Соло окселотла



Скачать 77.29 Kb.
Дата03.05.2016
Размер77.29 Kb.
СОЛО ОКСЕЛОТЛА

О романе В. Аксенова «Редкие земли».


Интерес к недавнему прошлому – еле заметная, но симптоматичная пульсация в современных думах России о России. Это недопрошлое достаточно далеко, чтобы не болеть открытой раной, и поэтому позволяет, по мнению многих, относиться к нему без тяжести душевной, в то же время – по меньшей мере, занимательно, ведь в нем — корни настоящего, поэтому оно само так и просится стать литературой.

Но даже в этом контексте беззаботность писателя-классика Базза Окселотла, рассказчика в романе «Редкие земли» – странна, возмутительна. Его проза, внешне – о новейшей истории и её героях, – превращается в беззастенчивый синкопированный джазец. В момент начала писания (об этом мы узнаем из текста, где Окселотл – важное действующее лицо) Базз находится в Биарицце, т.е. вдвойне далеко от событий – не только по времени, но и территориально. Он, однако, полагает, что может по желанию стягивать происходящее к себе поближе, или, наоборот, отодвигать в Сибирь.

Эпоха, по замыслу Базза, — лишь то, что можно переплавить в звучную медь романа. Играя на флейте девяностых, будто джазмен на сакс-теноре, он искренне удивляется, когда ему объясняют, что так всё-таки нельзя – слишком уж самоупоенно, безправильно пишет. Для закоренелого индивидуалиста со временем и людьми, его населяющими, небезопасно говорить в стиле игривого диксиленда. «Да за что, on Earth, они на меня разозлились?» – «За то, что пишешь на свой манер, Базз, как-то не прогибаешься. Как-то не объясняешь публике, о чем пишешь, заставляешь догадываться. А она любит все сразу понимать, любит жевать разжеванное. А ты плетешь свою метафору и не очень заботишься о публике».

Сюжет у книги, впрочем, вполне лихой и для массового читателя: Ген Стратов, российский миллиардер, заточен в сверхсовременную тюрьму «Фортецию» из-за козней секретной организации МИО; побег Стратова осуществляет его ушлая жена Ашка; семья воссоединяется в Биарицце, где находится их сын Никодим; Ген тоскует от одиночества в своем замке Шато-Стратосфер, возвращается на родину, уходит «в народ», и в эпилоге гибнет. Однако весь приключенческий пласт «романа о Стратове» (с «пистолетчиной», мастерами восточных единоборств, шпионскими спецсредствами и т.п.) представляет собой лишь опорный джазовый квадрат, служит основой для авторской импровизации, поводом для «романа об Авторе», который пишется поверх Стратовской саги.

Драйв «второго» романа для читателя – в том, что ты соучаствуешь в едином романном заплыве, четырехсотстраничной фантазии на темы настоящего, которая рождается прямо сейчас, в режиме реального времени, а ты становишься ей, как и самой эпохе, свидетелем. Здесь нет и не может быть неправильных нот или пассажей, неверных ходов: что прозвучало, то прозвучало, и должно быть продолжено без оглядки назад. Имя главного героя, который «приснился» Автору — Страто, чуть позже он становится Стратовым, в претексте его зовут вообще Стратофонтов. «Редкие земли» — проза-поток, движущийся якобы без черновика. Это вовсе не исключает возможности трактовки «вглубь» (почему его так зовут? Геростратов? социальная страта общества? или его ген-единица? а может быть, необычная фамилия — намек на «космичность» природы героя?). Главное в романе — движение, а не точка как последняя цель. Основной, магический смысл Окселотловского действа по отношению к эпохе — в причудливом осаксафонивании современности её собственными ритмами, заклинании её, как змеи.

Джазовый синтаксис «Редких земель» часто обыгрывает, осмеивает сам себя: «Сбросив смокинг с атласными лацканами и штаны с атласным лампасом, он, подчиняясь какому-то невнятному, но мощному импульсу (экое изобилие деепричастных оборотов, а вот местоимение «он» так и осталось в одиночестве, охраняемое двумя запятыми)…». Соло может зайти в тупик, но все мнимоошибочные пути и составляют джаз, который лабает Базз: «“Вот так, значит?” Вот в этом моменте по мизансцене полагается закурить. Она обводит вокруг себя все складки постели. Нигде никаких сигарет. Что же, специально вставать и топать за сигаретами в офис? Теряется весь смысл. Теряется темпо-ритм; так, что ли? Остается только по-идиотски переспросить: “Значит, вот так?”».

Поэтому в Окселотловском мире отсутствует время, — есть не то, что есть, а то, что вероятно, в этом проза Базза родственна эпохе, где тоже возможно всё – хотя бы в силу её несовершенности. «Читатель, должно быть, уже заметил, что понятие летоисчисления не очень-то детально, чтобы не сказать «весьма туманно», прослеживается автором в перипетиях романа. В эпилоге оно будет ещё больше провисать, поскольку большинство персонажей предполагаются живы, а живая персона создает больше сложностей... Словом, хронологической точности не ждите».

Моменты полной свободы героев (в то время, как сюжетно они, как правило, находятся на грани катастрофы) впрямую сопровождает то Now’s Time, то «Звездная пыль». По сути, джаз не смолкает ни на минуту, но звучит особенно громко, когда многочисленные персонажи предыдущих книг Окселотла выходят из «Фортеции», где, оказывается, было их всеобщее «узилище». Характерный жест по отношению к Автору со стороны эпохи: она видит в нем конкурента, который, как всегда, всё о ней знает. Но чем роковей минута, тем безоглядней роман пускается впляс, подражая или соревнуясь с историей своей стихийностью. Во время путча, показанного как всеобщий карнавал, Ген прославляет джаз на баррикадах: «В сущности, все мое детство прошло под звуки полузапрещенного джаза, единственным защитником которого в тоталитарной стране был все тот же комсомол. Да здравствует джаз! <…> Позор душителям нового! Долой тоталитаризм!».

То же происходит во время пира в Шато-Стратосфер: оркестр «Свинг де ля Русси» (Ростов-на-Дону) иллюстрирует Свинг де ля Русси, происходящий в зале, провозглашая новый русский джазовый век.

То погруженный в фон, то выхваченный из толпы биг-бенда героев мгновенным лучом света, Окселотл задирается и дразнит. Так поступает он с майором Блажным, якобы давая тому возможность собственного слова-соло, и бунтующий герой выносит приговор Автору из окна «Фортеции», называя Окселотла «зачинтщиком, проникшим в ятчейку будущего». Но и Окселотлу ничего не остается делать, как впустить этот голос в роман, — и в этом его подлинная свобода. Так возникает монолог, как и всё повествование, целиком построенный на свинге, раскачке: начинаясь какофонией советских клише («юные сталинцы», «страшные клятвы Ленинского комсомола»), завершается он кодой из сплошного «как бы», этой разговорщиной девяностых.

Пожалуй, нет такой эпохи, в которой не нашлась бы своя организация МИО, которая не грозила бы Автору и его героям, — а значит, Окселотл должен расставить ловушки. На это он горазд не меньше, чем его неубиваемые герои Сук и Шок.

Уже на первых страницах мы узнаем, что Базз профессионально играет в «баскЕт», любит щеголять в модных очках-googles, по утрам у него джоггинг, если он выезжает в город, то прекрасно знает все его загранкрасоты («Повернув с Гюго на Клемансо, что переходит в Эдварда Седьмого, я доехал до величественного Отеля дю Палэ, свернул налево и дальше покатил в обратном направлении уже вдоль Большого Пляжа к массивному… в стиле ар деко, зданию казино»), если готовит, то собственное блюдо «Изыски Окселотла», чаще же – ходит в ресторан «Абри А Кот». А чего стоит хотя бы осел Дуран Маррозо, на котором Окселотл разъезжает по Биариццу! Подобное чудаческое самодовольство русскому писателю не гоже. Но Базз, словно бы в насмешку, испещряет начало романа вызывающим обилием варваризмов, калек с других языков: «Тренчкоут весь обвис…», «в кормовом отсеке моего многоцелевого вуатюра…», «Послушай, олд чап, - сказал он…», «Сплиттинг? – спросил он. – Да, знаешь ли, куча дел на столе, - промямлил я». Окселотл всем своим стиляжным стилем заявляет, что человек редкий и «не простой».

Но авторскую «иностранщину» всегда уравновесит бубнящий контрабас Антиавтора. Вот и в этом случае Баззу протягивают газету со статьей под заголовком «Базз Окселотл, провокатор космополитической литературы», подписанной Жанполем Клаузе. Через пару страниц – снова про Окселотла враждебным взглядом человека Другой эпохи (когда Базз вспоминает о своем писательском прошлом): «Окселотл, дескать, насаждает вредный для подрастающего поколения «паниронизм».

Так же неожиданно в этой праздной, прозападнической среде зачина заявляет о себе русская тема. Базз разговаривает один на один с Ником Оризоном, мальчиком удивительных способностей, сёрфингистом, полиглотом и акселератом. С первых мгновений знакомства читатель понимает: Ник — «не наш» и «не ваш», без знака плюс или минус — герой, свободный от идеологий и доктрин, космополит из космополитов. Как вдруг взгляд Автора опять начинает по-достоевски двоиться, в англичанине смутно проглядывает русский: «Ах ты, Ник, ах ты мой Коля Красоткин! Какой же ты хороший мальчик!», – восклицает Базз.

Чем дальше движется роман, тем более очевидной становится намеренная шатость, раскачивание его собственных правил. Доминантой образа Оризона с самого начала является близость к стихии. Он, кстати, отлично играет джаз. Главный спутник Ника — всегдашний сёрф. По мере развития сюжета Ник оказывается ни кем иным, как Никодимом Стратовым, сыном Гена, а в конце и вовсе скрывается в Океане, став человеком-амфибией. Почему бы, собственно, и нет, если он свободен?

Традиции «свингуют» в желании преодолеть всяческие рамки, доплясаться до полной свободы, а это невозможно для вещи, у которой есть финал. «Роман — это открытая форма, говорит Бахтин. Я как автор всей дюжиной своих ладоней аплодирую этому смелому заявлению. Мне трудно даже представить роман, написанный по плану завершения. <…> Чем в конце концов является роман, если не развернутой метафорой, куском свободной стихии сродни нашему Водоему, Резервуару или, без всякого уже ёрничества, безостановочному Океану? Кто больше тут жаждет свободы – автор или персонажи?”.

Образ Гена Стратова также неоднороден, неясен, чем и интригует, –постепенно он обретает черты «лишнего» миллиардера, рефлектирующего олигарха, что само по себе похоже на оксюморон. В эпилоге Ген — то ли Великий Гэтсби, то ли горьковский босяк, путешествующий с котомкой по Рязанщине. Окселотл сравнивает комсомол (а значит, и бывшего комсомольца Гена) с тамариском – деревом-кентавром, с его омертвелым стволом и «нежнейшей хвоей». Всеобщая «гибридность» как сквозной прием – словно тавро прихода западного капитализма на российско-советскую почву.

«Редкие земли» — роман о «редких» людях, роман зыбких образов, не равных самим себе. «Теперь мы видим, что небольшое добавление этих редких в массовую руду дает сплаву удивительную тугоплавкость. Открывается множество новых свойств в этих редких, ты понял? Без этих редких, между прочим, нам, в смысле, человечеству, в космосе нечего и делать», – говорит Нику Макс Алмазов, его собрат по «редкости». И дело здесь не в классовой элитарности. Метафора «редкоземельных металлов», источника богатства компании «Таблица-М» – загадка по определению без разгадки, музыкальная тема, которая не хочет обретать последний, «правильный» исход. В стихотворном финале «лантаниды» — вновь сумма неизвестных, чьи названия вертятся чередой повторов, подчас напоминая имена персонажей (Неодим-Никодим), но так до конца и не напомнив, как символ всей компании героев, — в недоигранном джазе эпохи, которая ещё звучит.

Кто позволил Окселотлу в синкопированном раже «Редких земель», где всё с ног на голову, называть Лефортово — Фортецией? Кому пришло бы в голову написать о «лантанидах», предмете экспорта, подразумевая под ними новых людей? Кто поверит его ловушкам?

«Роман о Стратове» начинается с фразы: «Приснилось странное». Не случайно Окселотл называет происходящее вокруг него «булгаковщиной». Вспоминается «Мастер», с двумя параллельными повествованиями, реальностью — и романом, который на поверку оказывается гораздо более реален, чем та.



Досужая выдумка – зачастую и есть эпоха в глазах будущего. Текст, как бы сказавший современникам: я причудливый вымысел, я чересчур и слишком для вас своей фантастичностью, и кажусь вам, серьезным людям, неуместным диксилендом единоличника, звучащим эпохе невпопад — станет, быть может, самым верным её эхом. Вот соло, на которое решается Окселотл, выезжая в город на своем осле Дуране Маррозо, как Ланселот выезжал бы на коне. И осел, возмущая общественное спокойствие, кричит, «уподобляясь колтрейновскому саксофону».
28 апреля - 24 мая 2007.






База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница