускаешь на землю, спасибо. (Пауза. Екатерина снова садится к зеркалу.) А в Париж отпиши: их посол в Стамбуле противу нас интригует, я хотела бы знать — с одобрения версальского двора, али на свой страх. И Сегюр, так обласканный мною, сообщает неточные извлечения из депеш, получаемых им из Стамбула, от Шуазеля... Уверял в дружбе, в любви... Впрочем... (Поникнув.) Коли своим не стыдно, что ж с чужих взыскивать?! Бог с ним. Впредь буду осторожнее.

БЕЗБОРОДКО. Ваше величество, племянник мой приехал из Миргорода, Григорий Милорадович...

ЕКАТЕРИНА. Помню, помню… красивый паренек. А зачем пожаловал? (Внимательно смотрит на графа.) И ты, Брут? Ладно, поглядим. Ступай.



БЕЗБОРОДКО, поклонившись, уходит. ЕКАТЕРИНА вглядывается в свое изображение, на глазах превращаясь из бодрой подтянутой женщины во что-то старое, расплывчатое. Потом звонит.

ЗАХАР (входит, сразу схватывает ее состояние). Нездоровится, матушка? Я лекаря кликну…

ЕКАТЕРИНА. Не надо, Захарушка... Колика подступила. Подай воды... (Отпивает из поданного стакана.) Вот и полегчало. Благодарствуй. Откажи там всем, ежели ждут...

ЗАХАР. В постельку вам надо...

ЕКАТЕРИНА. Позови Анну Никитишну... Мы сговаривались с ней, ждет, поди, у себя... Скажи: прошу ее... Ступай. И успокойся: видишь, легче мне... (Заставляет себя приободриться.)

ЗАХАР. Слушаю, матушка... Иду... (Уходит, озабоченный.)



ЕКАТЕРИНА снова вглядывается в зеркало.

Свет пригасает.
Походная ставка ПОТЕМКИНА. Часть шатра. За занавесью - кровать. С нашей стороны — стол, заваленный бумагами, возле него два простых стула и отдельно - вольтеровское кресло. В кресле, лицом к зрителям, сидит секретарь Потемкина ПОПОВ с сафьяновым зеленым портфелем на коленях. Глаза прикрыты, кажется, он дремлет.

Где-то далеко кукарекнул петух, и сразу же тяжело заворочался, заскрипел кроватью невидимый нам ПОТЕМКИН.

Голос ПОТЕМКИНА. Попов... Василь Степаныч...

ПОПОВ (не шевелясь). Здесь, ваша светлость. (Достает из жилетного кармана часы и приоткрывает один глаз.) Еще пять минут, Григорий Александрыч. (Закрывает глаз и прячет часы.)

ПОТЕМКИН. Сон приснился скверный. Будто зубы у меня загнили, сразу несколько…

ПОПОВ. С болью?

ПОТЕМКИН. Пока нет, но поднавывает. Будто клюквы переел. К чему это, знаешь?

ПОПОВ. Я в сны не верю.

ПОТЕМКИН. Чего ж про боль спрашивал?

ПОПОВ. Пожалеть хотел. Русский человек любит, когда его жалеют.

ПОТЕМКИН. Тогда жалей

ПОПОВ (смотрит на часы). В другой раз, ваша светлость. Подъем! (Встает, потягивается.)

Сразу же начинает играть музыка: где-то неподалеку оркестр исполняет пьесу Моцарта.

ПOTEМKИH (садится, свесив босые ноги они видны из-за занавеси, — громко зевает). Изверг ты, а не секретарь. Мы вчера до скольки работали? До часу пополуночи. А сейчас сколько?

ПОПОВ. И вчера, и позавчера вы, ваша светлость, были не в духе, бездельничали, капризничали, вымещали на мне свою хандру великую. Об этом весь штаб знает.

ПОТЕМКИН (смеется). Потому никто и не лез, не мешал — боялись! Зато мы с тобой столько всего успели... (Зевает.) А похандрить, да всамделишно, так охота, Степаныч, так охота — слов нет! Клюковки бы сюда морозной, кинуть в рот горстку малую и катать по языку, катать до полного его онемения... Нешто послать за ней?

ПОПОВ. Какая же клюква в июне? Да еще морозная!.. Принимать нынче будете?

ПОТЕМКИН. Не-а. Еще не все срочное изделали. Похандрю чуток... Что ж это значит — с зубами-то? Вот морока! (Встает, выходит, запахивая халат.) Письма, реляции есть?

ПОПОВ (достает из папки пакет). Письмо из Петербурга.

ПОТЕМКИН встрепенулся радостно, потянулся к пакету.

Не от государыни.

ПОТЕМКИН (угаснув). Тогда сам читай.

ПОПОВ (читает на пакете). «В собственные светлейшего князя Потемкина-Таврического руки». А от кого — не сказано.

ПОТЕМКИН. Давай. (Разрывает пакет, читает письмо, на глазах угрюмея. Затем — яростно.) Ну, сукин сын! (Швыряет письмо. Попов подхватывает на лету, заглядывает в текст.)

ПОПОВ. Граф Дмитриев-Мамонов?

ПОТЕМКИН. Болван пустоголовый! Домахался с дурочкой Щербатовой — забрюхатела фрейлина! (Ходит так, что разлетаются полы халата.) Он же ворота государственные ворам открыл — настежь! Заходи любой прощелыга, бери что плохо лежит! А ведь я просил его в последний приезд, так просил... чуть не на коленях...

Фигура ПОПОВА уходит в тень. Появляется граф ДМИТРИЕВ-МАМОНОВ.

Скажи-ка, разлюбезный граф, пошто матушка-государыня в меланхолии пребывает? Ты для чего к ней приставлен? Сердце ее, к любви открытое, красотой своей и ласкою ублажать...

МАМОНОВ. Если бы только сердце...

ПОТЕМКИН. А ты как думал?! (Хватает его за расшитый камзол.) Золото, деревни, крестьяне и вот это (встряхивает его) — за красивые глаза? Кем ты был, покуда я тебя матушке в утешение не представил? Тля! Гнида! А теперича — полюбуйтесь! — граф Дмитриев-Мамонов!

МАМОНОВ (пытаясь высвободиться). Наш род — дворянский... И я не позволю...

ПОТЕМКИН (яростно). Молчать, когда я говорю! (Замахнулся даже, но задержался и резко оттолкнул графа.) Верно глаголишь: дворянский твой род и — заслуженный. Дак тем паче должен ты пещись о силе и славе Отечества нашего... Пойми, дурак, к какому великому делу мы с тобой приставлены... каждый на своем месте.

МАМОНОВ. Тяжко мне, ваша светлость... И — стыдно!..

ПОТЕМКИН. Стыдно — когда голый зад видно. А мне, думаешь, легко тащить на горбу этакую гору? Всю Россию! Было б с кем поделиться ношей — поделился б, вот те крест! Да ведь не с кем! (Ходит. Пауза.) В делах военных — там полегше: хоть Румянцева и отставили — так Репнин есть, Суворов, Ушаков... И то — они все по частям, а целое-то — оно тоже на моей горбушке. Шею не повернуть!.. А тут еще ты со своими амбициями...

МАМОНОВ. Сие не амбиции, Григорий Александрович... (Тихо.) Полюбил я, и меня любят, так любят—— плакать хочется!..

ПОТЕМКИН (ошарашенно). Ты... посмел?!. (Хватается за голову.) Без ножа зарезал... Сашка-а, окаянный ты человек! Ты ж не только свою — ты мою голову на плаху кладешь! О, Господи-и...

МАМОНОВ. Простите меня, ваша светлость... Замена найдется...

ПОТЕМКИН. Дурак: я ж завтра на войну уеду — когда мне замену искать. (Хватает Мамонова за камзол, притягивает — лицом к лицу.) Саша, милый, приказать не могу — прошу тебя, слезно прошу: откажись! Откажись! Ну хочешь — на колени встану... как пред иконой... (Хочет опуститься.)

МАМОНОВ (удерживая). Что вы, князь! С ума сошли!..

ПОТЕМКИН. Кто она? Скажи, кто она?!

МАМОНОВ. Зачем вам?

ПОТЕМКИН. Не бойся: я ей худа не сделаю. Ежели ты себя превыше всего ставишь — перед ней упаду...

МАМОНОВ (твердо). Нет, ваша светлость. Ее втягивать я не позволю!

ПОТЕМКИН. И без тебя узнаю.

МАМОНОВ. Не успеете. До завтрева времени мало.

ПОТЕМКИН. Э-эх, дурья твоя башка! Ты и представить не можешь, что сотворится, когда преступление твое откроется. Ладно еще, ежели матушка вразнос пойдет, как случилось опосля измены Корсакова. А вдруг да прохиндей какой без ума, без чести и совести сердце ее захватит? А? Он же порушит все, такими трудами содеянное! (Пауза.) Неужто России тебе не жаль?



МАМОНОВ молчит.

(Устало.) Ступай, граф, махайся со своей любезной. Я тебе не потатчик — ты за меня не ответчик.

МАМОНОВ (пошел, но остановился). Мне... Я одно обещаю, князь: держать все в секрете, доколе возможно будет.

ПОТЕМКИН. И на том спасибо. Ступай. Ступай!

МАМОНОВ уходит.

Свет меняется. ПОТЕМКИН с ПОПОВЫМ. Снова звучит Моцарт, та же пьеса.

В Петербург скакать надобно. Чую: добром там не кончится.

ПОПОВ. Нельзя вам в столицу ехать, ваша светлость. Порушится весь план кампании противу турок. Да и другие дела, как гнилой кафтан, без вас расползутся.

ПОТЕМКИН (с горечью). Неужто верфи, города, земли, освоенные в Новой России, — гнилой кафтан?

ПОПОВ. Ваша светлость! Не то я сказал, что думал! Я имел в виду: вы — единственный, кто все скрепляет...

ПОТЕМКИН. Худо, Степаныч, ой как худо быть единственным. Я же не вечен... (Садится к столу, перебирает бумаги, разворачивает один из свитков.) План Севастополя… Стоянка флота Черноморского... (Отбрасывает свиток.) Ты, Попов, не пожалел меня, а вот графу Мамонову, тогда в Петербурге, было жаль светлейшего князя Таврического...

ПОПОВ. Это он вам сказал?

ПОТЕМКИН. Хотел сказать, да, видать, испугался. А глаза — выдали... Меня жалел, а от свoeй радости малой отказаться не пожелал. Честный, порядочный человек, а вот надо же...

ПОПОВ. Своя рубашка ближе к телу. Что ему нужды России!

ПОТЕМКИН. А будет ли тело-то без России?

ПОПОВ. Для них, ваша светлость, это — риторика. Для вас — жизнь, а для них... (Машет рукой.)

ПОТЕМКИН. Василь Степаныч, не в службу, а в дружбу: поди скажи Сарти, пущай чего-нибудь повеселее сыграют. Из того же Моцарта. Одна отрада — хорошая музыка.



ПОПОВ выходит. Вскоре звучит музыка из «Свадьбы Фигаро».

«Фигаро здесь... Фигаро там...» А Фигаро только здесь. Там — уже другой.

Затемнение.
Снова будуар Екатерины. Она — у зеркала. Входит НАРЫШКИНА.

ЕКАТЕРИНА. Ну, что узнала, Аннет? Говори прямо, не бойся: я сильная... и спокойная... Ничего не будет...

НАРЫШКИНА. Все, что знаю, скажу, ма шер ами. Только не волнуйся так, это и меня заражает... Можно, я у твоих ног присяду? Помнишь, как сиживали в минувшие годы?.. Дай руку... Сейчас, сейчас... Ничего особенно важного нет, потому и не спешу... Знаешь. как на Москве говорят? Нет вестей — уже добрые вести. (Смеется.)

ЕКАТЕРИНА. Нет вестей? Как же это, помилуйте?.. Слышь, говорят...

НАРЫШКИНА. Что кур доят? Молока никто не пил. Так и тут.

ЕКАТЕРИНА. Не успокаивай. С ней он, с этой змеей подколодной стакнулся. Осмеяли меня! Это им даром не пройдет... А ты уверяешь — нет ничего...

НАРЫШКИНА. Дай срок — не сбей с ног. Послушай спервоначалу, опосля будешь грозой метать... Оно хоть идет к лицу тебе, как очи почернеют, да я не кавалер — и без того люблю тебя безмерно...

ЕКАТЕРИНА. Оставь... Вынести того не могу, когда не я первая абшид даю. Пойдет говор повсюду: постарела, мол, прошло, мол, ее время. Да нет, быть того не должно!..

НАРЫШКИНА. И не будет! Ну, мало ль дури на свете? Смазливая рожица княжны приворожила. Надолго ль? Первого родит, сама рожном станет. Тебе ль она чета? Тем только и взяла, что первый он у нее. Мужику это лестно... Подумаешь, диковина! Такая у каждой девки дворовой в тринадцать лет найдется... Ну да шут с ними, пусть лакомится на здоровье... Меня послушай, душенька. Ведь я сразу понять не могла, что тебе в нем полюбилось. Привыкла ты к нему, вот и все...

ЕКАТЕРИНА. Пустое несешь... И умен, и образован, собой сколь хорош... Всем взял... Надоел бы он мне, будь и во сто раз лучше, так и пустила бы плыть по воде... как другим привелось. А тут у нас и в Европе толки идут: больна, дескать, я, рак меня грызет, помираю совсем. Узнают, что самые близкие от меня бегут, поверят, кто и не верит в мою болезнь... Одна я останусь... (Плачет.)

НАРЫШКИНА (всполошилась). Да побойся Бога, Катюша! Тут же, под боком, красавцы молодые чуть не стреляются от страстей своих к тебе, а ты говоришь...

ЕКАТЕРИНА. Все твой вздор! (Плачет.)

НАРЫШКИНА. Я этим не торгую. Ежели и думаю, дак о твоей только радости. А ты обрати внимание.

ЕКАТЕРИНА. Ты опять о ротмистре? (Вытирает слезы, успокаивается.) Глаза у него красивые... и рот приятный... Даже чем-то похож на Сашу Ланского, на ангела моего...

НАРЫШКИНА (горячо). Да он лучше, лучше! Сила какая, ежели б ты знала... Большой шалун по сердечной части. Неутомимый ни в чем... А характер голубиный. Сын почтительный, с братьями нежен, а сестрам — заместо матери... Брильянт, а не мужчина!.. А тебя уж так любит, так любит. Даже на жизнь свою покушался, еле удержали…

ЕКАТЕРИНА. Не верю...

НАРЫШКИНА. А я бы поверила. Сама бы такого подыскала молодчика и зажила припеваючи. А «Мамончика» за дверь — пусть женится, на ком хочет. От тебя ему абшид, не тебе от него...

ЕКАТЕРИНА. Женится! Наконец-то выговорила. Все уже знают!..

НАРЫШКИНА. Да что ты, что ты…

ЕКАТЕРИНА. Никогда прямо не скажешь, а еще другом себя считаешь моим... Не верю я и тебе! Вижу: все выдумали про графа, чтобы мне другого подставить... Может, и нравится ему девчонка — не беда. Побалует с ней и бросит, а меня — нет! Я себя знаю... Ступай, оставь меня…



НАРЫШКИНА оскорбленно отвешивает глубокий почтительный поклон и направляется к выходу. Грузная ЕКАТЕРИНА проворно кинулась за ней.

Погоди, не сердись... Неужели не видишь, как я страдаю? (Снова слезы.) Не смейся надо мной... Сама не рада сердцу моему глупому. Не слушает оно ни лет, ни разума... Шестьдесят, давно пора угомониться, но только в нем и мука, и отрада моя... Все разберу, со всем справлюсь, а с собой — не могу... Просто разум теряю... Ты добрая, не сердись, научи меня, помоги!.. (Рыдает на груди у Нарышкиной.)

НАРЫШКИНА. Одно осталось, Катюша, ма шер... Спроси его напрямки. Вот, хоть нынче. Пора маску снимать.

ЕКАТЕРИНА. Маску? Нынче?!. Хватит ли духу, Анеточка? Сколь раз хотела... Хорошо, я возьму на себя решимость, спрошу... Сейчас вызову и спрошу... Только ты близко будь... А ежели правда? Не знаю, перенесу ли! (Мечется по будуару.) Боже, как тяжко! Кругом враги, на севере, на западе, на юге — война. Людей нету. Сама чуть не фураж для солдат искать должна. Царство шатается! Надо весь ум собрать, а сердце мое растерзано, думать мешает... Нельзя так! Нельзя! Держава мне десятков графов дороже. Надо кончать!.. Ты права, Аннет, лучше этого мальчика приблизить. Спокойней буду.

НАРЫШКИНА. Светлейший не станет противиться?

ЕКАТЕРИНА (гневно). У русской императрицы свой горшок каши на плечах.

НАРЫШКИНА. Своя голова...

ЕКАТЕРИНА. Что?!

НАРЫШКИНА. Прости, государыня, в народе говорят: своя голова на плечах. А еще — инако: голова — не горшок каши.

ЕКАТЕРИНА (минуту смотрит на Нарышкину, склоняющуюся под ее тяжелым взглядом в реверансе ниже и ниже, потом вдруг громко смеется и зовет). Захар!



Мгновенно появляется ЗАХАР.

Пригласи ко мне графа. Не медля!



ЗАХАР кланяется, исчезает.

Спасибо, душа моя. Сумела меня взбодрить. Ступай, побудь где-нибудь неподалеку.



НАРЫШКИНА целует ей руку, выходит. ЕКАТЕРИНА размашисто вдоль и поперек меряет будуар. Быстро, нервно входит ДМИТРИЕВ-МАМОНОВ. ЕКАТЕРИНА спешит к нему.

С добрым утром, друг мой. Хорошо ли почивал? (Целует его в лоб.) Что ж молчишь? Давно вижу: перемена в тебе. Прежде сам раненько прибегал, теперича — не дозовешься... Ну, говори, что задумал.



МАМОНОВ молчит.

Али робеешь? Смешно…

МАМОНОВ. Чего бы это мне робеть? Я весьма чувствую свою правоту. Знаю справедливость моей государыни, ея открытый характер, великодушный острый ум…

ЕКАТЕРИНА. Та-та-та! Столько прибрал всего — видать, к чему-то большому готовишь. Выкладывай.



Решимость графа испарилась, он колеблется.

Ладно, успокойся. И слушай, что по чести по моей скажу. Ты знаешь, как я дорожу словом чести… Давай присядем, в ногах правды нет... (Садятся.) Не скрою, меня печалит отчуждение человека, коего я любила (останавливает жестом рванувшегося Мамонова), берегла и холила... все время... столько лет…

МАМОНОВ. Матушка, я и сам не рад... Не вижу в себе веселья былого… Не вини…

ЕКАТЕРИНА. В том не виню… Ну, коли уж перебил, что далей?

МАМОНОВ. Тошно мне и на людей глядеть. Что говорят, что думают обо мне! По молодости — как-то было все равно, а теперь... Война идет, уж два года, народ последнее отдает, а я в роскоши купаюсь по твоей милости. Завистники шипят: фаворит, куски рвет!..

ЕКАТЕРИНА. То — ложь! Ты никогда не просил. Я сама...

МАМОНОВ. Это мы с тобой знаем, больше никто. А покор гуляет — по нашему городу, по дворам европейским. Вот, посмотри, каков пашквиль... (Подает сложенный листок бумаги.)

ЕКАТЕРИНА берет не разворачивая, ищет очки на туалетном столике, попутно нюхает табак из золотой табакерки, наконец находит очки, нацепив их, разворачивает бумажку.

ЕКАТЕРИНА (читает, быстро наливаясь гневом, но постепенно успокаиваясь). «Орловым — семнадцать миллионов рублей, Высоцкому — триста тысяч, Васильчикову — миллион сто тысяч...» Какова точность подсчета! «Потемкину — пятьдесят миллионов…» Врет господин пашквилянт! Светлейший куда больше получил, да не в свой кошель сложил — на нужды государства, на Новую Россию!.. А где же ты, граф? Ага, вот... «Мамонову — шестьсот девяносто тыся». Смотри-ка, тебе в три раза меньше, чем Завадовскому или Зоричу, чуть больше, чем Ермолову. А ты при мне намного дольше их был. Чего ж стыдиться? Вот Саша Ланской семь миллионов потратил и все — на себя!.. Знаю я, кто этот гнусный пашквиль составил, но не хочу мелкие счеты сводить. Жду, когда попадутся на крупном, тогда и посчитаемся… Вишь, даже Потемкина не пожалели. А он бы и внимания на это не обратил — посмеялся бы да выбросил. Потому что душа хорошая, дух высокой… Да и времени нет — пустяками заниматься…

МАМОНОВ. Какие ж это пустяки?! Позор!..

ЕКАТЕРИНА. Что слава, что позор — история сочтет. А ежели уж позор, то не тебе, а мне! Нам, женщинам, природой и небом иные законы писаны, нежели вам, мужчинам, А я их преступила и тридцать лет, почитай, правлю страной, народом сильным. И меня самое великим мужем в женском образе зовут... Верно, не за то лишь, что платить могу. (Презрительно отшвыривает листок, он падает на пол.) Я не стыжусь, что, может, на сотни лет путь новый указала женам на земле…

МАМОНОВ. Путь новый?!.

ЕКАТЕРИНА. Да, да. Я не о троне говорю. И до меня были государыни и после будут. Я — о сердце. Волю дала я сердцу на высоте своей… Зачем же укрывать, лукавить, лицемерствовать?! Нет! Кто смеет — пусть смеет. И слабых надо учить смелее быть. Я не только государыней народа — водительницей жен русских во всей правде их душевной быть хочу. А ты рядом будь. Светлейший тебя любит, с его помощью, гляди, и ты бы след оставил для родины…

МАМОНОВ. Не по плечу мне…

ЕКАТЕРИНА (с досадой). Ничего тебя не влечет... Или — так завлекло, что и глядишь — не видишь, слушаешь — и не слышишь...

МАМОНОВ. Матушка! Родная моя! Что же мне делать? Посоветуй!..

ЕКАТЕРИНА. Давно тебе советы мои не нужны. И правду сказать не хочешь…

МАМОНОВ. Хочу... очень хочу... Но…

ЕКАТЕРИНА. Как дите малое. Она ж все равно выплывет. А ты ведь знаешь: правда мне всего ближе, за нее многое простить могу…

МАМОНОВ. Язык не поворачивается... (Решительно.) Думается, негоден я тебе…

ЕКАТЕРИНА (спокойно). Прибыли от тебя мало, однако и убыток невелик. (Пауза.) Могу предложить золотой мостик для почетного отступления. (На непонимающий взгляд графа.) Женитьбу на дочери графа Брюса. Ей, правда, только четырнадцать, но она совсем сформирована. Первейшая партия в империи: богата, родовита, собой хороша... Решайте, граф.

МАМОНОВ (падает на колени). Не могу, матушка! Судите и милуйте! Больше году люблю без памяти фрейлину вашу, княжну Щербатову. Дал слово жениться... (Целует руки Екатерины.) Несчастный я человек! Простите!..

ЕКАТЕРИНА на мгновение окаменела, потом сникла, будто из нее выпустили воздух. С жалостью смотрит на плачущего мужчину, даже сделала движение — погладить его по голове, но не коснувшись отдернула руку, снова напряглась.

ЕКАТЕРИНА. Ну что ты, Саша... Что ты!.. Разве любовь — несчастье? Чувство надо уважать... ежели оно и не единожды является… (Через силу.) Отпущу я тебя. И награжу достойно... Княжну — тоже... За службу вашу верную, за измену общую... И на свадьбе посаженой матерью буду. На той неделе свадьбу и сыграем…

МАМОНОВ (по-прежнему на коленях). Век буду предан... до смерти...

ЕКАТЕРИНА. Поднимись. Приведи себя в порядок... Вот так... Чтоб никто вослед не посмеялся... Ступай, дружок. Бог тебе судья. (Крестит его.)



МАМОНОВ уходит в слезах. ЕКАТЕРИНА сидит прямо, неподвижно и вдруг падает без чувств, с банкетки на пол.

Входит ЗАХАР.

ЗАХАР (бросаясь к Екатерине). Государыня-матушка, что с тобой?! (Приподнимает ей голову. Екатерина шевелится.) Потерпи, голубушка, я лекаря… сейчас…

ЕКАТЕРИНА (отталкивает его, садится на полу). Доннер веттер! К черту лекаря! Оступилась я. Помоги же, наконец! (Встает с помощью Захара.) Экой ты неловкой!

ЗАХАР. Прости, матушка. (Поднимает с полу «пашквиль».)

ЕКАТЕРИНА (вырывает листок). Дай сюда, думмкопф! (Открывает шкатулку, бросает туда листок, захлопывает крышку. Берет табакерку, но не открыв бросает на стол. Садится, вконец обессиленная.)

Все это время ЗАХАР стоит, обиженно отвернувшись.

(Замечает его состояние.) Прости, Захарушка... Я не права.

ЗАХАР (обрадованно). Да я ничего... Что надобно, матушка?

ЕКАТЕРИНА. Принеси мне, пожалуй, капли успокоительные и кликни Анну Никитишну.

ЗАХАР. Слушаюсь! Бегу... (Скрывается.)

ЕКАТЕРИНА (зеркалу). Допрыгалась, старая? В обмороки валишься?.. Кому же верить?!.

Входит НАРЫШКИНА.

Ах, Анеточка! Все кончено. Он любит княжну... женится... Понимаешь? Все кончено! (Разрыдалась.)



ЗАХАР входит о рюмкой на подносике. НАРЫШКИНА выпроваживает его, сама ухаживает за ЕКАТЕРИНОЙ.

НАРЫШКИНА. Катюша, душа моя, прими капельки, успокойся... Не стоит он слез твоих... Со светлейшим расставалась, так не плакала.

ЕКАТЕРИНА. Гриша меня не покинул... От постели ушел — так сама я виновата... А тут— чем провинилась?! Все для него, все... (Плачет.)

НАРЫШКИНА. Вот и не надобно «все». Собака на длинном поводке — и то запутывается. Короткий нужен поводок: чуть что и — осади! (Строго.) Возьми себя в руки, государыня.

ЕКАТЕРИНА. Ты права, Аннет. Распускаться нельзя… Сегодня же вызову княжну и маменьку ее. На послезавтра назначу сговор.

НАРЫШКИНА. Вот это — другое дело! И глазки засветились. Умница, ма шер! И, знаешь, быстрехонько приблизь к себе ротмистра моего. Пущай на сговоре появится вместе с тобой. Лучше наказания не придумать для изменщика подлого.

ЕКАТЕРИНА (засмеялась). Ну и змея ты, Аннет!.. (Растирает руками лицо, припудривается.) Нынче я, может, загляну к тебе... вечерком... Зубова пригласи поболтать... (Зеркалу.) Попробуем еще раз. Последний раз...

Затемнение.
ПОТЕМКИН у себя в шатре, в халате, сидит за столом с бумагами. Тут же ПОПОВ занят перепиской.

ЕКАТЕРИНА в будуаре с НАРЫШКИНОЙ, которая что-то непрерывно говорит, но слышно ее временами, как при включении.

ЕКАТЕРИНА (тянется душой к Потемкину). Что-то поделываешь, друг мой далекой? Небось, Моцарта своего возлюбленного слушаешь, али скачешь куда по делам неотложным?.. А может, с девицей какой махаешься? Доносили мне, их там у тебя целый рой — девиц и даже дам замужних, как на мед слетаютоя...

ПОТЕМКИН (на первых же ее словах отрывается от бумаг, как будто прислушивается, затем разворачивает маленький свиток с печатью). Читаю письмецо твое долгожданное, а оное — о неразорении крепостных укреплений Очакова. Все умно, все верно — Очаков нам еще послужит, —однако не того я ждал.. не того…

НАРЫШКИНА (включилась). …княгинюшка Наталья много чего высмотреть может... Ты бы, душенька, высказала ей свое желанное...

ЕКАТЕРИНА (по-прежнему). А разве ты мне желанное пишешь? Все планы твои, рассуждения, отчеты подробные хороши, да только ни дочитать, ни дослушать за единый раз не могу, отдых требуется. А любезного сердцу ни словечка... даже промежду строк — нету!..

НАРЫШКИНА. Не слушаешь ты меня, матушка…

ЕКАТЕРИНА (очнувшись). Прости, Аннет, задумалась. О чем ты?

НАРЫШКИНА. Салтыкову, говорю, пригласить надобно. Она так тебя любит, так любит…

ЕКАТЕРИНА. Хорошо, хорошо... Я ее не оставлю... (Отключается. Нарышкина продолжает свой неслышимый монолог, а Екатерина — Потемкину.) А помнишь, какими записочками мы в те годы каждочасно перебрасывались? Нежные, ласковые были записочки, а какие бесстыдныи—и... (Потянулась в истоме.) А-ахх...

ПОПОВ уже до того что-то говорил ПОТЕМКИНУ, а тот не слышал. Наконец ПОПОВ прорвался.

ПОПОВ. …ваша светлость, пожалуйте реляцию Ушакова от пятого июня... (На непонимающий взгляд Потемкина.) Для отчета требуется.



ПОТЕМКИН достает из резного сундучка пакет, отдает ПОПОВУ, потом роется глубже, извлекает пачку листков, перевязанную голубой лентой, развязывает, перебирает листки…

ПОТЕМКИН. Знаешь, Катенька... я ведь храню все твои писульки, даже самые маленькие и пустяшные... А вот это письмецо часто перечитываю... (Разглаживает листок.) Ты его после венчания мне писала... (Читает.) «Фуй, миленькой, как тебе не стыдно, какая тебе нужда сказать, что жив не останется тот, кто место твое займет…» Так и не научилась писать по-русски... (Грустно смеется. Попов с недоумением смотрит на него и снова склоняется над бумагой. Потемкин читает.) «Вы не отдаете себе должной справедливости, хотя вы явная сласть… чрезвычайно милы... равного тебе нету…» (Внезапно лицо искажается мукой.) А всего-то через год... Сам, конешно, виноват: не понял сразу-то, что ты по первости — баба, а уж опосля — императрица. Все к делам тебя поворачивал... (Медленно, листок за листком, складывает письма, перевязывает лентой, прячет в сундучок...)

ЕКАТЕРИНА (снова сладко потягиваясь). Баба я… все еще баба...

НАГЫШКИНА (включается). ...отдохнуть тебе надобно. Ишь, как маешься в ожидании….

ЕКАТЕРИНА (тоже включаясь). Отдохнуть? Да, да, ступай, Анеточка... Замучила я тебя... (На возражения Нарышкиной.) Не спорь, ступай...

НАРЫШКИНА уходит.

(Потягивается.) Ах, Гришенька, супруг мой... перед Богом последний… вот и одни мы, а ничего и нет...

ПОТЕМКИН. Вот, она, хандра-то всамделишная… Подступает, давит — спасу нет!.. Степаныч, придумай что-нибудь... Иди!..



ПОПОВ молча выходит.

Вот и одни мы, а ничего и нет... Эх, царица, царица... Что ж ты со мною сотворяешь?! От дел насущных отвлекаешь… Ишь ты — вирши получаются… Давно я их не складывал...

ЕКАТЕРИНА. Гриша, прости меня, грешную... Знаю: супругу никогда не простишь, гордость твоя паче любови... Прости государыню!

ПОТЕМКИН. Послал я тебе просьбу свою с курьером — дозволь прибыть в столицу? Прежде-то звала, звала, а теперь — не пущаешь... Дозволь и… потерпи до меня, не выбери кого попало...

ЕКАТЕРИНА. Все-таки хорошо, что нет тебя в Петербурге. А то б не знала, куда глаза прятать... Стыдно, сама понимаю, однако же... как Ванька Барков писал, охальник: «Ея пещера хоть вмещает одну зардевшу тела часть, но всех сердцами обладает и всех умы берет во власть…» Только твое сердце, твой ум остались неподвластны, государь всея Екатерины... Так будь великодушен, аки государь… дай душе моей покой, а телу — усладу найти... Поздно уж меняться-то... И сам — развлекайся, только не приезжай. Не приезжай!..

ЗАХАР (входит). Посланник французский граф Сегюр, государыня.

ЕКАТЕРИНА. Да, да... пусть войдет... Я малость приберусь...

ЗАХАР выходит.

Прощай, миленькой, свет души моей... (Надевает пеньюар, наводит румянец.)



ПОТЕМКИН молча смотрит на ее приготовления.

ПОПОВ (входит). Ваша светлость, княгиня Долгорукова...

ПОТЕМКИН. Вот уж истинно — кстати!.. Чего ей понадобилось?

ПОПОВ. Говорит, вы ей обещали дворец подземный показать, для утех копанный...

ПОТЕМКИН. Все бы им утехи, дурам этаким!.. Все бы махаться по дворцам да по землянкам... Ладно, обещал — покажу. Где она?

ПОПОВ. В коляске дожидается.

ПОТЕМКИН. Едем! (Идет.)

ПОПОВ. Одеться бы надо, ваша светлость…

ПОТЕМКИН. Для землянки — сойдет... Прощай, матушка!

Уходят. В шатре — затемнение.

В будуар входит СЕПОР, церемонно кланяется, целует Екатерине руку.

СЕГЮР. Ваше величество, аудиенция в будуаре — знак высшего доверия. Благодарю!

ЕКАТЕРИНА. Я, было, сердилась на вас, шевалье. Но вечор принц Нассау передал мне по вашей просьбе расшифрованное послание из Стамбула, от Шуазеля, и я узнала истинное лицо Пруссии и Англии... На ваше доверие я не могла не ответить... Садитесь, милый граф, мне приятно вас видеть у себя. Прежде всего, примите мою благодарность за стамбульский сюрприз и давайте поговорим…

СЕПОР. Я весь внимание, ваше величество.

ЕКАТЕРИНА. Буду откровенна. Нам тяжело… во воем нехватка... начальники бездарны, а воровать горазды... Народ стонет и на то есть основания: оброки тяжелы, денег мало…

СЕГЮР. Вы — пессимистка, государыня...

ЕКАТЕРИНА. Отнюдь. Теперь плохо, грозит быть еще горше. Но враги не знают моей земли, моего народа, его веры в свои силы, веры в меня, в каждого, кто займет мое место, кто по доброй совести, честно станет править свое ремесло... Никакие жертвы не страшны моему народу, пока он верит, что это для его блага, для блага земли.

СЕГЮР. Счастье для правителя — иметь такой народ...

ЕКАТЕРИНА. Да. И надо быть достойным его... (Неожиданно смеется.) Граф Безбородко сейчас меня обязательно спустил бы с котурнов... А у вас на родине, мой дорогой шевалье, там ведь тоже очень плохо. Предстоит буря, а у руля стоят люди не слишком решительные и смелые... Я бы не отказалась от помощи Франции, но вижу: в лето тысяча семьсот восемьдесят девятое вам не до военных авантюр.

СЕГЮР. К сожалению, вы правы, государыня.

ЕКАТЕРИНА. Францию охватывает безумие революции, а ведь средство для лечения такое простое… Оно действует даже в моей полудикой стране...

СЕГЮР. Поделитесь секретом, ваше величество.

ЕКАТЕРИНА (смеется). Для иностранцев у нас секретов нет. Еще будучи великой княгиней, я увидела, что творится вокруг, и поняла главное: как не надо управлять! Остальное — уже мелочи. Как жить, как вести свое маленькое хозяйство…Наметила себе план управления и поведения в делах и никогда — никогда! — от него не уклонялась. Что сказано — то сделано!

СЕГЮР. Но вдруг сказанное ошибочно?

ЕКАТЕРИНА. Есть русское правило: семь раз отмерь, один — отрежь. Я не спешу высказываться…

СЕГЮР. А если ваш министр оказывается совершенно непригоден?

ЕКАТЕРИНА. Когда я даю кому-либо место, он уверен, что сохранит его, ежели только не совершит преступления. Не способен министр — я опираюсь на способных его помощников. Это дает всему твердость и сохраняет меня от нареканий, что плохо выбираю слуг для России. Хвалю громко, при всех, а браню наедине, но — сильно. Ну, и, конечно, как учил Петр Великий, имею стремление дать дорогу таланту из любого сословия... Вот, должно быть, и весь секрет.

СЕГЮР. Исключая ваши ум, отвагу и постоянное счастье?..

ЕКАТЕРИНА. Когда умру, пусть люди и Бог помянут меня с ними вместе, граф... Но сейчас вернемся к предмету, с коего начали. Мы теперь очень слабы, а Пруссия ведет себя как пакостливая собачонка-забияка. Я могу проучить ее, но это потребует сил и времени. И я по-дружески прошу вас написать министру Монморену...

СЕГЮР. Чтобы оказать на Фридриха-Вильгельма дипломатическое давление?

ЕКАТЕРИНА. Я не сомневалась в вашем уме, граф.

СЕГЮР. Я это сделаю, ваше величество. Сегодня же.

ЕКАТЕРИНА. Благодарю. И надеюсь на еще один откровенный ответ... Что вынудило вас провести два дня в Гатчине, у моего сына? Вроде бы, вы не дружны...

СЕГЮР. Вы же знаете, государыня, я скоро возвращаюсь на родину. Потому и счел необходимым нанести прощальный визит наследнику трона.

ЕКАТЕРИНА. Наследнику?!. (Спохватывается.) О, простите, продолжайте...

СЕГЮР. А в Гатчине сломалась моя коляска. Ее чинили больше суток, и великий князь Павел приютил меня.

ЕКАТЕРИНА. Вот оно что…

СЕГЮР. Да... Мы беседовали о…

ЕКАТЕРИНА. Я не хочу выпытывать…

СЕГЮР. Я должен сказать, государыня. Вы же меня одарили доверием... В наших беседах было кое-что важное... для вас…

ЕКАТЕРИНА. Ну, коли так...

СЕГЮР. Меня ужаснуло, что сын опасается матери. Он почему-то считает, что вы хотите завещать трон его сыну Александру. Я его уверял в вашем расположении к нему и приводил в доказательство то, что известно всем: у князя в распоряжении два боевых батальона, у вас в карауле всего лишь рота гвардии, но вы же не боитесь его!..

ЕКАТЕРИНА (с усмешкой). Какая может быть боязнь!

СЕГЮР. У него главный вопрос: почему на Западе монархи наследуют трон без всяких смятений, а в России иначе...

ЕКАТЕРИНА. Что же вы ответили?

СЕГЮР. На Западе порядок наследования твердо определен: трон получают только старшие сыновья, не иначе. В этом — залог развития народа, страны. В других случаях все неустойчиво, сомнительно, простор для заговоров, интриг, козней…

ЕКАТЕРИНА. Вы так сказали, Сегюр?

СЕГЮР. Я говорил правду, государыня.

ЕКАТЕРИНА. А что — князь?

СЕГЮР. Князь ответил: «Что делать! Здесь привыкли к заговорам, переворотам, фаворитам... Изменить обычай опасно... для того, кто за это возьмется...» Вот, пожалуй, и все.

ЕКАТЕРИНА. Благодарю, граф, за разговор, за обещание написать министру... Ваша страна охвачена горячкой — я бы советовала вам остаться в России...

СЕГЮР. Ваше величество, если моя родина больна, я должен быть с ней.



Затемнение.
У Нарышкиной. Низенький широкий диванчик, кресло, столик.

Стук в дверь. Появляется НАРЫШКИНА в кружевном пеньюаре, впускает парадно одетого ЗУБОВА. ЗУБОВ щелкает каблуками, целует руку НАРЫШКИНОЙ, она подставляет для поцелуя щеку.

НАРЫШКИНА. Здравствуйте, здравствуйте, Платон Александрович. А я, видите, совсем по-домашнему, что-то нездоровится... Садитесь. (Указывает Зубову на кресло, сама опускается на диван, полулежа.) Чаю хотите? Нет? Тогда просто поболтаем... Что это вы на себя не похожи — бледный, томный…

ЗУБОВ. Я между жизнью и смертью... Не мучьте, говорите скорее: смею ли я надеяться?

НАРЫШКИНА (растягивая удовольствие). Насколько мне известно, выбор уже сделан, но — увы... Стойте, что с вами?! Вы помертвели?.. Выпейте воды... Я пошутила... испытать хотела… Еще не решено... Какой смешной...

ЗУБОВ. Не смейтесь. Я живу этой мыслию… Анна Никитишна, умоляю… Я так вам буду благодарен... (Пересаживается к ней, целует руки.) Все сделаю, что захотите... Только научите... я не забуду… (Все горячей целует обнаженную до плеча руку, потом шею, переходит к груди.)

НАРЫШКИНА млеет от его поцелуев, уже отвечает — обняла, прижала голову ЗУБОВА к своей груди, уже сползает ниже на подушки, но вдруг спохватывается…

НАРЫШКИНА (отталкивая Зубова). Стойте! Опомнитесь, сумасшедший мальчик?.. Не теперь... я жду ее... (Оправляется.) Помните, что случилось, когда она застала Корсакова и графиню Брюсову? Ага, испугался!.. Ну, и сидите паинькой. Вы эту прыть покажете с Протасовой… когда время придет. Как покажете, так и передано будет... по адресу... Пудру мою стряхните с мундира... Мы еще будем видеться, надеюсь… О, кажется, идет... Мы никого не ожидаем, болтаем, как добрые друзья... И помните: смелым Бог владеет. Только смелость умной быть должна. (Заметив входящую Екатерину.) Скажите, Платон Александрович, как вам нравится эта Хюсс? По-моему, преплохая актриса. И не красива даже…

ЕКАТЕРИНА. Здравствуй, Аннет. Не ждала?

ЗУБОВ вскакивает, щелкает каблуками.

(Кивает ему.) Мне сказали: ты больна. Решила вот навестить…

НАРЫШКИНА. Я так счастлива, так благодарна, ваше величество. (Встает с дивана.) Мне чуть полегче. И вот, Платон Александрович оказал внимание...

ЕКАТЕРИНА. Судя по глазам, у вас доброе сердце, господин Зубов… (Нарышкиной.) Ты ложись, как лежала. Я — тут... (Садится в кресло. Нарышкина снова опускается на диван.) Садитесь, господин Зубов, если вам не скучно провести полчаса с такими пожилыми дамами.

ЗУБОВ (сев было на диван, вскакивает). Ваше величество!..

ЕКАТЕРИНА. Не согласны со мной? Ваше дело! (Жестом сажает его.) Я не у себя, спорить не смею. Сойдем за молоденьких. (Смеется.) А сколько вам лет? Двадцать уже есть, а?

ЗУБОВ. Двадцать два минуло, ваше величество.

ЕКАТЕРИНА. Счастливый возраст... Когда-то и мне было столько. Давно... Правда, сердце смириться не хочет, но против зеркала не возразишь...

ЗУБОВ (горячо). Зеркало слепо! Оно не видит ваших глаз, ваших губ, не слышит вашего голоса...

ЕКАТЕРИНА. Насчет голоса вы правы, господин Зубов: он многим внятен… А в остальном… Но бросим обо мне — поговорим о вас… Аннет, что ты стонешь? Опять мигрень?

НАРЫШКИНА. Простите, государыня... Я удалюсь, примочу виски…

ЕКАТЕРИНА. Мы тебя подождем. Видишь, я в хорошем обществе.

НАРЫШКИНА выходит.

Ну-с, говорите; велика ли у вас семья? Брата, пажа, я помню. Прелестный ребенок. Очень на вас похож...

ЗУБОВ. Нас четыре брата и три сестры. Младшая самая — девочка еще…

ЕКАТЕРИНА. Большая семья. А ваш отец, если не ошибаюсь, по гражданской службе идет?

ЗУБОВ. Так точно, ваше величество. Заботами князя Салтыкова Николая Ивановича. Князь к моему воспитанию руку приложил.

ЕКАТЕРИНА. Так вы с моим внуком Александром одного наставника имеете?

ЗУБОВ. Я счастлив, государыня!

ЕКАТЕРИНА. Женаты ли братья?

ЗУБОВ. Все еще холосты. У батюшки достатков нет, а сестрам замуж надо… Братья надеются сами что-нибудь заслужить, тогда и о семействах подумают.

ЕКАТЕРИНА. Весьма похвально. Теперь больше в брак вступить спешат, а что будет, о том и не мыслят... А вы что же, не махаетесь ни с кем? Что покраснели? В естественном стыда быть не должно. Красивый, здоровый молодой человек… Я не девица, со мной можно прямо говорить.

ЗУБОВ. Я... Мне не до этих пустяков... Я давно…

ЕКАТЕРИНА. Смутила я вас, надо же... Об ином потолкуем. Службой довольны ли?

ЗУБОВ. Счастлив, государыня, что вам служу… перед кем преклоняются… чье имя благословляют...

ЕКАТЕРИНА. Да вы поэт. Чай, и стишки пишете?

ЗУБОВ. Не тем занят... Мечты не те….

ЕКАТЕРИНА. Значит, мы мечтать любим? Интересно. Давно с мечтателем не говорила. О чем же нынче грезят молодые военные люди? О сражениях, поди? О победах, о славе?

ЗУБОВ. Бывает и это... Но иное мне чаще снится...

ЕКАТЕРИНА. Даже снится? О. я — охотница до чужих снов, ежели красивые они, необыкновенные… Расскажите.

ЗУБОВ. Есть один сон, неотвязный... Видится мне высокая скала… Стою на ней, и не человек я... так, пташка малая... Хочу взлететь и не могу: крылья слабы... А ветер порывистый веет. К дереву прижался и жду… А сердце из груди рвется — весь мир видеть хочет, людей всех обнять… что-нибудь сделать для них…

ЕКАТЕРИНА. Доброе намерение... А дальше?

ЗУБОВ. И вдруг... Потемнело небо, что-то зашумело... Гляжу: орлица над головой реет. Крылья широкие, грудь мощная, взгляд острый, а глаза — синие… Села рядом, а меня не видит,,. Перья чистит… Страх меня охватил, а глаз отвести не могу — любуюсь! И, уж не знаю, как смелости набрался, говорю: «Орлица гордая, царственная, возьми меня с собой туда, в высь небесную, дай на мир поглядеть, как ты глядишь… Позволь под крылом твоим тепло, приют найти…» Говорю, а сердце вот-вот разорвется... Жду, замер весь…

ЕКАТЕРИНА. Что же ответила она?

ЗУБОВ (глядя на нее в упор). Ничего. Только крылья распахнула... Я так и кинулся ей на широкую грудь, прильнул... не оторвать... И взмыла она, и понесла меня... Что стало со мною — не выразить словами... (Вытирает пот со лба.)

ЕКАТЕРИНА. Красиво... Вы совсем поэт. Это и державинским строфам не уступит... Сколько чувства!.. Слышишь, Аннет?

НАРЫШКИНА (мгновенно появляясь). Я не слыхала, государыня, но ежели вы хвалите... Благодарите же, Платон Александрович, за внимание…

ЗУБОВ. Я совсем придумывать не умею, ваше величество... Это словно Бог надоумил… будто исповедь говорил… Простите...

ЕКАТЕРИНА. Вижу, понимаю... Дай бог, господин Зубов, чтобы у всех окружающих меня были такие чувства... виделись подобные сны... Да вы побледнели, дрожите... Здоровы ли? Я прикажу Роджерсону, пусть поглядит вас. Вам беречься надо. А во мне вы всегда найдете защиту и друга. Душа ваша добрая видна в глазах, слышна в речах ваших… Я добрых людей ценю... Пока до свиданья. Поправляйся скорее, Аннет. Что, лучше тебе? Слава богу...

ЕКАТЕРИНА идет, НАРЫШКИНА следом. У выхода ЕКАТЕРИНА кивнула и вышла. ЗУБОВ ждет, неподвижный.

HAРЫШКИHA (возвращаясь). Ушла матушка, совсем ушла. (Падает на диван, раскинувшись.) Ну, теперь можете целовать сколько угодно и… что угодно, хитрый мальчишка, сновидец этакий!



У ЗУБОВА вырывается какой-то сиплый радостный вопль. Он бросается на НАРЫШКИНУ.
  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница