Сообщества размышления об истоках и распространении национализма перевод с английского В. Г. Николаева москва канон-пресс-ц кучково поле 2001



страница1/16
Дата09.05.2016
Размер3.42 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
BENEDICT

IMAGINED COMMUNITIES

REFLECTIONS THE ORIGIN AND SPREAD OF NATIONALISM



ИНСТИТУТ СОЦИОЛОГИИ РАН

МОСКОВСКАЯ ВЫСШАЯ ШКОЛА

СОЦИАЛЬНЫХ И ЭКОНОМИЧЕСКИХ НАУК

ЦЕНТР ФУНДАМЕНТАЛЬНОЙ СОЦИОЛОГИИ

БЕНЕДИКТ

АНДЕРСОН

ВООБРАЖАЕМЫЕ СООБЩЕСТВА

РАЗМЫШЛЕНИЯ

ОБ ИСТОКАХ И РАСПРОСТРАНЕНИИ НАЦИОНАЛИЗМА

Перевод с английского В. Г. Николаева

МОСКВА

КАНОН-ПРЕСС-Ц

кучково поле

2001

УДК 316 ББК 60.55 А65

Издание выпущено при поддержке Института «Открытое общество» (Фонд Сороса) в рамках мегапроекта «Пушкинская библиотека».

This edition is published with the support of the Open Society Institute within the framework of «Pushkin Library» megaproject.

Редакционный совет серии «Университетская библиотека»:



Н. С. Автономова, Т. А. Алексеева, М. Л. Андреев, В. И. Бахмин,

М. А. Веденяпина, Е. Ю. Гениева, Ю. А. Кимелев, А. Я. Ливергант,

Б. Г. Капустин, Ф. Линтер, А. В. Полетаев, И. М. Савельева,

Л. П. Репина, А. М. Руткевич, А. Ф. Филиппов.

«University Library» Editional Council: Natalia Avtonomova, Tatiana Alekseeva, Mikhail Andreev, Vyacheslav



Bakhmin, Maria Vedeniapina, Ekaterina Genieva, Yuri Kimelev,

Alexander Livergant, Boris Kapustin, Frances Pinter, Andrei Poletayev,

Irina Savelieva, Lorlna Repina.Alexei Rutkevich, Alexander Fillppov

Научный редактор СП. Баньковская



Андерсон Б.

А65 Воображаемые сообщества. Размышления об исто­ках и распространении национализма / Пер. с англ. В. Николаева; Вступ. ст. С. Баньковской. — М.: «КА-НОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2001. — 288с. (Ма­лая серия «conditio humana» в серии «Публикации Центра Фундаментальной Социологии»).

В очередную книгу большой серии «Публикации ЦФС» (малая серия «CONDITIO HUMANA») мы включили широко известное иссле­дование Б. Андерсона, посвященное распространению национализма в современном мире. Своеобразие трактовки автором ключевых поня­тий «нации» и «национализма» заключается в глубоком социально-антропологическом подходе к их анализу. При этом автор учитывает социально-политический и исторический контекст формирования феномена национализма.

Книга предназначена для социологов, политологов, социальных психологов, философов и всех изучающих эти дисциплины.

ISBN 5-93354-017-3 УДК 316

© Benedict Anderson, 1991 ББК 60-55

© В. Г. Николаев. Перевод с английского, 2001 © С. П. Баньковская. Вступительная статья, 2001 © Название серии CONDITIO HUMANA является

зарегистрированным товарным знаком, 1998 © Ю. А. Агеносова. Знак серии «Conditio Humana», 2000 © Издательство «КАНОН-пресс-Ц». Оформление серии, 1998.



Светлана Баньковская

ВООБРАЖАЕМЫЕ СООБЩЕСТВА КАК СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН

Название знаменитой книги Бенедикта Андерсона у всех на слуху. Формулу «воображаемые сообщества» осво­или даже те, кто никогда не читал знаменитого сочине­ния. Не удивительно. Кажется, она полностью раскрыва­ет содержание, будучи полемически заострена против всех концепций нации и национализма, предполагающих не­которую объективную, независимую от социальных кон­струкций составляющую этих феноменов. Андерсон ста­новится на конструктивистскую точку зрения. И может показаться, будто формула эта — действительно исчер­пывающая, а дальше, собственно, «можно и не читать» — и так ясно, что национализм обязан своим возникнове­нием не осознанию подлинно существующей между людь­ми общности, но конструкции, воображению, чему-то, ско­рее всего, не подлинному и ошибочному. Но мало того, подобное отнесение концепции Андерсона к конструкти­визму способно также внушить мысль, будто для самой социологии здесь, в принципе, нет ничего нового, потому что, в конце концов, все сообщества, строго говоря, вооб­ражаемы. Они существуют лишь постольку, поскольку участвующие в них люди воспринимают себя именно в качестве членов таковых. Но что значит «воспринимать себя в качестве члена сообщества»? Почему именно сооб­щества, а не общества и не государства? Все эти вопросы напрашиваются здесь невольно, и пытаясь разобраться в них, по видимости столь невинных, мы понемногу начи­наем осознавать масштаб концепции Андерсона и ее по­истине фундаментальное значение.

С. Банъковская

В самом деле, что значит, скажем, для двух людей пред­


ставить себя и друг друга членами одного и того же со­
циального образования (малого взаимодействия, отноше­
ния, группы — не будем останавливаться на столь важ­
ных в принципе, но не уместных сейчас терминологиче­
ских тонкостях)? Во всяком случае, мы не станем сразу
же говорить о работе воображения. Потому что вообра­
жение предполагает все-таки некоторое усилие, выход за
пределы очевидности. В случае простейшего социально­
го взаимодействия такого усилия почти не требуется.
Оно дано как нечто самоочевидное, само собой разумею­
щееся для тех, кто просто видит и слышит друг друга.
Быть может, воображение вступает в свои права тогда,
когда нам приходится с некоторым уже усилием вос­
принять как свое то, что рассредоточивается, удаляется
от нас в пространстве и времени, что перестает непосред­
ственно — говоря языком уже другой традиции — быть
нашим жизненным миром! '

Но почему обязательно воображение? Почему не при­вычка, не память, не верность, наконец, которая, как про­ницательно подметил некогда Георг Зиммель, в качестве некоторого дополнительного, сопутствующего основным мотивам элемента, решающим образом способствует сохранению общества* ? Мы задаемся, следовательно, во­просом более сложным: до какой степени социальные образования, социальные взаимодействия обладают не­которым характером самоочевидности? Или еще точнее: в какой мере самоочевидность, всегда присущая соци­альным образованиям, с одной стороны, нуждается в до­полнительных мотивационных механизмах для своего поддержания, а с другой — производит, быть может, то самое дополнительное напряжение, которое мы называ­ем воображением? И можно легко представить себе, что эта очевидность будет производиться тем труднее, чем большее количество людей, разделенных в пространстве и времени, должно будет ее разделять.



* См.: Simmel G. Exkurs uber Тгеие und Dankbarkeit // Georg Simmel. Soziologie. Untersuchungen uber die Formen der Vergesellschaftung. Georg Simmel Gesamausgabe. Bd. 11. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1989. S. 652—670.

Воображаемые сообщества как социологический феномен 7

Мы подошли пока что к делу только с одной стороны, а именно, со стороны воображения. Но точно также мож­но подойти и с другой, присмотревшись к тому, что, соб­ственно, означает столь невинный по видимости термин «сообщество». Конечно, можно сказать, что прежде все­го — это термин технический. В ином случае сам Ан­дерсон не преминул бы посвятить его толкованию хотя бы несколько строк. Однако и за самой технической сто­роной дела тоже что-то стоит. Мы рискнем предполо­жить, что это не вполне отчетливо профилированная, но совершенно несомненная идея некоторой тесной общно­сти, чего-то такого, что совершенно определенно не подда­ется описанию в терминах «общество» или «обществен­ный». Здесь поневоле приходится сделать небольшое от­ступление. Русский язык, несмотря на все его богатство, не всегда позволяет передать важные оттенки чужой, не нами созданной, но нами заимствуемой терминологии. Для нас в словах «общение», «община», «общество», «со­общество», «общественный» явственен один и тот же корень. Речь идет об «общем» в том или ином виде. В европейских языках, на которых создавалась социологи­ческая терминология, это выглядит совершенно иначе. «Общество» здесь производят не от «общего», но от «об­щения», имеющего преимущественно характер (делово­го) партнерства, равноправного сотрудничества незави­симых индивидов, а не той глубокой, интимной, чуть ли не органической связи, о которой напоминает нам рус­ское слово «община». «Сообщество» — другое дело. Это именно общность, основанная на общем, а не на общении. И «воображаемое сообщество» — это не представляемая возможность общения, но представляемое общее, нечто более интенсивное, чем любого рода «общество», нечто более глубоко укорененное, нежели исторически во мно­гом случайные границы «нации-государства», какой бы смысл ни вкладывался в эти границы националистами или их противниками.

Итак, книгу Андерсона можно сразу же поместить в русло добротной, классической социологической тради­ции. Но при этом она отнюдь не теряет своей ориги­нальности и глубины. Чтобы выяснить ее значение более

g С. Банъковская

подробно, сделаем еще одно отступление. Мы уже выяс­нили, что и проблематика «воображения» и проблемати­ка общности как «сообщества» относятся к области фун­даментальных интересов социологии. Посмотрим теперь, например, на то, как определялась «национальность» в классическом сочинении Макса Вебера «Хозяйство и общество». Ввиду принципиального характера раесуж-дений Вебера, процитируем его подробно: «С «нацио­нальностью», как и с «народом», в широко распростра­ненном «этническом» смысле, связано, по меньшей мере, нормальным образом, смутное представление, что в осно­ве того, что воспринимается как «совместное», должна лежать общность происхождения, хотя в реальности люди, которые рассматривают себя как членов одной нацио­нальности, не только иногда, но и весьма часто гораздо дальше отстоят друг от друга по своему происхождению, чем те, кто причисляет себя к различным и враждеб­ным друг другу национальностям. ... Реальные основы веры в существование «национальной» общности и вы­страивающегося на ней общностного действования весь­ма различны»*. В наши дни, продолжает Вебер, в век «языковых битв», важнейшее значение имеет «языковая общность», а помимо этого возможно, что основой и кри­терием «национального чувства» будет результат соот­ветствующего «общностного действования» (т. е. поведе­ния, основанного на эмоционально переживаемом чув­стве общности, Gemeinschaft'a) — образование «полити­ческого союза», прежде всего — государства. Мы видим здесь все достоинства и недостатки классической поста­новки вопроса. Вебер, конечно же, рассматривает «на­цию» как «воображаемое сообщество», при том, что не­мецкое «Gemeinschaft» предполагает более интенсивную, более эмоционально переживаемую общность, нежели английское «community». Но дело здесь не столько в раз­личиях терминов, сколько в вещах более принципиаль­ных. Вебер рассматривает воображение нации как дан­ное, указывая лишь на основы, но не на механизм образо­вания такого чувства. Он слишком — на наш сегодняш-

* WeberM. Wirtschaft und Gesellschaft. 5. Aufl. Tubingen: Mohr (Siebeck), 1985. S. 242.

Воображаемые сообщества как социологический феномен 9

яий взгляд — спешит перевести дело в плоскость поли­тических властных образований, прежде всего — госу­дарств, хотя справедливо указывает на политический смысл национальных притязаний как один из важней­ших моментов. Мы не можем в полной мере удовлетво­риться классической постановкой вопроса, потому что очень много всего произошло в двадцатом столетии и даже самые изощренные классические схемы кажутся слишком простыми и слишком уютными, более описа­тельными, нежели объяснительными, во всяком случае, содержательно связанными с социально-политическими реалиями на рубеже XIX и XX веков.

Последние полвека в особенности отмечены бурным развитием разнообразных национальных, освободитель­ных, антиколониальных и прочих движений, распадом многонациональных, империй и возникновением новых национальных государств. Роль национальных государств как субъектов экономической и политической активно­сти существенно изменилась в современной международ­ной системе; их суверенность становится более относи­тельной с включением в транснациональные и наднаци­ональные международные организации (которые при этом все больше используются новыми национальными государствами в роли «нотариусов», удостоверяющих их качество «наций», суверенных и равноправных в миро­вом сообществе). Новое качество современного нацио­нального государства отнюдь не снижает накала нацио­нализма, но заставляет увидеть в нем то, что в классиче­ских интерпретациях отступало на второй план. Однако многообразное теоретизирование относительно нацио­нальных процессов, представленное в обширной литера­туре по национализму*, в его характеристике неизменно отмечает (или даже акцентирует) связь с государствен­ной властью и выполнение им функций политической идеологии. Это, в общем, классическая европейская по­становка вопроса, продолжение которой мы нашли в со­циологических формулировках Вебера.

* Обзор этой литературы и сопоставление концепции Андерсона с другими теориями национализма представляется нам в рамках кратко­го послесловия невозможным. Мы намерены в ближайшее время посвя­тить этому вопросу отдельную статью.



10 С. Банъковская

Книга Андерсона занимает особое место в ряду иссле­дований национализма потому, что автор, учитывая со­циально-политический контекст формирования наций и различного рода национализмов, выходит за рамки тра­диционного анализа — сравнительно-политического, ис­торического, социально-экономического или антрополо­гического. Здесь нации и национализм выступают как «особые культурные артефакты», «самые универсальные ценности в политической жизни», а не как идеологии. Для Андерсона национализм — это, прежде всего, анали­тическая категория для обозначения особой констелля­ции исторических сил, ♦ спонтанная дистилляция сложного пересечения дискретных» событий, а не резуль­тат социальной эволюции. Он подчеркивает ценностный смысл нации, ее способность мотивировать ценностно-ориентированное поведение в современном рационали­зированном обществе. Что делает нацию той ценностью, за которую можно и умереть? — вот, пожалуй, самый насущный вопрос, который не может не заинтриговать любого читателя.

Отвечая на этот вопрос, Андерсон теоретически связы­вает нации и национализм с трансформациями в уни­версальных культурных системах (религия, язык, импе­рия), с «глубинным изменением в способах восприятия мира». Аналитически эти изменения описаны с помощью универсальных же категорий пространства, времени и дви­жения. Своим существенным и особым вкладом в изу­чение национализма сам Андерсон считает именно ана­лиз изменившегося восприятия времени и пространства.

Нация в такой трактовке выступает как новый, ха­рактерный для современного общества, способ связывать воедино, в целостном восприятии, пространство, время и человеческую солидарность. Особенность этого соедине­ния и заключается в том, что оно не осуществимо без воображения, опосредующего и обосновывающего коллек­тивную связь, без унифицирующего воображения, созда­ющего культурно целостные воображаемые* сообщества, которые к тому же имеют ценностный характер.

* Наверное, грамматически более точным переводом «imagined com­munities» было бы «воображенные сообщества». Однако такой вариант

Воображаемые сообщества как социологический феномен 11

В такой трактовке этой темы нетрудно обнаружить скорее дюркгеймианские, нежели веберианские основа­ния предлагаемых Андерсоном понятий: «воображаемые сообщества» — это не просто большие группы людей, ко­торые, за невозможностью личного контакта между ними, солидаризированы унифицированным воображением (в этом смысле всякое человеческое «сообщество», как мы уже говорили, чтобы быть таковым, должно быть «вооб­ражаемо»*, будь то .нации или «первичные группы»). Под­черкивая их ценностный характер, Андерсон сближает их, скорее, с дюркгеймовским «моральным сообществом», скрепленным унифицированными верованиями и обы­чаями**. Национализм, таким образом, выступает как своего рода религия современного общества, сулящая че­ловеку бессмертие в вечном существовании нации, к ко­торой он себя причисляет в своем воображении. В свою очередь, воображение не есть просто некая спонтанная, продуктивная способность в кантовском смысле, а цен­ностные представления — не просто порождения челове­ческого духа, какими они, по сути, выступают у Вебера. Человеку изначально свойственна потребность в ценно­стных ориентирах. Но каким образом он удовлетворяет ее? Сама по себе идея, говорит Дюркгейм в Заключении к «Элементарным формам», недостаточна. Дело не про­сто в том, что верующий знает некую истину, которой не знает неверующий. Дело еще и в том, что он чувствует в

предполагает определенную завершенность процесса воображения, тог­да как, чтобы сохранять свое качество целостности и реальности, такое сообщество должно «воображать себя» непрерывно, постоянно генери­ровать себя в воображении и актуализировать в действиях, направляе­мых этим воображением, поэтому содержательно более адекватным пред­ставляется вариант «воображаемые (постоянно воображаемые!) сообще­ства» .

* Ср. в очень характерном контексте: «Чтобы вообще существо­вать, все сообщества должны быть воображаемы. То, что его интеллекту­альный наследник, Бенедикт Андерсон, показал столь удачно примени­тельно к обширному антиколониальному национализму XX в., относит­ся, конечно, и к любому сообществу лицом-к-лицу, и к самому малому австралийскому клану» (Fields К. Е. Translators Introduction // Durkheim Emile. The Elementary Forms of Religious Life / A New Translation by Karen E. Fields. New York etc.: The Free Press, 1995. P. XXXIII).

** Cm .: Durkheim E. Les formes elementaires de la vie religieuse. Le systeme totemique en Australie. Quatrieme Edition. Paris: Presses Universitaires de France, I960. Кн. первая, гл. 1 «Определение религиозных явлений и религии».

12 С. Баньковская

себе особую силу, позволяющую справиться, например, с жизненными невзгодами. А для этого недостаточно ду­мать. Надо действовать, действовать совместно. Именно в этом основополагающее значение культа, позволяюще­го, так сказать, «овнутрять внешнее», переводить его в ценностный план. Национализм, как его описывает Ан­дерсон, именно таков: это не идея, полученная посред­ством размышлений, но размышления, оттолкнувшиеся от практики, подкрепленные практикой, усиленные мно­гократно исторической констелляцией, ♦дистиллирован­ные», как говорит Андерсон, в форму самого интенсивно­го ценностного представления, граничащего с квази-ре-лигиозной верой. Национализм предлагает вместо тра­диционных религиозных верований «секуляризованную трансформацию фатальности в непрерывность, случай­ности — в смысл»*.

Каковы же необходимые для подобной трансформа­ции условия возникновения националистических кол­лективных представлений, изменяющие восприятие про­странства и времени? Их Андерсон находит в движении, которое он называет «паломничеством». Именно в пере­мещении по территории большого политического про­странства — империи — из колониальной периферии в имперские центры и обратно, «паломники» приобретают новое представление о территориальной протяженности, о качестве пространства, о пространственных идентифи­кациях. Унифицирующие возможности империи, в соче­тании с мобильностью паломников, осуществляющих эти возможности, во многом определяют и территориальные границы нации. Развитие национализма как мировоз­зрения начинается с изменяющегося восприятия прост­ранства. При этом утрата возможностей широкой само­идентификации внутри языкового сообщества на основе некоторого великого сакрального языка, а равным обра­зом и особенности имперского управления и имперской социально-бюрократической структуры, ограничивающей и узко канализирующей социальную динамику** высту-

* Anderson В. Imagined Communities. P. 19.

** Это вообще один из важнейших аспектов исследования Андерсона, потому что здесь показан в самом узком смысле слова социальный ме-

Воображаемые сообщества как социологический феномен 13

пают не столько в качестве причин, сколько в качестве конституэнт, составляющих сложной исторической кон­стелляции, в которой странствия в имперском простран­стве обрели ключевое значение для становления нацио­нализма. Однако перемещения в пределах империи сами по себе не могут произвести нации как таковой, ибо им­перское этническое многообразие не обеспечивает совпа­дения политических и культурных границ. Такой обра­зец, как явствует из андерсоновского анализа, может пред­ложить американский национализм, который создал мо­дель первого национального государства, достойную под­ражания и воспроизведения в европейских условиях.

Здесь стоит отметить одно немаловажное обстоятель­ство. Как и всякий ученый, исследуя, экспериментируя и открывая неизведанные области опыта и способы вос­приятия, Андерсон, по всей видимости, не удержался от соблазна испытать их и на себе, принимая национали­стическое видение проблемы национализма, так сказать «внутрь» своего исследования. То и дело в книге встре­чаются замечания по поводу «провинциального европей­ского понимания национализма», неоправданных «евро­поцентристских толкований национализма», «узкоевро­пейского представления о нации» и т. п. Стремление Ан­дерсона утвердить американскую модель национализма в качестве образца для последующего воспроизведения на постимперских пространствах и акцентирование роли «креольских пионеров», поддерживающих своими пере­мещениями процесс национального строительства, за­ставляет вспомнить пафос американской истории и со­циологии фронтира. Ее представители всячески подчер­кивали роль продвигаемой границы в формировании аме­риканской культуры и нации и не склонны были пре­увеличивать значение ее европейских «зачатков»*. Это, конечно, не обязывает и нас следовать тем же путем — мы только должны понимать, что такое видение пробле-

ханизм, транслирующий сложное устройство имперского пространства в характерные проблемы социальной мобильности и карьерного роста боль­ших категорий людей, а отсюда — в специфическую энергетику национа­листической мотивации местных элит.

* См.: Turner F. The Frontier in American History. N. Y.: Henry Holt & Co,1920.

, , С. Баньковская

14

мы имеет как свои преиМУ«ества' так и свои издержки. Аргументом в пользу утверждения именно американ­ского национализма как наиболее «идеального» типа на­ционализма может служить его точное следование наци­оналистическому императиву совпадения культурных/ языковых и политических (бывших колониально-адми­нистративных) границ, чего нет нигде в Европе (унифи­цировать, модифицировать культурные идентичности ин­дивидов можно, лишь отрывая их от прежнего локализо­ванного культурного образца, грубо говоря, от почвы, тер­ритории, подкрепляя сиМволическое преобразование про­странства физическим перемещением).

Европейские модели «официального национализма», формируемые «наверху» * осуществляемые проведени­ем различного рода образовательных, языковых политик или культурных революций, Андерсон рассматривает как реакцию правящих имперских элит на унифицирующее воздействие печатного капитализма и распространение родного языка как средства коммуникации*. Ключевой характеристикой «официального национализма», прини­маемой для моделирования и подражания, выступает именно его государственная форма и политические спо­собы унификации; язык, *™бы стать средством унифи­цированной коммуникации « пределах определенной по­литической территории, должен стать государственным, приобрести политический статус**. Эта модель национа­лизма, в отличие от американской, не обладает преиму­ществом «естественности» совпадения языковых и поли­тических границ, это совпадение должно быть обеспечено особого рода официальной политикой***. И хотя нацио-

* Наряду с устройством социальной структуры империй, печатный капитализм выступает у АндерсоЯ* в качестве важнейшего социального механизма, действие которого обменяет образование общностей, рассре­доточенных на большом пространстве и к тому же объединяемых в каче­стве публики, помимо всего прочего, корыстным интересом издателей. ** Ср. также с тем, что говорил М. Вебер (см выше). *** В качестве «классического» примера такой политики Андерсон приводит уваровскую «русификцЯ»°»> основанную на принципе единства ♦православия, самодержавия и народности». Однако здесь несколько со­мнительной представляется трактовка Андерсоном понятия «народность», всю многозначность которого в русском языке (политическую, мораль­ную, духовную) он сводит, вслед за Сетон-Уотсоном, к этничности, «наци-овальности» (р. 87).



Воображаемые сообщества как социологический феномен 15

яалистический императив конгруэнтности политических и культурных границ все больше проявляет свою несо­стоятельность в эпоху «заката нации-государства», столк­нувшегося с глобальной дилеммой «супранационализма я инфранационализма»*, говорить о его скором исчезно­вении не приходится. Неустойчивость и ослабление это­го императива в уже сложившихся, «старых», нацио­нальных государствах, компенсируется его актуально­стью и воспроизведением в новообразованных, где зано­во воспроизводятся модели «официального национализ­ма» , хотя и в менее интенсивной форме. Таким образом, унификация, осуществляемая «официальным национа­лизмом», — это образец его пространственно-временного единства: он не только унифицирует культурное и поли­тическое пространство в настоящем, но и передается в качестве модели для воспроизводства в будущем, для но­вых государств.

Особое внимание в своем исследовании Андерсон уде­ляет языку как «способу воображения», опосредующему единение нации. Если изменчивые территории, с которы­ми идентифицируется сообщество, сложные траектории паломничества, подвижные, реальные и представляемые границы суть характеристика пространственная, то язы­ковое опосредование воображения есть характеристика временная. Язык делает прошлое переживаемым в на­стоящем, прошлое и настоящее сливаются в одновремен­ности. Эта одновременность фиксируется актуальным озвучением (написанием и прочтением) символических форм, тем самым осуществляя в этой непрерывности реальность существования воображаемого сообщества. Язык — это то, что придает «естественность» нации, под­черкивает ее фатальность, непроизвольность и бесконеч­ность с ее неопределенностью «начала» и «окончания». Когда появился язык? Когда появилась нация как мо­ральное сообщество? Вопросы эти — риторические, точ­нее говоря, ответы на-них не предполагаются риторикой национализма. Естественность языка как бы обосновы­вает правомерность забвения (научно исторически уста-

* См.: Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года / Пер. А. Л. Васильева. СПб.: Алетейя, 1998. С. 295.

16 С. Баньковская

новленных) истоков нации. «Забвение — существенный фактор в формировании нации»* — дается ей в языке.

Особо следует отметить характерный для Андерсона стиль анализа: он не только выделяет основополагающие принципы и категории, направляющие логику развития наций и национализма, но стремится выявить конкрет­ные социальные механизмы их действия. Это относится и к анализу пространственных факторов, конституиру­ющих нацию и формирующих националистическое ми­ровоззрение (таких, как империи, «паломничества», оформ­ление границ и др.), и временных (выстраивание нацио­налистических нарративов, истории, формирование на­ционального языка). В этом исследовании мы находим не просто констатацию факта, например, копирования го­товых моделей «официального национализма» в полити­ке новообразованных национальных государств, но, что особенно ценно для читателя-социолога, детально опи­санную «грамматику» процесса этого воображения на­ции — на примере развития переписи, карты и музея.

Таковы основные моменты, на которые мы бы хотели обратить внимание читателя. Издавая книгу Андерсона в стране, где проблема национализма столь остра, соблаз­нительно было воспользоваться удобным случаем и вы­сказать свои соображения о «национальном вопросе на постимперском пространстве». Но, пожалуй, более уме­стным в рамках общего замысла серий Центра фунда­ментальной социологии будет другое. «Воображаемые со­общества» — при всех недостатках, которые найдет при­дирчивый критик — образцовое социологическое сочи­нение новейшего времени. Изощренный анализ, глубокое владение предметом, теоретическая состоятельность в са­мых тонких вопросах, не разъединенная, но соединенная с анализом предмета, наконец, невероятная легкость как симптом невероятной учености — все это позволяет счи­тать книгу Андерсона моделью фундаментального соци­ологического исследования.

* RenanE. Qu'est-ce qu'une nation? // Oeuvres completes. Paris, 1947—61. Vol. 1. P. 887—906. Связывая угрозу для национализма с прогрессом истории как науки, Реная возвращает нас к известной мысли Б. Паскаля о том, что видимость естественности происхождения основывается на произво­ле — «правде узурпации» (см., напр.: Паскаль Б. Мысли. М.: Иад-во имени Сабашниковых, 1995. С. 94.).

ВООБРАЖАЕМЫЕ СООБЩЕСТВА

РАЗМЫШЛЕНИЯ ОБ ИСТОКАХ

И РАСПРОСТРАНЕНИИ

НАЦИОНАЛИЗМА


Маме и Тавтьетт

с любовью и благодарностью

ОТ АВТОРА

Как станет ясно читателю, на мои размышления о на­ционализме глубоко повлияли работы Эриха Ауэрбаха, Вальтера Беньямина и Виктора Тернера. При подготов­ке книги мне очень помогли критические замечания и со­веты моего брата Перри Андерсона, Энтони Барнетта и Стива Хедера. Неоценимую помощь оказали мне также Дж. Э. Баллард, Мохамед Чамбас, Питер Катценштайн, по­койный Рекс Мортимер, Фрэнсис Малхерн, Том Нейрн, Си-раиси Такаси, Джим Сигел, Лора Саммерс и Эста Ангар. Разумеется, их дружелюбная критика отнюдь не может считаться причиной недостатков этого текста, вся ответ­ственность за которые лежит только на мне. Следует, на­верное, добавить, что по образованию и профессии я спе­циалист по Юго-Восточной Азии. Надеюсь, это призна­ние объяснит некоторые отразившиеся в книге пристра­стия и выбор приводимых примеров, а также снизит ее мнимо глобальные претензии.

Он считает своей задачей гладить историю против шерсти.

Вальтер Бенъямин, Истолкования

Так из скрещенья всех пород в тот век

Возникла смесь — английский человек

В набегах дерзких, где из года в год

Сплетались с лютой страстью бритт и скотт,

Чьи дети, овладев повадкой слуг,

Впрягли своих коров в романский плуг.

С тех пор сей полукровный род возник,

Бесславен, беспороден, безъязык,

Без имени; и в венах англичан

Струилась кровь то ль саксов, то ль датчан.

Высокородных предков бурный нрав,

Все что возможно на земле поправ,

Сводил их похотливых дочерей

С людьми почти всех наций и мастей.

В сем выводке, от коего тошнит,

Кровь чистокровных англичан бежит...

Из поэмы Даниэля Дефо «Прирожденный англичанин»

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Кто бы подумал, что буря свирепствует тем сильнее, чем дальше позади остается рай?

Вооруженные конфликты 1978—1979 гг. в Индоки­тае, да°вшие прямой повод для написания первого вари­анта ^Воображаемых сообществ*, теперь, по прошествии всего-то двенадцати лет, кажутся уже принадлежащими другой эпохе. Тогда меня тревожила перспектива гряду­щих полномасштабных войн между социалистическими странами. Теперь половина из них отправилась в луч­ший мир, а остальные живут в опасении скоро за ними последовать. Войны, с которыми сталкиваются выжив­шие — гражданские войны. Скорее всего, к началу ново­го тысячелетия от Союза Советских Социалистических Республик не останется почти ничего, кроме... респуб­лик.

Нельзя ли было как-то все это предвидеть? В 1983 г. я писал, что Советский Союз «в такой же мере наследник донациональных династических государств XIX века, в какой и предвестник интернационалистического поряд­ка XXI века». Однако, отслеживая националистические взрывы, сокрушившие огромные многоязычные и поли­этнические государства, управляемые из Вены, Лондона, Константинополя, Парижа и Мадрида, я не смог увидеть, что маршрут уже проложен, по крайней мере для Моск­вы. Какое меланхолическое утешение наблюдать, что ис­тория, похоже, подтверждает «логику» * Воображаемых сообществ* лучше, чем это удалось сделать их автору!

За истекшие 12 лет изменился не только облик мира. Поразительные изменения произошли и в изучении на­ционализма: как качественные (в методе, масштабах, утон­ченности), так и чисто количественные. Только на анг-

22

Б. Андерсон. Воображаемые сообщества


лийском языке вышли в свет (если назвать лишь немно­гие ключевые тексты):

«Нации до национализма* Дж. Э. Армстронга (1982);



  • Национализм и государство* Джона Брёйи (1982);

  • Нации и национализм* Эрнеста Геллнера (1983);

  • Социальные предпосылки национального возрожде­
    ния в Европе* Мирослава Хроха (1985);

^Этнические истоки наций* Энтони Смита (1986);

а Националистическая мысль и колониальный мир* П. Чаттерджи (1986);

*Нации и национализм после 1788 года* Эрика Хоб-сбаума (1990).

Эти книги, благодаря своему широкому историческо­му охвату и теоретической силе, сделали традиционную литературу по данному вопросу в значительной степени устаревшей. Благодаря в том числе и этим работам ко­лоссально возросло количество исторических, литератур­ных, антропологических, социологических, феминистских и иных исследований, в которых объекты этих областей изучения связывались с национализмом и нацией1.

Адаптировать ^Воображаемые сообщества* к требо­ваниям, которые предъявляют эти обширные изменения в мире и в тексте, — задача, которая в настоящее время мне не по силам. А потому, видимо, лучше будет оставить эту книгу в значительной степени «неотреставрирован-ным» памятником того времени, с присущим ему харак­терным стилем, силуэтом и настроением. При этом меня утешают две вещи. С одной стороны, полный и оконча­тельный результат процессов, происходящих в старом социалистическом мире, пока еще остается сокрыт в не­ясности будущего. С другой стороны, идиосинкратиче­ский метод и интересы «Воображаемых сообществ* до сих пор остаются, как мне кажется, на передовых рубе­жах новейшей науки о национализме — и по крайней мере в этом смысле остаются не вполне превзойденными.

В настоящем издании я лишь попытался исправить ошибки в фактах, концепциях и интерпретациях, кото­рых мне следовало бы избежать еще при подготовке пер­воначальной версии. Эти исправления — так сказать, в духе 1983 г. — включают несколько изменений, внесен­ных в текст первого издания, а также две новые главы,



Предисловие ко второму изданию 23

которые по существу имеют характер самостоятельных приложений.

В основном тексте я обнаружил две серьезные ошиб­ки перевода, по крайней мере одно невыполненное обеща­ние и один вводящий в заблуждение акцент. Не умея в 1983 г. читать по-испански, я неосмотрительно положился на английский перевод Noli те tangere Xoce Рисаля, вы­полненный Леоном Мария Герреро, хотя были и более ранние переводы. Только в 1990 г. я обнаружил, насколько обворожительно версия Герреро портила оригинал. При­водя большую и важную цитату из работы Отто Бауэра *Die Nationalitatenfrage und die Sozialdemokratie**, я лениво положился на перевод Оскара Яси. Позднейшая сверка с немецким оригиналом показала мне, насколько приво­димые Яси цитаты окрашены его политическими при­страстиями. По крайней мере в двух местах я опромет­чиво пообещал объяснить, почему бразильский национа­лизм развился так поздно и своеобразно по сравнению с национализмами других стран Латинской Америки. В настоящем тексте я попытался выполнить нарушенное обещание.

Частью моего первоначального плана было подчерк­нуть, что национализм зародился в Новом Свете. У меня было ощущение, что лишенный самосознания провинциа­лизм издавна искривляет и искажает теоретизирование по данному вопросу. Европейские ученые, привыкшие те­шить себя мыслью, что все важное в современном мире зародилось в Европе, вне зависимости от того, были они «за» или «против» национализма, с необыкновенной лег­костью брали за отправную точку в своих построениях этноязыковые национализмы «второго поколения» (вен­герский, чешский, греческий, польский и т. д.). Во многих отзывах на «Воображаемые сообщества* я с удивлением для себя обнаружил, что этот евроцентристский провин­циализм так и остался совершенно непоколебленным, а основополагающая глава о роли Америк — по большей части незамеченной. К сожалению, я не нашел лучшего способа «сразу» решить эту проблему, кроме как пере­именовать главу 4, назвав ее «Креольские пионеры».

' «Национальный вопрос и социал-демократия» (нем.). (Прим. пер.)

24

Б. Андерсон. Воображаемые сообщества


В двух «приложениях» предпринимается попытка ис­править допущенные в первом издании серьезные теоре­тические изъяны2. В дружеской критике неоднократно высказывалось мнение, что глава 7 («Последняя волна») слишком упрощает процесс, посредством которого моде­лировались ранние национализмы «третьего мира». Кро­ме того, в этой главе не был серьезно рассмотрен вопрос о роли локального колониального государства (в отличие от метрополии) в оформлении этих национализмов. В то же время я с нелегким сердцем осознал, что тому, что я считал существенно новым вкладом в размышление о национализме — а именно, анализу изменяющегося вос­приятия времени, — явно недостает его необходимого до­полнения: анализа изменяющегося восприятия простран­ства. Блистательная докторская диссертация молодого тайского историка Тхонгчая Виничакула подтолкнула меня к размышлению о том, какой вклад внесла в наци­оналистическое воображение картография.

Исходя из этого, в главе «Перепись, карта, музей» ана­лизируется, как колониальное государство XIX столе­тия (и политика, вытекавшая из склада его мышления), совершенно того не сознавая, диалектически породило грамматику национализмов, восставшую со временем про­тив него самого. Можно даже сказать, что государство, словно в зловещем пророческом сновидении, вообразило своих локальных противников еще задолго то того, как они обрели свое историческое существование. В форми­рование этого воображения внесли свой взаимосвязан­ный вклад абстрактная квантификация/сериализация людей, осуществленная переписью, постепенная логоти-пизация политического пространства, осуществленная картой, и «экуменическая», профанная генеалогизация, осуществленная музеем.

Источником второго «приложения» стало позорное для меня осознание того, что в 1983 г. я цитировал Рена-на, нисколько не понимая, о чем он действительно гово­рил: я принял за легкомысленно ироничное то, что было на самом деле вызывающе эксцентричным. Это же ощу­щение позора заставило меня осознать, что я не предло­жил сколь-нибудь вразумительного объяснения того, как и почему новорожденные нации вообразили себя древни-


Предисловие ко второму изданию 25

ми. То, что в большинстве ученых писаний представало как макиавеллианский фокус-покус, буржуазная фанта­зия или эксгумированная историческая истина, порази­ло меня теперь как нечто более глубокое и интересное. Не была ли, скажем, «древность» в некотором истори­ческом сцеплении необходимым следствием «новизны»? Если национализм и в самом деле, как я предполагал, был выражением радикально изменившейся формы со­знания, то не должно ли было осознание этого разрыва и неизбежное забвение старого сознания создать свой соб­ственный нарратив? С этой точки зрения атавистическое фантазирование, характерное после 20-х годов прошлого века почти для всего националистического мышления, оказывается эпифеноменом; что действительно важно, так это структурное соединение националистической «памя­ти» после 1820-х годов с внутренними предпосылками и конвенциями современной биографии и автобиографии. Несмотря на все возможные теоретические достоинст­ва или недостатки, свойственные этим двум «приложе­ниям», каждое из них имеет свои особые, более прозаиче­ские ограничения. Все данные для главы «Перепись, кар­та, музей» были взяты в Юго-Восточной Азии. В некото­рых отношениях этот регион дает замечательные воз­можности для сравнительного теоретизирования, так как включает ареалы, колонизированные в прошлом едва ли не всеми великими имперскими державами (Англией, Францией, Голландией, Португалией, Испанией и Соеди­ненными Штатами), а также неколонизированный Сиам. Тем не менее, надо еще посмотреть, может ли проделан­ный мною анализ, пусть даже правдоподобный для этого региона, быть убедительно применен ко всему миру. Во втором приложении схематичный эмпирический мате­риал относится почти исключительно к Западной Евро­пе и Новому Свету, регионам, относительно которых мои познания весьма поверхностны. Однако сосредоточить внимание необходимо было на них, поскольку именно в этих регионах впервые всецело обнаружили себя амне­зии национализма.



Венедикт Андерсон Февраль 1991 г.

1.

ВВЕДЕНИЕ



В истории марксизма и марксистских движений на­стает время фундаментальных трансформаций, возмож­но, пока еще не вполне заметных. И самые очевидные их приметы — недавние войны между Вьетнамом, Камбод­жей и Китаем. Эти войны имеют всемирно-историче­ское значение, поскольку это первые войны между режи­мами, чья независимость и революционная репутация не вызывают никаких сомнений, и поскольку каждая из противоборствующих сторон ограничилась лишь самы­ми поверхностными попытками оправдать кровопроли­тие, опираясь на легко узнаваемую марксистскую теоре­тическую перспективу. Если китайско-советские погра­ничные столкновения 1969 года и советские военные втор­жения в Германию (1953), Венгрию (1956), Чехослова­кию (1968) и Афганистан (1980) еще можно было интер­претировать — в зависимости от вкуса — в категориях «социал-империализма», «защиты социализма» и т. д., то никто, как мне кажется, всерьез не верит, что такая лексика имеет хоть какое-то отношение к тому, что про­изошло в Индокитае.

Если вьетнамское вторжение в Камбоджу и ее окку­пация в декабре 1978 — январе 1979 гг. ознаменовали первую широкомасштабную войну, в признанном смысле слова, развязанную одним революционным марксист­ским режимом против другого1, то китайское нападение на Вьетнам, произошедшее в феврале, быстро закрепило этот прецедент. Только самый легковерный отважился бы биться об заклад, что на исходе нашего века СССР и КНР — оставим в стороне меньшие по размеру социали­стические государства — при любом значительном вспле­ске межгосударственной враждебности с необходимостью окажут поддержку одной и той же стороне или будут



1. Введение 27

сражаться на одной стороне. Кто может быть уверен, что однажды не вступят в драку Югославия и Албания? Те разношерстные группы, что так упорно добиваются из­гнания Красной Армии из ее лагерей в Восточной Евро­пе, должны вспомнить о той огромной роли, которую иг­рало ее повсеместное присутствие после 1945 г. в недопу­щении вооруженных конфликтов между марксистски­ми режимами региона.

Эти соображения призваны подчеркнуть, что после вто­рой мировой войны каждая успешная революция само­определялась в национальных категориях — Китайская Народная Республика, Социалистическая Республика Вьетнам и т. д., — и, делая это, она прочно укоренялась в территориальном и социальном пространстве, унасле­дованном от дореволюционного прошлого. И наоборот, то обстоятельство, что Советский Союз разделяет с Со­единенным Королевством Великобритании и Северной Ирландии редкостное качество отказа от национально­сти в своем именовании, предполагает, что он является в такой же степени наследником донациональных дина­стических государств XIX в., в какой и предшественни­ком интернационалистского порядка XXI в.2

Эрик Хобсбаум совершенно прав, утверждая, что «марк­систские движения и государства тяготели к превраще­нию в национальные не только по форме, но и по содер­жанию, т. е. в националистические. И нет никаких осно­ваний полагать, что эта тенденция не будет сохраняться и впредь»3. К тому же, тенденция эта не ограничивается одним только социалистическим миром. ООН почти еже­годно принимает в свой состав новых членов. А многие «старые нации», считавшиеся некогда полностью консо­лидированными, оказываются перед лицом вызова, бро­саемого «дочерними» национализмами в их границах — национализмами, которые, естественно, только и мечта­ют о том, чтобы в один прекрасный день избавиться от этого «дочернего» статуса. Реальность вполне ясна: «ко­нец эпохи национализма», который так долго пророчили, еще очень и очень далеко. Быть нацией— это по сути са­мая универсальная легитимная ценность в политической жизни нашего времени.



28 Б. Андерсон. Воображаемые сообщества

Но если сами факты понятны, то их объяснение оста­ется предметом давней дискуссии. Нацию, националь­ность, национализм оказалось очень трудно определить, не говоря уже о том, что трудно анализировать. На фоне колоссального влияния, оказанного национализмом на современный мир, убогость благовидной теории национа­лизма прямо-таки бросается в глаза. Хью Сетон-Уотсон, автор самого лучшего и всеобъемлющего текста о наци­онализме в англоязычной литературе и наследник бога­той традиции либеральной историографии и социаль­ной науки, с горечью замечает: «Итак, я вынужден за­ключить, что никакого «научного определения» нации разработать нельзя; и вместе с тем феномен этот суще­ствовал и существует до сих пор»4. Том Нейрн, автор но­ваторской работы «Распад Британии» и продолжатель не менее богатой традиции марксистской историографии, чистосердечно признается: «Теория национализма пред­ставляет собой великую историческую неудачу марк­сизма»5. Но даже это признание вводит в некоторой сте­пени в заблуждение, поскольку может быть истолковано как достойный сожаления итог долгого, осознанного поис­ка теоретической ясности. Правильнее было бы сказать, что национализм оказался для марксистской теории не­удобной аномалией, и по этой причине она его скорее избегала, нежели пыталась как-то с ним справиться. Чем в противном случае объяснить, что Маркс не растолко­вал ключевое прилагательное в своей памятной форму­лировке 1848 г.: «Пролетариат каждой страны, конечно, должен сперва покончить со своей собственной буржуа­зией»?* И чем иначе объяснить, что на протяжении це­лого столетия понятие «национальная буржуазия» ис­пользовалось без сколь-нибудь серьезных попыток теоре­тически обосновать уместность содержащегося в нем при­лагательного? Почему теоретически значима именно эта сегментация буржуазии, которая есть класс всемирный, поскольку определяется через производственные отноше­ния?



Цель этой книги — высказать ряд предварительных предложений по поводу более удовлетворительной ин­терпретации «аномалии» национализма. У меня сложи-

1. Введение 29

лось ощущение, что при обсуждении данной темы как марксистская, так и либеральная теория увязли в запоз­далых птолемеевых попытках «спасти явления», а пото­му настоятельно необходимо переориентировать перспек­тиву в коперниканском, так сказать, духе. Отправной точкой для меня стало то, что национальность — или, как было бы предпочтительнее сформулировать это по­нятие в свете многозначности данного слова, нациаа&лъ-ность (nation-ness), — а вместе с ней и национализм явля­ются особого рода культурными артефактами. И чтобы надлежащим образом их понять, мы должны внимательно рассмотреть, как они обрели свое историческое бытие, какими путями изменялись во времени их смыслы и почему сегодня они обладают такой глубокой эмоцио­нальной легитимностью. Я постараюсь доказать, что со­творение этих артефактов к концу XVIII в.7 было спон­танной дистилляцией сложного «скрещения» дискрет­ных исторических сил, но стоило лишь им появиться, как они сразу же стали «модульными», пригодными к переносу (в разной степени сознательному) на огромное множество социальных территорий и обрели способность вплавлять в себя либо самим вплавляться в столь же широкое множество самых разных политических и иде­ологических констелляций. Я также попытаюсь пока­зать, почему эти особые культурные артефакты породи­ли в людях такие глубокие привязанности.



Понятия и определения

Прежде чем обратиться к поставленным выше во­просам, видимо, будет целесообразно вкратце рассмотреть понятие «нация» и предложить его рабочее определение. Теоретиков национализма часто ставили в тупик, если не сказать раздражали, следующие три парадокса: (1) Объ­ективная современность наций в глазах историка, с од­ной стороны, — и субъективная их древность в глазах националиста, с другой. (2) С одной стороны, формальная универсальность национальности как социокультурного понятия (в современном мире каждый человек может,



30 Б. Андерсон. Воображаемые сообщества

должен и будет «иметь» национальность так же, как он ♦имеет» пол), — и, с другой стороны, непоправимая парти-кулярность ее конкретных проявлений (например, «гре­ческая» национальность, по определению, есть националь­ность sui generis). (3) С одной стороны, «политическое» могущество национализме^ — и, с другой, их философ­ская нищета и даже внутренняя несогласованность. Ины­ми словами, в отличие от большинства других «измов», национализм так и не породил собственных великих мыс­лителей: гоббеов, токвилей, Марксов или веберов. У гово­рящих на многих языках интеллектуалов-космополитов эта «пустота» легко вызывает некоторую снисходитель­ность. Подобно Гертруде Стайн, впервые воочию столк­нувшейся с Оклендом, человек может довольно быстро заключить, что «там нет никакого "там"». Показательно, что даже такой благожелательный исследователь нацио­нализма, как Том Нейрн, способен написать такие слова: «"Национализм" — патология современного развития, столь же неизбежная, как "невроз" у индивида, облада­ющая почти такой же сущностной двусмысленностью, что и он, с аналогичной встроенной вовнутрь нее способно­стью перерастать в помешательство, укорененная в ди­леммах беспомощности, опутавших собою почти весь мир (общественный эквивалент инфантилизма), и по большей части неизлечимая»8.

В какой-то мере проблема кроется в бессознательной склонности сначала гипостазировать существование На-ционализма-с-большой-буквы (примерно так же, как это можно было бы сделать в отношении Возраста-с-заглав-ной-буквы), а затем классифицировать «его» как некую идеологию. (Обратите внимание: если каждый человек имеет тот или иной возраст, то Возраст — всего лишь аналитическое выражение.) На мой взгляд, все станет намного проще, если трактовать его так, как если бы он стоял в одном ряду с «родством» и «религией», а не «ли­берализмом» или «фашизмом».

Таким образом, поступая так, как обычно поступают в антропологии, я предлагаю следующее определение на­ции: это воображенное политическое сообщество, и вооб­ражается оно как что-то неизбежно ограниченное, но в то же время суверенное.



1. Введение 31

Оно воображенное, поскольку члены даже самой ма­ленькой нации никогда не будут знать большинства сво­их собратьев-по-нации, встречаться с ними или даже слы­шать о них, в то время как в умах каждого из них живет образ их общности9. Ренан в своей особой вкрадчиво дву­смысленной манере ссылался на это воображение, когда писал, что «Or l'essence d'un nation est que tous les individus aient beaucoup de choses en commun, et aussi que tous aient oublie bien des choses» [«А сущность нации в том и состоит, что все индивиды, ее составляющие, имеют между собой много общего и в то же время они забыли многое, что их разъ­единяет»]10. Геллнер несколько устрашающе высказыва­ет сопоставимую точку зрения, утверждая: «Национа­лизм не есть пробуждение наций к самосознанию: он изобретает нации там, где их не существует»11. Однако в этой формулировке есть один изъян. Геллнер настоль­ко озабочен тем, чтобы показать, что национализм при­крывается маской фальшивых претензий, что приравни­вает «изобретение» к «фабрикации» и «фальшивости», а не к «воображению» и «творению». Тем самым он пред­полагает, что существуют «подлинные» сообщества, кото­рые было бы полезно сопоставить с нациями. На самом деле, все сообщества крупнее первобытных деревень, объе­диненных контактом лицом-к-лицу (а, может быть, даже и они), — воображаемые. Сообщества следует различать не по их ложности/подлинности, а по тому стилю, в кото­ром они воображаются. Жители яванских деревень всег­да знали, что связаны с людьми, которых они никогда не видели, однако эти узы были некогда особенным обра­зом воображены — как бесконечно растяжимые сети родства и клиентуры. До совсем недавнего времени в яванском языке не было слова, обозначающего абстрак­цию «общество». Сегодня мы можем представить фран-

  • цузскую аристократию ancien regime* как класс; но, ра-
    | зумеется, воображена она была в качестве такового лишь

  • в очень позднее время12. На вопрос: «Кто такой граф де
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница