Сообщества размышления об истоках и распространении национализма перевод с английского В. Г. Николаева москва канон-пресс-ц кучково поле 2001



страница7/16
Дата09.05.2016
Размер3.42 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   16

г

6. Официальный национализм и империализм 121

период между двумя мировыми войнами в отношении корейцев, тайваньцев и маньчжуров, а с началом войны на Тихом океане в отношении бирманцев, индонезийцев и филиппинцев осуществлялась политика, для которой европейская модель была уже установившейся рабочей практикой. И так же, как это было в Британской импе­рии, японизированным корейцам, тайваньцам или бир­манцам были полностью перекрыты пути в метрополию. Они могли в совершенстве говорить и читать по-япон­ски, но ни при каких обстоятельствах не могли встать во главе префектуры на острове Хонсю и даже получить пост за пределами тех зон, в которых они родились.

Теперь, когда мы рассмотрели три разных случая «офи­циального национализма», важно подчеркнуть, что на эту модель могли сознательно ориентироваться государства, не имевшие серьезных великодержавных претензий, до тех пор, пока оставались такими государствами, где правя­щие классы или лидирующие элементы чувствовали, что всемирное расползание национально-воображенных со­обществ ставит их под угрозу. Вероятно, полезно будет сравнить два таких государства: Сиам и Венгрию-в-со-ставе-Австро-Венгрии.

Чулалонгкорн, современник Мэйдзи, правивший на протяжении долгого времени (1868—1910), избрал для защиты своего королевства от западного экспансиониз­ма стиль, заметно отличавшийся от стиля его японского «коллеги»35. Зажатый между британскими Бирмой и Ма­лайей и французским Индокитаем, он вместо того, чтобы попытаться создать серьезную военную машину, посвя­тил себя тонкой манипулятивной дипломатии. (Военное министерство было создано лишь в 1894 г.) Навевая вос­поминания о Европе XVIII в., его вооруженные силы в основном представляли собой разношерстные вооружен­ные отряды, состоявшие из вьетнамских, кхмерских, ла­осских, малайских и китайских наемников и подданных. Почти ничего не делалось и для насаждения официаль­ного национализма через модернизированную систему образования. Фактически, обязательное начальное обра­зование было введено лишь через десять с лишним лет



122 Б. Андерсон. Воображаемые сообщества

после его кончины, а первый в стране университет был учрежден лишь в 1917 г., на сорок лет позже основания Императорского университета в Токио. Несмотря на все это, Чулалонгкорн считал себя модернизатором. Однако основными образцами для него были не Соединенное Ко­ролевство и не Германия, а колониальные beamtenstaaten голландской Ост-Индии, британская Малайя и Раджзв. Следование этим моделям предполагало рационализа­цию и централизацию королевского правительственно­го аппарата, упразднение традиционных полуавтономных государств-сателлитов и оказание содействия экономи­ческому развитию более или менее в русле колониаль­ных принципов. Самым поразительным примером это­го — примером, странным образом предвосхитившим се­годняшнюю Саудовскую Аравию, — было активное по­ощрение им массовой иммиграции молодых одиноких иностранцев мужского пола с целью формирования дез­ориентированной, политически бесправной рабочей си­лы, необходимой для строительства портовых сооруже­ний, железных дорог, рытья каналов и расширения ком­мерческого сельского хозяйства. Импорт гастарбайтеров совпадал с политикой, проводимой властями Батавии и Сингапура, и фактически был смоделирован по ее образ­цу. И так же, как в случае нидерландской Ост-Индии и британской Малайи, огромная масса рабочих, импорти­руемых в XIX в., была из Юго-Восточного Китая. Поучи­тельно, что Чулалонгкорну эта политика не принесла ни личных волнений, ни политических затруднений — так же, как и тем колониальным правителям, которым он подражал. По сути, эта политика дала династическому государству недолгое ощущение благополучия, посколь­ку создала бессильный рабочий класс «вне» тайского об­щества, оставив само это общество в значительной степе­ни «незатронутым».

♦Собирать осколки разбитой посуды» пришлось его сыну и наследнику Вачиравуту (правившему в 1910— 1925 гг.), взявшему на этот раз за образец самонатурали-зирующихся монархов Европы. Несмотря на то — и бла­годаря тому, — что он получил образование в поздневик-торианской Англии, он стал играть роль «первого нацио-

6. Официальный национализм, и империализм 123

нал иста» своей страны37. Объектом неприязни для этого национализма стало, между тем, не Соединенное Коро­левство, державшее под контролем 90 процентов сиам­ской торговли, и не Франция, незадолго до этого поки­нувшая Сиам, оставив за собой лишь расположенные к востоку от него сегменты старой империи: им стали ки­тайцы, которых еще совсем недавно беспечно импорти­ровал в страну его отец. О стиле его антикитайской пози­ции говорят заглавия двух самых известных его памф­летов: * Евреи Востока* (1914) и * Палки в ваших коле­сах* (1915).

Отчего произошло это изменение? Во-первых, свою роль, несомненно, сыграли драматические события, непо­средственно предшествовавшие его коронации в ноябре 1910 г. и последовавшие за ней. В июне этого года при­шлось прибегнуть к силам полиции для подавления все­общей забастовки китайских торговцев (детей первых иммигрантов, устремленных вверх по социальной лест­нице) и рабочих Бангкока, ознаменовавшей их посвяще­ние в сиамскую политику38. А в следующем году разно­шерстным набором групп, среди которых присутствова­ли и торговцы, была сметена Небесная монархия в Пеки­не. Таким образом, «китайцы» явились предвестниками популярного республиканства, всерьез угрожавшего ди­настическому принципу. Во-вторых, как показывают сло­ва «евреи» и «Восток», этот англиизированный монарх перенял особые расизмы английского правящего класса. Однако, вдобавок к тому, Вачиравут был фактически и своего рода азиатским Бурбоном. В донациональную эпо­ху его предки охотно брали в жены и наложницы при­влекательных китайских девушек, вследствие чего в его жилах, говоря языком Менделя, текло больше китайской «крови», чем тайской39.

Здесь мы имеем прекрасную иллюстрацию природы официального национализма: упреждающей стратегии, принимаемой господствующими группами, когда над ни­ми нависает угроза маргинализации или исключения из возникающего национально-воображенного сообщества. (Не стоит и говорить, что Вачиравут привел в движение все политические рычаги официального национализма:



1ИII1

124

Б. Андерсон. Воображаемые сообщества

обязательное начальное образование под опекой государ­ства, государственную пропаганду, официальное перепи­сывание истории, милитаризм — тут это было скорее показательное шоу, чем что-то реальное, — и бесконеч­ную череду подтверждений идентичности династии и на­ции40.)

Развитие венгерского национализма в XIX в. показы­вает отпечаток «официальной» модели иным образом. Ранее мы уже говорили о том, каким яростным сопро­тивлением встретило латиноязычное мадьярское дворян­ство предпринятую Иосифом II в 80-е годы XVIII в. по­пытку сделать немецкий язык единственным государ­ственным языком империи. Более обеспеченные сегмен­ты этого класса боялись в условиях централизованного, отлаженного управления под началом имперско-немец-ких бюрократов потерять свои синекуры. Низшие эше­лоны панически боялись того, что могут потерять осво­бождение от налогов и обязательной службы в армии, а также контроль над крепостными крестьянами и сель­скими поместьями. Однако, наряду с защитой латыни, раздавались голоса, надо сказать, весьма оппортунисти­ческие, в защиту мадьярского языка, «ибо в долгосроч­ной перспективе мадьярская администрация казалась единственной работоспособной альтернативой немец­кой»41. Бела Грюнвальд по этому поводу ехидно заметил, что «те же самые графства, которые (выступая против указа императора) подчеркивали возможность делопро­изводства на мадьярском языке, в 1811 г. — т. е. спустя двадцать семь лет — уже уверяли в невозможности это­го». Еще два десятилетия спустя в одном весьма «на­ционалистически» настроенном венгерском графстве го­ворили, что «введение мадьярского языка поставило бы под угрозу нашу конституцию и все наши интересы»42. Мадьярское дворянство — класс, насчитывавший при­мерно 136 тыс. душ, монополизировавших землю и поли­тические права в стране с населением около 11 млн. че­ловек43, — стало по-настоящему мадьяризироваться толь­ко в 40-е годы XIX в., да и то лишь ради того, чтобы не оказаться на обочине истории.



б. Официальный национализм и империализм 125

В то же время постепенный рост грамотности (к 1869 г. грамоте была обучена треть взрослого населения), рас­пространение печатного мадьярского языка и рост не­большой, но очень энергичной либеральной интеллиген­ции, стимулировали развитие массового венгерского на­ционализма, понимаемого совершенно иначе, чем нацио­нализм дворянства. Этот народный национализм, симво­лом которого стала для последующих поколений фигу­ра Лайоша Кошута (1802—1894), достиг своего апогея в революции 1848 г. Революционный режим не только избавился от назначаемых Веной имперских губернато­ров, но также распустил якобы исконно-мадьярское Со­брание Благородных Помещиков и провозгласил рефор­мы, призванные положить конец крепостничеству и ос­вобождению дворян от уплаты налогов, а также реши­тельно обуздать передачу по наследству родовых име­ний. Кроме того, было решено, что все говорящие по-вен­герски должны быть венграми (ибо раньше ими были только привилегированные), а каждый венгр должен го­ворить по-мадьярски (ибо до тех пор это было в обычае лишь у некоторых мадьяров). Как сухо замечает по это­му поводу Игнотус, «нация», по стандартам той эпохи (наблюдавшей с безграничным оптимизмом восхожде­ние звезд Либерализма и Национализма), имела все ос­нования чувствовать себя крайне великодушной, «при­няв» в свой состав мадьярского крестьянина без всякой дискриминации, за исключением имущественной44, хри-стиан-немадьяров при условии, что они отныне станут мадьярами, и наконец, с некоторой неохотой и двадцати­летним опозданием, евреев»45. Собственная позиция Ко­шута, занятая им в его безрезультатных переговорах с лидерами различных немадьярских меньшинств, состоя­ла в том, что эти народы должны иметь такие же граж­данские права, как и мадьяры, но, ввиду отсутствия в них «исторических личностей», не могут образовать свои соб­ственные нации. С высоты сегодняшнего дня эта пози­ция может показаться немного высокомерной. Но она предстанет в более выгодном свете, если вспомнить, что выдающийся молодой поэт и радикал-националист Шан­дор Петефи (1823—1849), главный вдохновитель рево-



126 Б.Андерсон. Воображаемые сообщества

люции 1848 г., однажды отозвался о меньшинствах как о «язвах на теле родины»46.

После подавления революционного режима в августе 1849 г. царскими войсками Кошут отправился в пожиз­ненное изгнание. Теперь была расчищена площадка для возрождения «официального» мадьярского национализ­ма, олицетворением которого служат реакционные ре­жимы графа Кальмана Тисы (1875—1890) и его сына Иштвана (1903—1906). Причины этого возрождения го­ворят о многом. В 1850-е годы авторитарно-бюрократи­ческая администрация Баха в Вене сочетала суровые по­литические репрессии с решительным осуществлением ряда социальных и экономических мер, провозглашен­ных в 1848 г. революционерами (прежде всего таких, как отмена крепостного права и освобождение дворян­ства от уплаты налогов), а также содействовала разви­тию современных коммуникаций и крупных капитали­стических предприятий47. Лишенное в значительной сте­пени своих феодальных привилегий и былого надежного положения, неспособное экономически конкурировать с крупными землевладельцами и активными немецкими и еврейскими предпринимателями, прежнее средне- и мел­копоместное мадьярское дворянство пришло в упадок и выродилось в класс сердитых и напуганных сельских по­мещиков.

Удача, между тем, оказалась на их стороне. Потерпев в 1866 г. позорное поражение от прусских войск в Кёниг-грецком сражении, Вена в Ausgleich (Компромиссе) 1867 г. была вынуждена пойти на учреждение Двойственной мо­нархии. С тех пор Королевство Венгрия стало пользо­ваться существенной автономией в управлении своими внутренними делами. Первыми, кто выиграл от Ausgleich, были либерально настроенные представители высшей ма­дьярской аристократии и образованные профессионалы. В 1868 г. администрация просвещенного магната графа Дьюлы Андраши ввела в действие Закон о национально­стях, давший немадьярским меньшинствам «все права, на которые они когда-либо претендовали или могли пре­тендовать — за исключением превращения Венгрии в федерацию»48. Однако в 1875 г., с приходом Тисы на пост



: 6. Официальный национализм и империализм

127

премьер-министра, началась эпоха, когда реакционное мел­копоместное дворянство в условиях относительной сво­боды от венского вмешательства успешно вернуло свои утраченные позиции.

В экономической области режим Тисы предоставил волную свободу действий крупным аграрным магнатам49, но политическая власть по существу была монополизи­рована мелкопоместным дворянством. Ибо:

«для ущемленных в правах собственности осталась одна-един-ственная ниша: административная паутина национальных и местных органов управления и армия. Чтобы укомплекто­вать их кадрами, Венгрия нуждалась в колоссальном штате людей; но если даже и не нуждалась, то могла, по крайней мере, делать вид, что нуждается. Половину страны составля­ли «национальности», которые нужно было держать под кон­тролем. Приводились доводы, что, дескать, финансирование огромной армии надежных, мадьярских, благовоспитанных провинциальных магистратов ради сохранения контроля над ними — скромная плата за соблюдение национального инте­реса. Проблема многонациональности была ниспослана Бо­гом; и это извиняло умножение числа синекур».

Стало быть, «магнаты владели наследственными по­местьями; мелкопоместное дворянство владело наследст­венными должностями»90. Таковы были социальные ос­новы той безжалостной политики насильственной мадь-яризации, которая после 1875 г. превратила Закон о на­циональностях в мертвую букву. Правовое ограничение избирательного права, рост числа «гнилых местечек», фальсификация выборов и организация политических убийств в сельских районах51 консолидировали власть Тисы и его избирателей, но одновременно и подчеркива­ли «официальный» характер их национализма.

Яси справедливо сравнивает эту мадьяризацию кон­ца XIX в. с «политикой русского царизма в отношении поляков, финнов и русинов*, политикой Пруссии в отно­шении поляков и датчан и политикой феодальной Анг-

* Этот малоизвестный этноним (существует также и другой вариант, «рутены»), представляющий собой латинизированную форму слова «рус­ские», обозначал группу этнических украинцев, живших в Закарпатье, которые исторически были подданными Польши, Австрии и Австро-Вен­грии. (Прим. пер.).



128


Б. Андерсон. Воображаемые сообщества

лии в отношении ирландцев»52. Соединение реакции и официального национализма ярко иллюстрируют сле­дующие факты: в то время как главным элементом по­литики режима была языковая мадьяризация, к концу 80-х годов прошлого века румынами были всего 2% чи­новников в наиболее важных подразделениях централь­ных и местных органов власти, несмотря на то, что румы­ны составляли 20% населения, «да и эти 2% состояли на низших должностях»53. С другой стороны, до начала пер­вой мировой войны в венгерском парламенте не было «ни одного представителя рабочих классов и безземель­ного крестьянства (подавляющего большинства населе­ния страны).., а среди 413 членов парламента было всего 8 румын и словаков — и это в стране, где только 54% жителей говорили на мадьярском как на своем родном языке»54. В свете этого нас почти не удивляет, что когда в 1906 г. Вена ввела войска, чтобы разогнать этот парла­мент, «не было ни одного массового митинга, ни одного плаката, ни одного массового воззвания против новой эры «венского абсолютизма». Напротив, рабочие массы и на­циональности взирали на беспомощные потуги нацио­нальной олигархии со злорадным восторгом»55.

Триумфальную победу, одержанную после 1875 г. «официальным национализмом» реакционного мадьяр­ского мелкопоместного дворянства, нельзя, однако, объяс­нить одной только политической силой этой группы или той свободой маневра, которую она унаследовала от Aus-gleich. Дело в том, что до 1906 г. двор Габсбургов был про­сто не в состоянии решительно выступить против ре­жима, остававшегося во многих отношениях опорой им­перии. Прежде всего, династия была неспособна навя­зать свой собственный энергичный официальный нацио­нализм. И не только потому, что, по словам выдающего­ся социалиста Виктора Адлера, этот режим был *Absolutis-mus gemildert durch Schlamperei [абсолютизмом, умеренным расхлябанностью]»56. Эта династия едва ли не дольше, чем где бы то ни было, продолжала цепляться за остав­шиеся в прошлом понятия. «В своем религиозном мис­тицизме каждый из Габсбургов ощущал себя исполните­лем божественной воли, связанным особыми узами с бо-

6. Официальный национализм и империализм 129

жеством. Этим как раз и объясняются их граничащая с беспринципностью позиция посреди исторических ката­строф и вошедшая в поговорку неблагодарность. Полу­чило широкое хождение выражение: Der Dank vom House Habsburg*™. Еще.вдобавок к тому.была мучительная рев­ность к гогенцоллерновской Пруссии, которая все даль­ше удирала с похищенной табличкой «Священная Рим­ская империя» и превращала себя в Германию; и эта ревность заставляла династию настаивать на надменном «патриотизме во имя меня» Франца II.

В то же время любопытно, что в последние дни своего существования династия, возможно, сама немало тому изу­мившись, открыла духовное родство с собственными со­циал-демократами, притом настолько тесное, что неко­торые их общие враги стали ехидно поговаривать о «Burg-sozialismus [придворном социализме]». В этой временной коалиции с каждой стороны, несомненно, присутствовала смесь макиавеллианского расчета и идеализма. Можно увидеть эту смесь в яростной кампании, которую подня­ли в 1905 г. австрийские социал-демократы против эко­номического и военного «сепаратизма», насаждаемого ре­жимом графа Иштвана Тисы. Например, Карл Реннер «подверг суровой критике трусость австрийской буржу­азии, которая втихомолку начала соглашаться с сепара­тистскими планами мадьяров, в то время как «венгер­ский рынок для австрийского капитала неизмеримо важнее, чем для немецкого — мароканский», который внешняя политика Германии так энергично защищает. В выдвигаемом требовании независимой венгерской та­моженной территории он видел не что иное, как выкри­ки городских акул, мошенников и политических демаго­гов, идущие вразрез с подлинными интересами австрий­ской промышленности, австрийских рабочих классов и венгерского крестьянского населения»58. Аналогичным образом, Отто Бауэр писал:

«Конечно, в эпоху русской революции [1905 г.] никто не дерзнет покорить раздираемую классовыми и национальны­ми противоречиями страну [Венгрию] грубой военной силой. Но внутренние противоречия страны представляют короне другие средства, которыми она должна будет воспользовать-

5 — 1456

\\\Т

130 Б. Андерсон. Воображаемые сообщества

ся во избежание судьбы династии Бернадотт. Она не может быть органом двух воль и все же хочет господствовать и над Австрией, и над Венгрией. Так вот, ей придется позаботиться, чтобы Венгрия и Австрия образовали одну общую волю, одну империю [Reich]. И для выполнения этой задачи внутренние противоречия Венгрии дают ей необходимые средства. Она пошлет свою армию в Венгрию для вторичного завоевания, но на знаменах этой армии она напишет: нефальсифициро­ванное, всеобщее и равное избирательное право! Свобода коа­лиций для сельских рабочих! Национальная автономия! Идее самостоятельного венгерского национального государства [Na-tionalstaat] она противопоставит идею Соединенных штатов Великоавстрии [sic], идею союзного государства [Bundesstaat], в котором каждая нация самостоятельно заведует своими национальными делами и все нации объединяются для охра­ны своих общих интересов. Идея союзного государства на­циональностей [Nationalitatenbundesstaai] необходимо, неизбеж­но становится орудием короны [sic! — Werkzeug der Krone], владычество которой разрушается падением дуализма»59.

Видимо, резонно будет усмотреть в этих Соединенных штатах Великоавстрии (СШВА) «остатки» США и Соеди­ненного Королевства Великобритании и Северной Ирлан­дии (в котором в один прекрасный день должна будет прийти к власти Лейбористская партия), а также пред­знаменование Союза Советских Социалистических Рес­публик, протяженность которого странным образом на­вевает воспоминания о царской империи. Дело в том, что разуму, их вообразившему, эти СШВА казались непре­менным наследником конкретного династического вла­дения (Великой Австрии) — с теми же самыми, но уже натурализованными составными частями, которые сло­жились в результате многовековых «мелких приобрете­ний» Габсбургской династии.

Такие «имперские» продукты воображения были в ка­кой-то степени неудачей социализма, родившегося в сто­лице одной из великих династических империй Европы60. Как мы уже отмечали, новые воображаемые сообщества (включая мертворожденные, но все еще воображаемые СШВА), рождаемые в воображении лексикографией и пе­чатным капитализмом, всегда так или иначе считали себя древними. В эпоху, когда еще сама «история» восприни-



б. Официальный национализм и империализм 131

малась многими в терминах «великих событий» и «вели­ких вождей» как своего рода жемчужин, нанизанных на вить повествования, было явно соблазнительно вычиты­вать прошлое сообщества в древних династиях. Отсюда и СШВА, в которых тонкая перегородка, отделяющая им­перию от нации, а корону от пролетариата, почти про­зрачна. И тут Бауэр ничем не выделялся среди других. Вильгельм Завоеватель и Георг I, оба даже не говорив­шие по-английски, продолжают непроблематично казать­ся бусинками, вплетенными в ожерелье «короли Англии». А «святой» Иштван (правивший в 1001—1038 гг.) мог давать своему наследнику следующие наставления:

«Польза от иностранцев и гостей столь велика, что им можно отдать в окружении короля шестое по значимости место... Ибо гости, прибывая из разных регионов и областей, привозят с собою разные языки и обычаи, разные знания и виды оружия. Все это служит украшением королевского дво­ра, повышает его великолепие и умеряет высокомерие ино­странных держав. Ибо страна, единая в языке и обычаях, не­прочна и слаба...»61

Такие слова, по крайней мере, нисколько не помешали обожествить его впоследствии как «Первого Короля Вен­грии».



Итак, здесь доказывалось, что примерно с середины XIX в. в Европе началось становление того, что Сетон-Уотсон называет «официальными национализмами». До того, как появились массовые языковые национализмы, эти национализмы были исторически «невозможны», так как в основе своей они были реакциями властвующих групп — прежде всего династических и аристократиче­ских, хотя и не только, — которым угрожало исключе­ние из массовых воображаемых сообществ или внутрен­няя маргинализация в этих сообществах. Начиналось своего рода тектоническое смещение пластов, которое по­сле 1918 и 1945 гг. опрокинуло эти группы в канализа­ционные стоки Эштурила и Монте-Карло. Такие офици­альные национализмы были консервативной, если не ска­зать реакционной политикой, взятой в адаптированном виде из модели преимущественно спонтанных массовых
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   16


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница