Спектакль без актера



страница1/9
Дата09.05.2016
Размер1.78 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9
И.К. БЕЛЯЕВ

СПЕКТАКЛЬ БЕЗ АКТЕРА

(Москва, 1997)
ЧАСТЬ 1
Спектакль без актера : записки режиссера документальных телефильмов. – М. : Искусство, 1982. – 151 с. (Беляев И.К.)
ДОМОРОЩЕННОЕ КИНО

Однажды мне позвонил приятель и сказал:

— Приходи. Есть дело...

Мы вместе окончили недавно университет и оба не знали, как жить дальше. Он пошел на телевидение, в спортивную редакцию, я — на студию научно-популярных фильмов помрежем.

— Нужен сюжет в тележурнал "Физкультура и спорт". Можешь? Камеры нет, пленки тоже. Проявлять негде, монтировать тоже. Но у вас на студии есть Дима Гасюк...

Гасюк работал тогда ассистентом оператора. У него были какие-то куски пленки и маленькая камера с пружинным мотором. У меня было горячее желание попробовать себя в деле. И скоро мы с Димой уже дежурили в Лужниках, снимая строителей будущего стадиона.

Сняли, проявили, смонтировали. Я написал текст.

Во втором номере новоиспеченного тележурнала наш сюжет прошел "по-живому". То есть диктор читал прямо из студии, музыку запускали с магнитофона. В общем, ничего особенного. Но тогда это показалось чудом. Свое телекино!

Это было вообще удивительное время. 1956 год. Передачи шли через день. Смотрели все. Радовались друг другу и каждой передаче. Всех знали наперечет. В буфете кормили в долг.

На Шаболовку прибивало неудачников. Неудачники в театре, в кино, в музыке... Неудачники в искусстве, неудачники в науке... Просто так неудачники... Они шли на телевидение и вскоре обретали там веру в себя и в Телевидение.

Это было время, когда по Шаболовке носился с программой передач бывший востоковед и будущий телекритик Сергей Муратов — почему-то в белых резиновых тапочках...

А новый диктор — будущая народная артистка республики Валентина Леонтьева — читала эту программу в эфир с неподдельным волнением.

О телефильме никто и не думал. Слова-то такого еще не было. По ночам в студии снимали с одной точки концертные номера. На киностудиях пробовали приспособить для телевидения несколько театральных спектаклей. И это все.

Но эфир уже проснулся и просил есть. В домах без отдыха горели "КВНы". Телевизионный экран был немногим больше спичечного коробка. Но люди уже не могли от него оторваться.

Время от времени из большого кино заглядывали на телевидение кинематографисты. Стесняясь друг друга, подрабатывали. Но жить за счет редких набегов "варягов" телевидение уже не могло.

И скоро через проходную на Шаболовке прошел первый отряд профессиональных кинооператоров, недавних выпускников киноинститута. С этого-то и началась настоящая история телекино. Появились первые, узкие камеры. Заработала в подвале списанная откуда-то проявочная машина. Снимали на узкую негативную пленку. Она и шла в эфир, обращаясь в позитив электронным способом. Вот уж действительно, первые монтажеры не ведали, что творили. Но дело потихоньку двинулось.

Никто тогда и представить себе не мог его будущие масштабы. О специфике телевидения речи еще не было. Авторы учились писать три слова на метр пленки. Старались хоть как-то походить на нормальное кино. Удавалось редко. Зато Америки открывались ежедневно. Надо было еще овладеть начальной грамотой. Великая кинохроника Дзиги Вертова, Александра Медведкина, Романа Кармена в это время жила далеко от телевидения. Для нее мы были пока детским садом.

Приближался Всемирный фестиваль молодежи в Москве. Один из руководителей вещания собрал всех в студию (всех — это значит человек пятьдесят) и озадачил:

— Засеките побольше кадров, а там разберемся.

Мы вздрогнули, но подчинились.

На фестивале поработали вволю. Я отвечал за спортивную тематику. В кино считал себя уже опытным человеком.

Делать документальные сюжеты — наука небольшая. Особенно при тогдашнем уровне требований. По существу, это было любительское кино с соблюдением азбучных истин. Форму набираешь быстро. Оглянуться не успел, а уже ходишь по телестудии в мастерах.

В документальном кино вообще как в спорте — сначала результаты растут быстро-быстро, пока не подберешься к какому-то пределу. А вот там уже каждый новый шажок, каждый сантиметр, каждый грамм, каждая секунда даются большим трудом.

Стать кинолюбителем можно через час после того, как ты взял в руки аппарат. Чтобы сделать документальную картину, как я теперь понимаю, нужны трудные поиски, напряжение всех душевных и физических сил и еще… случай.

Проходят действительно годы, прежде чем удается понять разницу между монтажной склейкой и настоящим монтажным соединением, между комментированием изображения и настоящим кинословом, между логической последовательностью и сюжетом, между кинокадром и кинообразом. От кинокадра к кинообразу — дистанция огромного размера. Но понимаешь это со временем. А сначала все кажется таким легким...

Я прошел школу у вахтанговцев. Ставил и играл в университетском театре. Но... В театральную режиссуру меня не принял Завадский. На экзамене я зачем-то читал Маяковского. В кино — не взял Рошаль. Он почему-то потребовал от меня Верхарна. На профессиональные подмостки не пустил единодушно тогдашний цвет Художественного театра. Поступая в школу-студию МХАТа, я уже выиграл все туры и представлялся труппе. Читал "Гамлета". Тут мне сказали, что я "сложившийся актер другой школы". И я ушел...

Вероятно, все были правы. Каждый учитель подбирает себе ученика по своему образу и подобию. А я не готов был стать последователем.

Мне хотелось "другого" театра, "другого" кино. Какого именно, я не знал. Но другого...

Меня не приняли никуда, и я очень на всех обиделся.

И все-таки... Я пошел в кино, когда по-настоящему полюбил Театр. Пошел на телевидение, когда полюбил Кино. А документальным фильмом стал заниматься, когда уже любил Телевидение. Вот какая вышла история...

Телевидение привыкло жить одним днем. Не загадывая далеко вперед. И не оглядываясь.

Между тем приходят новые люди и начинают изобретать многое заново. На старте уходят силы и время. А жаль. Ведь надо двигаться дальше.

И вот я решился пересмотреть свои старые картины, перечитать статьи и записные книжки, кое-что вспомнить. Буду рад, если это пойдет кому-нибудь на пользу. Я не историк. И это, собственно, не история, — скорее, личная биография. По случаю она совпала в какой-то части с моментами становления телевизионного документального кино. У другого коренного жителя телевидения будет другая, вероятно, история. Но где-то все точки сходятся.
"КРАТЧАЙШЕЕ РАССТОЯНИЕ"

...Делаю киноочерки то в "Физкультуру и спорт", то в тележурнал "Молодость". Потом смотрю в эфире и всего корежит. Будто и не я вовсе это снимал. Все чужое. Материал чужой, смонтировано по-чужому, текст писал чужой человек. Профессионально становлюсь крепче. Но иду не к себе, а от себя. Совсем куда-то в другую сторону.

Так работать нельзя. Так жить нельзя.

Нужно найти свое кино. А где?..

В это время кругом заговорили о школе. Бедные ребята, не попавшие в институт, совсем терялись. Готовилась школьная реформа. Это была моя проблема. Я ею уже переболел. Материал сам шел в руки.

Класс, который я выбрал для фильма, был мне хорошо знаком. В нем училась сестра. Так что о людях и событиях я знал не понаслышке. Год назад они окончили школу, и вся послешкольная одиссея происходила на моих глазах.

Но вот загвоздка. Они уже не школьники, а мне непременно хотелось показать школу в настоящем времени. Мы все были тогда во власти представления, что и документальное кино должно содержать действие в "настоящем времени".

Ничего, решил я, попробуем проиграть заново вчерашний день. Тем более что всякого рода инсценировки вообще были основным приемом тогдашнего "документального" кино...

Собираем ребят в их родном классе. Приглашаем учительницу. Все чувствуют себя свободно. "Играют себя" с удовольствием. Конечно, в условиях синхронной съемки игра быстро бы вылезла наружу. Но наше кино еще "немое". Поэтому все выглядит правдоподобно. Во всяком случае, нам так кажется. Мы хотим, чтобы наш фильм отличался "от всех этих сюжетов, очерков". Мы хотим делать "настоящий" фильм. Ради этого даже изобретаем новый экранный жанр, окрестив его "документальная новелла".

"Документальная новелла — это небольшой рассказ, целиком отснятый на пленке. Содержанием его являются подлинные события. Документальная новелла отличается от хроникальных сюжетов телевизионных журналов или "Последних известий" эмоциональностью и единым четким драматическим сюжетом, объединяющим все входящие в нее эпизоды. В документальной новелле нет места сухой хроникальности, в ней нельзя обойтись без художественного домысла, раскрывающего жизнь подлинных героев".

Вот так лихо сформулировал я наше "открытие" в 1959 году на страницах журнала "Советское радио и телевидение".
Сюжет фильма "Кратчайшее расстояние" строился следующим образом.

Вечер. Юноша подходит к своему письменному столу и перелистывает тетрадь. За кадром звучит его голос (в действительности текст читал артист Художественного театра Александр Михайлов): "Прошел год, как мы окончили школу..." И вот перед зрителями как бы оживают страницы дневника бывшего ученика десятого класса 377-й московской школы Вадима Окулова.

Идет урок. Вадим у доски. "Если из одной точки, взятой вне прямой, провести перпендикуляр и наклонные, то перпендикуляр окажется кратчайшим расстоянием..."

Ребята шепчутся, подсказывают друг другу. В общем, ведут себя как обычные школьники.

А Вадим между тем продолжает свой "внутренний монолог": "...в математике ясно: перпендикуляр — кратчайшее расстояние. А в жизни? Где оно? Где кратчайший путь к цели?.."

После уроков они долго ходят по улицам, спорят, мечтают. Не все еще выбрали себе специальность, но все решили после школы поступать в институты. Иначе жизнь представляется им мрачной и бесцельной.

Потом — экзамены на аттестат зрелости.

Гулянье по ночной Москве до утра...

"...В тишине рассветной,

Где твой шаг так гулок,

Солнцу сонно улыбался переулок".

Стихи были действительно Вадима, а про дневник мы выдумали.

Потом многие из наших героев проваливаются на экзаменах в институт. Жизнь начинается с неудачи. Что же теперь делать?

Однажды в период самых мрачных размышлений Вадим бродит по парку и видит, как маленькая девочка играет в "классики".

— Мак?.. Мак. Мак?.. Мак...

Девочка переступает из квадратика в квадратик зажмурившись. И вдруг парень понимает, что все они так же зажмурившись переходили из класса в класс, не подозревая всей сложности жизни...

Таких символов и ассоциаций много в картине. Я этим тогда очень гордился. Делая этот фильм, я вообще воображал себя почти у цели. Мне казалось в тот момент, что я нашел способ строить образ из документов — делать художественным документальное кино. Дикторского текста, собственно, не было. Были закадровые монологи и диалоги. Актеры (и хорошие актеры!) прекрасно разыграли написанные роли.

Конечно, мы соразмеряли эти роли с нашими документальными героями. Соразмеряли, но все-таки говорили за них.

После провала на экзаменах в институт Вадим устроился на один из московских заводов. Наташа пошла на кукольную фабрику. Для ребят началась трудовая жизнь, которая им помогла вскоре разобраться в себе и в своем призвании.

Мы не выдумали судьбы героев, не изменили жизненных обстоятельств. Мы не выдумали даже оптимистического финала ребячьих поисков. Все было на самом деле.

Мы рассказали эту историю, как нам казалось, максимально правдиво. Со всеми выводами, со всей дидактикой, которую мы тогда вовсе не замечали. Нам казалось, что выход из конфликта прост и ясен. Чтобы определиться в жизни, надо хоть годик поработать. Тогда ты легко найдешь свою дорогу, свое кратчайшее расстояние...

Так ли думали наши герои? Не знаю. В принципе они были с нами согласны, но подробно выяснить их представления о жизни мы тогда не умели. Мы думали за них. Мы считали себя правыми, мы были более опытными людьми. И поэтому находили естественным, снимая фильм, не учиться у жизни, а учить жить других. Вот откуда вся дидактика!

Получилась довольно сентиментальная история. Правда, искренность помогла нам избежать пошлости. Ребята легко справились со своими задачами. В школе, дома, на улице, на заводах и фабриках они играли "себя в предлагаемых обстоятельствах". А "обстоятельства" эти были их собственной историей. Ребятам ничего не надо было "переживать". "Переживали" артисты за кадром — Александр Михайлов, Маргарита Куприянова и Валентина Леонтьева. Записывал "переживания" звукооператор Василий Зосимович. Так мы думали сохранить документальность и получить образность в нашем фильме.

По существу, это был первый законченный и озвученный по всем правилам фильм, снятый в молодежной редакции Центральной студии телевидения. Правда, он так и остался без титров. Титры выдавались все-таки из студии. Делали его втроем: Владимир Гусев, Михаил Ливертовский и я. Снимая "Кратчайшее расстояние", мы впервые почувствовали себя в телевизионном кино.

Реакция зрителей и коллег была бурной. Нас поздравляли, нас награждали. Сейчас фильм показался бы очень наивным. Но тогда взволнованному монологу все посочувствовали и поверили. Люди, привыкшие к театральщине экрана, не могли этому не верить. Это было и в самом деле больше похоже на правду, чем ходульная кинохроника 50-х годов. Наш фильм выгодно отличался от привычных киносюжетов особой интонацией — доверительной, интимной.

В молодежной редакции, на творческих дискуссиях в Доме журналиста многие тогда заговорили о том, что для домашнего экрана надо и фильмы делать "по-домашнему". Казалось, путь открыт. Однако вскоре в "документальных новеллах" обнаружилась такая фальшь, такая слащавость... Фальшивили люди в кадре, играя себя. Невольно фальшивили авторы за кадром, придумывая мысли своих героев. Дикторы сюсюкали, пришепетывали самым доверительным образом. Никакая "интимность" не спасала.

Конечно, бывали и удачи. Мне кажется, именно тогда в кинорассказах о людях Валентина Леонтьева нашла свою особую интонацию, которая потом наиболее ярко проявилась в знаменитой передаче "От всей души".

И все-таки мне стало как-то неинтересно заставлять людей изображать себя, а потом "доигрывать" их текстом.

В этот момент из Франции до нас долетел "Красный шар" А. Ламориса. И я, разочаровавшись в документальном кино, принялся писать сценарии игровых новелл с актерами. Короткометражные игровые картины без павильона, на натуре, с минимальным количеством действующих лиц были вполне по плечу бедному еще телевидению. Мне показалось, что именно в них будущее телекино. (Я снова ошибся: скоро всех увлекли многосерийные телефильмы-гиганты.) Снятая по моему сценарию короткометражка "Весенний дождь" тогда даже принесла нашему телевидению один из первых международных призов.

Я уже подумывал было совсем уйти в игровое кино. Как вдруг объявилась синхронная камера. Собственно говоря, она всегда была при нас. Но мы ее как-то не замечали. Не замечали всех ее чудодейственных свойств. А тут вдруг заметили...


РАЗГОВОРНЫЙ ФИЛЬМ

В начале шестидесятых мы все на телевидении заболели синхронной камерой.

Нет, и раньше, конечно, снимали "со звуком". Но все это было как-то не принципиально. Вроде бы вставные номера.

Да и в большом кино документалисты упрямо разговаривали на языке "великого немого".

Вертов несколько лет назад незаметно ушел из жизни. Его замечательный опыт громко еще никто не вспоминал.

И вот наши телевизионные герои заговорили с экрана не только в прямых передачах, но и на пленке. Это случилось прежде всего потому, что на студии появились легкие репортажные камеры с автономным питанием и портативным магнитофоном. Теперь малая, подвижная киногруппа могла работать где угодно — в поле, на корабле, в самолете... Пожалуйста! Только бы люди говорили... Но люди сначала говорили худо — ой как худо! По заранее отредактированному тексту, оловянно уставясь в камеру, набычившись или вконец растерявшись.

Ничего не попишешь, вздыхали на студии, он (она) человек, конечно, уважаемый, знающий, умный, но не умеет говорить.

Дело было не в людях. Дело было в нас. Наша камера еще не научилась слушать.

И все-таки к синхронным съемкам потянулись. В статье "Разговорный фильм", напечатанной в журнале "Советское радио и телевидение", я тогда так объяснял это:

"Мы живем в мире стандартных вещей, носим стандартные платья, обставляемся стандартной мебелью. Вещи перестали в достаточной степени характеризовать внутренний облик человека. Вещи стали похожими, а люди, к счастью, нет. Но как начертать портрет, если лицо человека иногда не отражает его внутреннего мира? Через поступки? Через детали поведения? Да, безусловно. Но еще и через слово. Слово — лучший проводник во внутренний мир человека. Конечно, если это слово не взято напрокат, не прочитано по бумажке, а выражает подлинную сущность человека. Поиски такого слова, которое несет настроение и выражает характер героя, представляют собой основную проблему при работе синхронной камерой.

Конечно, синхронная камера может применяться в самых разных случаях, особенно на телевидении. Но главную перспективу синхронной камеры я вижу в съемках разговорных фильмов, где может быть осуществлена попытка создания документального образа через слово. В этом случае слово может иметь характер зрелища, и притом чрезвычайно интересного. Я имею в виду не только то, что говорит человек, но и то, как он это говорит".
Новую технику обкатываем в телевизионных очерках. Сперва робко, но кое-что получается. Молодежной редакции требуется сибирский Академгородок.

Едем с оператором Николаем Кепко, звукооператором Юрой Бенделем. Сценария нет. Мыслей — тоже.

Ходим-бродим по тенистым дорожкам милого на вид городка, с любопытством поглядываем на задумчивых интеллигентных людей, которые утром сбегаются в институты, к вечеру разбегаются по отдельным квартирам.

Чувствуем себя неловко. Какие-то мы здесь чужеродные. Отправиться по институтам? Там люди заняты сложными научными проблемами. С ходу разобраться в этом деле нельзя.

Да, такой город приступом не возьмешь. А для серьезной осады времени нет. Всего сроку дано десять дней, очерк же требуется минут на двадцать.

Все, что мы видим, укладывается в пустяковый информационный сюжет. А это никому не нужно. Пропадаем!

Не пропали. Придумали прием. Пусть Академгородок сам о себе рассказывает.

Как? Очень просто. Снимаем интервью с основными представителями здешнего народонаселения.

Слово — академику! Слово — членкору!! Слово – старшему научному сотруднику!! Слово — младшему!!!

— Ну и что это будет? О чем они будут говорить?

— Давай спросим у них, что бы они сняли в очерке, если бы оказались на нашем месте?

— ???


Подбираем кандидатуры для интервью так, чтобы были люди разных специальностей. Это тоже в какой-то степени должно характеризовать город. Встречаемся в условленных местах и задаем свой коронный вопрос. Люди улыбаются.

Мы тоже улыбаемся и... включаем камеру. Одни просят время на обдумывание, другие говорят с ходу. Работаем быстро. Кое-что подснимаем "немой" камерой.

Через несколько дней в Москве сажусь за монтажный стол. Назвали: "Город рассказывает о себе". Получилась забавная картина. С одной стороны, есть представление о городе, с другой — на экране как-то проработались люди. Причем вот что интересно. Те, кто отвечали сразу, получились сочнее. Может быть, их ответы менее информативны, но зато в них есть что-то такое... Что? Острота эмоций? Процесс размышления? Характер?

Во всяком случае, на экране я замечаю теперь в людях то, что было мне неизвестно на съемочной площадке. Уверенности пока нет. Есть предчувствие возможности работать по-новому.

Неожиданное интервью...

Неподготовленное интервью...

Синхронный репортаж...

Да, репортаж!


Со временем я рассержусь на репортаж. Фильм, сделанный по первому впечатлению, покажется мне наивной игрушкой. А само намерение вылепить образ на основании шапочного знакомства — профанацией киноискусства. Захочется подлинного исследования, захочется художественного конструирования экранных документов.

Вероятно, каждый документалист должен пережить свой репортажный период, когда невольно отдаешься восхищению перед тем, как живая жизнь выходит на экран. Без этой детской веры в возможность чуда — проекции жизни на экран — не рождается кинематографист.

Потом приходишь к отрезвляющей истине, что трансляция жизни — это еще не создание образа. А репортаж — всего лишь один из методов съемки, то есть добычи материала.

Но пока мы все счастливы, счастливы открытием для себя нового звукового кино. Счастливы тем, что на экране появились живые люди.

Репортаж! Это как откровение. Как побег из душной комнаты на свежий ветер. Живая жизнь вместо запланированных схем!

Мы осваивали репортаж заново. Это было чудное мгновенье. Съемки стали праздником. Вот когда показалось, что мы можем все, как в художественном кино. Нет, лучше! Естественнее! Репортажем заболели все.

То же случилось и на большом экране. Но мы на телевидении переживали второе рождение синхронного репортажа острее. По нескольким причинам. Прежде всего, к тому времени у нас появилась та самая техника, о которой мечтал Вертов: портативная синхронная камера для 16-мм пленки, удобный и легкий магнитофон, длиннофокусная оптика. Правда, еще путаются провода на съемочной площадке, нет подходящих микрофонов и хорошей пленки. Но все-таки это уже новые условия игры.

Однако дело было не только в технике. Дело было в умонастроении тех лет. С глаз спала пелена. Убрали шоры. Захотелось не выдумывать жизнь, а изучать ее. Старые модели отработали. А для того чтобы выстроить новые, надо было накопить материал. Надо было провести серию чистых опытов, без рецептов и гипотез, полагаясь только на живую действительность. Надо было без опаски войти в жизненный поток и плыть. Тут как раз и более всего годился синхронный репортаж.

И еще одно немаловажное обстоятельство. Синхронный репортаж по своей фактуре был близок к прямому телевидению.

Телекритики предположили: документальный кинофильм строится на эстетических нормах немого кинематографа, документальный телефильм — явление звукового кино.

Итак, все сразу стало ясно и понятно. Несколько разочаровывало только то, что кинодокументалисты тоже схватились за синхронную камеру и объявили репортаж генеральным направлением своей работы.

Снова почудилось, что вот-вот в руках у нас окажется синяя птица.

А уж за ней стоит лететь хоть на край света. И я лечу на Сахалин. На дворе 1964 год.
"САХАЛИНСКИЙ ХАРАКТЕР"

...С моря, издали, кажется, будто стадо диковинных мамонтов сбилось на водопой. Ни в Крыму, ни на Кавказе гор таких нет, нет и такого моря. Озверелые волны с разных сторон кидаются на берег. И земля вздрагивает каждый раз в такт мощным вздохам океана.

Бесчеловечный океан!

Бесчеловечная земля!

Но вот белое пятнышко на черной скале постепенно увеличивается, оборачиваясь вдруг каменным маяком. Это и есть мыс Елизаветы — самая северная точка Сахалина...

Так должен начинаться наш фильм.

В действительности мы прилетели в Южно-Сахалинск, потом добрались до Охи, долго уговаривались в аэропорту, чтобы нас "забросили" на Елизавету.

Но все это остается за кадром. Слишком прозаично (для той поры!). Путешествие наше должно начаться романтически.

И вот мы летим на "МИ-1", сжавшись втроем на узком сиденье за спиной вертолетчика. Киногруппа в минимальном составе: Аркадий Едидович — оператор, Анатолий Грибов — звукооператор и я — на роли сценариста, репортера и режиссера.

По правилам "МИ-1" берет только троих. Другой вертолет на мыс Елизаветы не летит — сесть негде. А мы сократить свою численность уже не можем. Прогрессивная идея о соединении всех специальностей в одном лице еще не родилась. Так что Аркадий будет снимать, Толя — записывать звук, а я — работать в кадре.

Два часа добираемся до оторванного от всего мира кусочка Сахалина. Садимся у подножия высоченной скалы на крохотную береговую полоску.

Сейчас наша стрекоза улетит обратно. Еще смоет тут нас, чего доброго, — с океаном шутки плохи. Не улетай, пожалуйста! Милая!

Это мы про себя так думаем.

Сверху уже бежит какой-то парень, кричит, руками машет...

Вертолет подпрыгивает и уносится в сторону моря. Мы остаемся снимать.

Что снимать? Кого снимать? Как снимать? Пока не ясно.

Ладно. Сейчас разберемся.

Настоящего сценария у нас, конечно, нет. Есть, так сказать, общий замысел. И еще — "железные" принципы. О них мы договорились заранее и собирались им следовать во что бы то ни стало.

Наш фильм будет кинопутешествием. От самой северной точки острова до самой южной. Но это чисто внешняя сторона дела. Фабула. По существу это будет путешествие от человека к человеку. Таков сюжет. Люди должны быть характерны для того места действия, где мы будем находиться. Техника — в основном синхронные интервью. По возможности обойтись без инсценировок.

Это должен быть репортаж. Но... субъективный репортаж. На особые события мы не рассчитываем. Будем снимать обыденность. Руководствоваться личным впечатлением. Не скрывать, что это первое впечатление, а, наоборот, подчеркивать. Значит, рассказ от первого лица. Значит, я сам в кадре и за кадром. Случайные встречи на дорогах. Намеренно не собираем материал заранее, рассчитывая на более острое восприятие действительности. Наш материал — наши впечатления.

И все-таки нельзя сказать, что я не готовился к Сахалину. Только это была подготовка особого рода. Я прислушивался к себе. В этот момент я в ссоре с самим собой и со всем привычным окружением. Мне кажется, что я живу не так и все вокруг живут не так. Заедает быт. Живем без физического и нравственного напряжения, а потому несчастливы. Хочу другой жизни. Хочу других людей.

Вот этот не объявленный во всеуслышание постулат определил, пожалуй, и выбор героев, и ту меру заинтересованности, с которой я ожидал встречи с сахалинцами.

Я шел "от себя". Пишу это к тому, что и сегодня глубоко убежден: режиссер — это, конечно, должность, предусмотренная штатным расписанием, это, конечно, многосложное ремесло, но еще и особое состояние души. Без этого состояния фильм сложить можно, и вполне даже удачный, мастерский! Но картину сделать нельзя.

Кстати, кто-то когда-то, на заре экранного искусства, выдумал же такое слово — кинокартина! И теперь оно бытует в народе. В теоретических трактатах фильм и кинокартина — синонимы. Не знаю. Для меня все-таки фильм — понятие больше производственное или техническое. А картина... это другое. Это результат творчества. Значит, вещь редкая и особая. Фильмов мы сделали много. А картины получились отнюдь не всегда.


Вертолет улетел.

Парень, запыхавшись, наконец добрался к нам, досадуя, что упустил оказию. Знакомимся.

— Зовут Виктор. Живем? Помаленьку. Служим вот, — кивает на маяк. — Сообщение? Да вот раза два в лето причалит катер — все наше сообщение.

Пока лезли вверх, Виктор успел рассказать свою нехитрую историю. Служил во флоте. Потом демобилизовался, женился, а квартиры в городе не дают. Предложили на маяк зафрахтоваться. Согласился. Вроде бы опять морская служба. Приехал с семьей сюда. Уже второй год.

На верхней площадке — два дома. Еще сарайчик. На сарайчике — большущий амбарный замок.

— Кроме нас тут еще метеослужба. Это другая организация. У них и снабжение другое.

Понимаю. Две семьи. Может, не дружат. Впрочем, это меня не касается. Для нас — "не материал".

Виктор разговаривает тяжело. Смотрит хмуро. Несколько месяцев назад потерял напарника. Напарник ушел поохотиться вдоль моря, а тут прилив.

— ...На скалу? Не... не взберешься. И по морю не пройдешь. Промашку дал парень. Вроде опытный. Решил заночевать пока. К скале притулился и заснул. А ночью мороз вдарил... Костер? Да где ж его, хворосту, взять? У нас место голое...

История мрачная. Нет, это тоже не для нас.

На площадке детишки на качелях. Вот это хорошо. Аркадий уже снимает.

Вообще Виктор на быстрый контакт не идет. А приглядываться, разбираться времени нет, да и не вписывается он так просто в нашу "романтическую" схему. (Эх, сейчас бы мне туда, на мыс Елизаветы!) Сложные вещи мы оставляем "за кадром". Мы не знаем, как их брать. Вся надежда на метеослужбу.

Тут нам сразу везет.

Тае Бусыгиной — двадцать два. Окончила школу метеорологов. Вышла замуж. Вместе с мужем приехала сюда год назад. Весной мужа призвали в армию, а Тая осталась здесь ждать одна. Одна...

Оглядываемся: вон океан, ветры в три погибели согнули чахлые березки, на сотни километров вокруг — никакого жилья. И молоденькая, такая вся городская девушка. Жутковато, наверное. А Тая носится по своей площадке, записывает температуру, силу ветра, влажность воздуха как ни в чем не бывало. Такая веселая, озорная... Пытаемся понять. Вероятно, это постоянное преодоление трудностей рождает чувство гордости, ловкость, уверенность в себе. Характер! Короче говоря, девушка нам очень нравится.

Решаемся снимать свое первое синхронное интервью. Договариваемся о том, как работать. Я начинаю разговор, потом, перед тем как задать нужный вопрос, даю сигнал рукой... Или вот лучше говорю какое-нибудь слово. Звукооператор сразу включается и сигналит оператору.

Какое слово, чтобы оно было заметно в контексте всего разговора? Скажем... "елки зеленые". Говорю, говорю, а потом вдруг вставляю: "Елки зеленые". Это значит — мотор, начали!

Первая съемка — первое противоречие. Для синхронного интервью оператору хочется выбрать выигрышный фон. Кругом действительно великолепный пейзаж — горы, океан. Но у звукооператора другая забота. На открытых пространствах ветер задувает в микрофон. Чистую запись сделать нельзя. Надо искать тихое место.

У меня пока нет никакого представления, как надо выбирать место действия. Слушаемся звукооператора. Находим тихую лощинку с бревнышками. Оператор чуть не плачет: никакого "фона".

Зовем Таю. Вхожу в кадр. Говорю свои "елки зеленые". Снимаем.

— Что тебя заставило приехать сюда, на Сахалин?

— Сама не знаю, с чего приехала. Просто мечтала здесь побывать, еще в школе. Говорили, тут жить нельзя. И мне самой хотелось посмотреть. Вот и приехала.

— Ну и как тебе здесь понравилось?

— Очень понравилось. Здесь можно жить, работать, отдыхать.

Разговор идет натужный, неловкий. Девушка ведет себя как-то скованно. Что делать, я не знаю. Может, зря мы забрались на эти бревнышки?

— А как вы тут отдыхаете?

— Ходим по ягоды. Ягод здесь очень много. Рябина крупная, сочная, сладкая. Рыбачим.

— Любишь рыбачить?

— Люблю.

— А охотиться?

— Тоже люблю.

— А вдруг медведь?

— Медведи зимой отсюда уходят, а летом мы в море рыбачим.

— А если шторм, не страшно?

— И в шторм. Я два раза в шторм попадала. Страшно, но куда денешься?

Сегодня такого рода интервью стали обычным явлением на телевидении. А для нас тогда включение этого простого разговора в документальный фильм было целым событием. Причем событием, поставившим перед всей группой массу вопросов, на которые не сразу нашлись ответы. Как, например, выбирать место для синхронных интервью? Что делать, чтобы герой чувствовал себя естественно? Какие задавать вопросы, как их задавать и вообще как вести себя в кадре?

Уходим со съемочной площадки в полной растерянности. Ощущение, что ничего не получилось. Потом, на монтажном столе, обнаруживаем вещи, не запомнившиеся во время съемки.

— Вот эту фразу она сказала хорошо. Молчит? Смотри, получилась выразительная пауза. И потом, когда она сказала: "Куда денешься?" — она так улыбнулась. Вот это главное — именно эта пауза и эта улыбка.

Образ? Нет, слишком сильное слово. Но какое-то открытие человека случилось. Живой человек — на экране!
Едва мы успеваем снять несколько немых планов, как за нами возвращается вертолет. Сетуем, но что поделаешь. Огромный край надо пройти-проехать всего за месяц. Осесть хоть на несколько дней на одном месте, осмотреться, познакомиться основательно с людьми не удается за время путешествия ни разу.

Впрочем, желание углубленного исследования к нам еще не пришло. Наоборот, нас завораживает это быстрое движение. Репортаж! Репортаж! Столько интересных, неожиданных встреч впереди... Скорее! Вертолет, корабль, поезд...

Я думаю, что каждому документалисту надо переболеть этой "охотой к перемене мест", прежде чем оценишь материал, который приходит в результате длительного, может быть, временами скучного сидения на одном месте, в общении с одними и теми же людьми.

Конечно, прежде всего нас волнует вопрос выбора героев. Множество людей. На ком остановиться? Вечная проблема для документалиста.

Какие-то рамки намечены сценарным планом: это всякий раз одна из ведущих профессий Сахалина — геолог, нефтяник, рыбак, строитель и т. д. А дальше полагаемся на собственную интуицию. Решаем, что мы ведь не делаем географический очерк и вообще не вправе претендовать на научное исследование. Это фильм-впечатление. Надо только откровенно об этом сказать: вот наш Сахалин, и вот наши герои. Другому человеку встретились бы, вероятно, другие люди. И получился бы другой фильм.

Путешествуя по Сахалину, а потом и по тюменскому Северу и по Ангаре, — всюду я искал своих героев. И более того, искал свои ответы на свои вопросы. Я понимаю, что в этом случае складывалась субъективная картина. Кто-то, возможно, решит, что в этом слабость моих репортажей. Но я до сих пор, откровенно говоря, уверен, что имеет смысл путешествовать не столько ради того, чтобы увидеть новые земли, сколько в поисках самого себя. Во всяком случае, такой подход к делу часто приносит нам удачу.

Настроившись на волну романтических встреч с людьми счастливыми, живущими в постоянном борении с трудностями, мы в путешествии по Сахалину легко выходили на личность, на характер.

Строго говоря, мы снимали, конечно, не характеры. Характеры не даются кавалерийскими наскоками. Мы искали и складывали в нашем фильме пока только отдельные, легко уловимые черточки характеров. Мы опирались на типажи.

Для документалиста типаж — это та степень характерности, когда судьба героя и его взгляды обрели внешнюю форму, воплощены в рисунке поведения и манере речи. В таком случае документалисту уже не приходится заниматься долгой и сложной работой — лепкой характера. Достаточно лишь умело зафиксировать на пленке то, что видно окружающим и заметно с первого взгляда.

А как было нам поступать иначе? Мы вели репортаж. Работали по свежему впечатлению. Доверяли и отдавались полностью этому впечатлению.

И сегодня я думаю, что чисто рационально вычислить типаж нельзя. На него надо настроиться. Открытие типажа — это результат того нервного напряжения, которое в другом деле именуется вдохновением. Но не будем объяснять нашу работу таким высоким словом.

Как бы то ни было, каждый день во время путешествия я дохожу до белого каления, только бы получить поярче, покрасочнее эту моментальную фотографию окружающего нас мира.

Конечно, типаж — наиболее простой и легкий подступ к образу. Подступ вполне естественный в тех условиях, когда мы оказались, по существу, первооткрывателями новых земель для телеэкрана. Но такой путь таит в себе опасность — заселить фильм стереотипами. Впрочем, в путешествии по Сахалину мы еще не задумывались над этим. Нам казалось, что мы открываем подлинные характеры и строим образы.

Записать синхронное интервью на бумаге нельзя. Тут играют интонация, пауза, жест, улыбка, выражение глаз. В синхронном интервью происходит сложнейшее слияние пластики и звука (или не происходит!). Синхронные интервью надо смотреть, иначе не было бы смысла их снимать. Поэтому я не стану пересказывать наши киновстречи на Сахалине, в результате которых на экране сложился коллективный портрет добрых, смелых и чистых людей. Конечно, это не были завершенные портреты — это были романтические эскизы.


На съемках "Сахалинского характера" я впервые работал в кадре. Каждый выход перед камерой — мучительная операция. Ощущение неловкое. Напряжен. Голос не мой. Руки странно болтаются. Стесняюсь себя.

Веду себя намного хуже тех, кого снимаю. Временами они совершенно естественны. А я то напыщен, то дурашлив. Может быть, лучше было бы договориться с кем-нибудь из дикторов или взять актера на роль репортера? Но разговор у нас в кадре идет не по тексту. За смысл отвечаю я — автор, я — режиссер. Значит, надо учиться работать в кадре. Значит, в условиях синхронной камеры это новая сторона профессии.

А если ты в принципе не киногеничен? И потом, кого "играть"? Пытаюсь изобразить такого лихого репортера. Получается пережим, да и люди плохо общаются с "самоуверенным нахалом".

Ладно, никого не буду играть. Я — подставка для микрофона. Произношу заранее заготовленные вопросы равнодушным голосом. И люди отвечают мне так же скучно и равнодушно.

Ухожу весь за камеру.

— Пожалуйста, отвечайте прямо в камеру, вот сюда смотрите, в объектив.

Герой деревенеет буквально на глазах. Нет, с человеком разговаривать легче, чем с машиной. Что же делать? (Вероятно, с этой проблемой сталкиваются и теперь режиссеры, впервые отважившиеся работать синхронной камерой.)

— Да не думай ты о том, как ты выглядишь. Вырежем, в конце концов, тебя. Ты работай! — Это Аркадий Едидович, уже вконец разозлившись, кричит на меня. Мне становится как-то легче. Действительно, потом, на монтажном столе, меня ведь можно отрезать, и все.

И вот когда я перестаю думать о том, как выгляжу, как звучит мой голос, умело или неумело я задаю вопросы, когда я забываю о себе и сосредоточен только на своем собеседнике, — дело движется. Кое-что начинает получаться. Правда, если я уж чересчур забываюсь, нервничает звукооператор. Оказывается, я отставил в сторону микрофон и жестикулирую им. Брак по звуку! И оператор время от времени наскакивает на меня: выясняется, что мой затылок перекрыл весь кадр.

Значит, надо все-таки себя контролировать. Легко сказать! А дело действительно в том, чтобы научиться раздваивать внимание. С одной стороны, ты с собеседником перед камерой. С другой — ты с киногруппой за камерой.

И еще одна сложность. Как готовить документального героя к интервью? Разговаривать с ним заранее или нет? Разговариваю — пропадает острота первого общения. Получается: "Как я вам уже говорил..." Если не разговаривать, очень трудно снимать. Пленка летит, как сумасшедшая. Пока это ты доберешься до интересного поворота.

Пробуем варианты. До съемок Аркадий беседует с героем, выясняет его отношение к нашим вопросам и возможную реакцию на них. Я, вооруженный его информацией, уже легче чувствую себя на съемочной площадке.

Иногда этот способ себя оправдывает. Чаще возникает непонятное явление. С Аркадием наш герой (наша героиня) говорит так, а со мной — иначе. Пройдет достаточное количество времени, прежде чем мы поймем: люди реагируют не только на твой вопрос, но и на тебя как на личность. По существу, камера транслирует взаимоотношения, чутко фиксирует тот уровень человеческого контакта, который возникает между двумя собеседниками. И чтобы раскрыть личность другого, необходимо самому раскрыться.

Пробуем и иной способ. Я долго разговариваю со своим предполагаемым кинособеседником на съемочной площадке, не включая камеру. Происходит постепенное привыкание друг к другу. Медленно подхожу к намеченной заранее теме разговора, проверяя реакцию собеседника на предварительных вопросах. Трудность применения такого способа состоит в том, что герой часто устает еще до того, как мы начали снимать. Опять невозместимая потеря.

Пытаемся делать дубли через какой-то промежуток времени.

Приходим к выводу: киноинтервью требует своеобразной тактики. Необходимо изобретать эту тактику применительно к каждому человеку в отдельности.

Наше кинопутешествие по Сахалину продолжалось немногим более месяца. За это время мы проехали, прошли и налетали свыше тысячи километров. В общем, географический маршрут был проделан полностью — от мыса Елизаветы до Анивского залива. Нашими героями стали геологи, нефтяники, рыбаки, лесники, строители, ученые и водители южносахалинского такси. Некая "модель" населения этого удивительного края была набрана.

Фильм, как мне кажется, не распался на отдельные кусочки. На монтажном столе сложилась цельная картина. Я думаю, что цельность была обеспечена единым настроением, которое владело всеми нами на протяжении путешествия. Мы удивлялись, радовались каждой встрече, искренне восхищались людьми, которых избрали своими героями.

Для удобства зрительского восприятия фильм разделили на три серии по географическому признаку: Северный, Средний и Южный Сахалин. Три дня подряд из вечера в вечер зритель мог знакомиться с нашим репортажем.

Критика приняла этот первый опыт многосерийного фильма интервью весьма доброжелательно. В среде телевизионных кинематографистов работа вызвала споры. Многие, в основном кинооператоры, говорили, что экранные интервью разрушают пластику и динамику кинематографа.

Во всяком случае, надо было обдумать принципы своей работы. Кое-что было ясно уже из первого опыта.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница