Смертельная игра в жизнь по воннегуту



Скачать 357.65 Kb.
Дата31.10.2016
Размер357.65 Kb.
СМЕРТЕЛЬНАЯ ИГРА В ЖИЗНЬ ПО ВОННЕГУТУ

«Я продолжаю считать, что худож­ники — все без исключения — долж­ны цениться как системы охранной сигнализации».



К. Воннегут

Сегодня, на рубеже тысячеле­тий, Курт Воннегут-младший — один из самых известных амери­канских прозаиков. Автор много­численных романов, рассказов, эс­се и пьес, он и сам давно стал предметом общественного интере­са. О нем и его творчестве написа­ны солидные научные монографии и диссертации, масса критических статей и рецензий, журналисты без конца обращаются к нему с просьбой об интервью.

Такое устойчивое внимание к личности и книгам этого писателя объясняется многим, но прежде всего парадоксальностью его мыш­ления, когда глубочайший песси-

Н.Абиева

мизм облекается им в форму эскападного ве­селья. В пестрой ситуации литературы постмо­дернизма второй половины XX в. критикам никак не удается дать определение творчеству Воннегута: то его зачисляют в писатели-фантас­ты, то приписывают к так называемым «черным юмористам», то видят в нем сатирика, этакого современного Джонатана Свифта, то объявляют его столпом сюрреализма и лидером литературы абсурда. Но поскольку Воннегут не втискивается в прокрустово ложе ни одного отдельно взятого из этих определений, то все чаще говорят о том, что в своих произведениях писатель использует сразу все эти технологии, создавая тот неповто­римый стиль, который сам он назвал «телеграф­но-шизофреническим». Достаточно сказать, что чтение его произведений требует серьезных мыс­лительных усилий, и внимательный читатель очень скоро начинает понимать, что за внеш­ней балаганностью скрывается мудрая и трезвая оценка современной нам жизни, боль за нашу судьбу и страстное желание предупредить о гро­зящей катастрофе. Воннегут-философ упрямо бьет в набатный колокол, стремясь отвратить че­ловечество от главной опасности — уничтоже­ния самого себя.

Родом К. Воннегут-младший из Индиана-полиса, штата Индиана — штата, в котором с 1850-х годов традиционно селились немецкие

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

эмигранты, образовав большую колонию, мно­гие члены которой составили впоследствии сла­ву американской культуры, как, например, Теодор Драйзер. Родители Воннегута принад­лежали к известным в Индиане состоятельным семьям. Дед его, Бернард Воннегут, и отец, Курт Воннегут-старший, имели репутацию та­лантливых архитекторов, тогда как мать писа­теля, Эдит Либер, происходила из семьи про­цветавшего пивовара. Поэтому образовавшаяся в 1913 году молодая семья вправе была рассчи­тывать на обеспеченное существование. Однако жизнь распорядилась иначе и, как и все их поколение, родители Воннегута познали всю драматичность социально-экономических пере­мен, ввергнувших их в пучину тяжелейших ис­пытаний, которые по контрасту с благополуч­ным периодом их жизни воспринимались осо­бенно остро.

Начало этим бедам положила Первая миро­вая война, вызвавшая в обществе волну анти­германских настроений. Эту тяжелую атмосферу подозрительности и предрассудков в отношении людей, продолжавших говорить на немецком языке и хранивших верность своей культуре, Воннегут-младший впоследствии описал в сво­ем романе «Балаган, или Больше я не одинок» (1976). Имидж семьи серьезно пострадал в ре­зультате этого общественного остракизма, что, в свою очередь, отразилось и на ее благосостоя­нии.

Н. Абиева

рассматривать в качестве ключевых в трактов­ке названных тем: «Колыбель для кошки» — апофеоз безнравственности науки и техническо­го прогресса, «Бойня номер пять» — разруши­тельность войн и их безжалостное воздействие на человеческие душу и плоть, «Завтрак для чемпионов» — экологическая катастрофа как плод человеческого разума и, наконец, «Галапа-гос», в котором каждая из перечисленных тем перестает быть камертоном, и, сливаясь, вместе они создают печально-погребальный перезвон колоколов над останками человечества.

Если «Колыбель для кошки» заканчивается концом света, то действие «Галапагоса» им от­крывается. И неважно, по какой причине насту­пает Апокалипсис — в результате ли нехватки продовольствия, ядерной войны или какой-либо иной техногенной катастрофы. Деятельность че­ловека на Земле столь «плодотворна», что при­чин самоуничтожения может быть сколь угод­но много, — опасность глобальной катастрофы давно нависла над нами...

«Галапагос» — одна из самых «мифологи­чески» перегруженных книг К. Воннегута. Ал­люзии на главные мифы Книги Бытия из Вет­хого Завета — о сотворении мира, Эдеме, гре­хопадении Адама и Евы, Великом Потопе и чудесном спасении Ноя, а также миф о непо­рочном зачатии из Нового Завета — составля­ют фон, на котором разворачиваются события книги, придавая им глубокий философский



22

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

смысл. Но Воннегут не был бы Воннегутом, если бы не попытался объединить полярное, не­совместимое. И в его повествовании библейские мифы тесно сплетаются с наукой и освещены полемикой с предшествующим развитием аме­риканской мысли.

Центральным является повествование о го­товящемся «естественнонаучном круизе века», который представляет собой пародию сразу на дарвиновские путешествия, библейский миф и некоторые литературные мифы, прежде всего на собственно американскую литературную ис­торию, вступая в диалог с произведениями ро­мантиков — «Повестью о приключениях Арту­ра Гордона Пима» Э. А. По и величественной эпопеей «Моби Дик» Г. Мелвилла.

Продолжая традиции великих писателей-са­тириков, таких как Дж. Свифт («Путешествие Гулливера»), С. Брант («Корабль дураков») и Эразм Роттердамский («Похвала глупости»), Воннегут использует миф о Ноевом ковчеге и подводит нас к осознанию того, что все это уже было, все это мы уже проходили. Уже Господь, рассердившись на людей за грехи, пригова­ривал весь людской род к уничтожению, дав своему единственному праведнику возможность спастись и стать новым прародителем челове­чества. Уже был Великий Потоп, смывший с лица Земли людей, не оставив после них даже малейшего следа, наподобие того, как набежав­шая прибрежная волна смывает построенные



23

Н. Абиева

детьми песчаные замки. Но большемозглые лю­ди никак не делают выводов из своего прошло­го и вновь оказываются в уже знакомой им ситуации конца света и неизбежности нового возрождения мира. И в данном случае не столь важно, кто выступает вершителем судеб че­ловеческих — Бог или мать-природа, — все возвращается на круги своя, и по законам эво­люции, сделав очередной виток по спирали, че­ловек вновь находится в единой точке заверше­ния-начала пути.

Сколь велика, однако, разница между вет­хозаветным патриархом Ноем и волею судеб оказавшимся в роли нового Ноя и одновремен­но нового Адама капитаном «Байя де Дарвин» Адольфом фон Клейстом. По Воннегуту, но­вым прародителем человечества должен стать алкоголик, ничего не смыслящий ни в одном ремесле. Это ли не ирония судьбы и радикаль­ное переосмысление мифа о грехопадении Ада­ма и Евы? Согласно Ветхому Завету, вкусив от древа познания, первые люди отказались от вечного блаженства ради возможности утоле­ния своего любопытства, возможности пола­гаться на собственный разум и силы. И сколь печален итог, который символизирует новое плавание Ноева ковчега.

Однако Воннегуту недостаточно транс­формации библейских мифов. Он накладывает на них естественнонаучную теорию Дарвина о происхождении видов путем естественного



24

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

отбора, которая сама давно превратилась в своеобразный научный миф для современно­го человеческого сознания. Плавание «Байя де Дарвин» — это плавание не только ветхоза­ветного ковчега, но и легендарного корвета «Бигль», на котором в свое время и совершил кругосветное путешествие Ч. Дарвин, — путе­шествие, приведшее к торжеству науки, торже­ству разума.

«Естественнонаучный круиз века» стили­зован под бесстрастное биологическое иссле­дование, отстраненно фиксирующее логическое завершение эволюции видов, венцом которой, как известно, по Дарвину, является человек. Воннегут безжалостно повествует о том, что че­ловечество проглядело тот момент, когда эво­люция сменилась вырождением, и чрезмерно раздутые мозги человека не только не способ­ны исправить положение, напротив, они ста­новятся плохо управляемыми и просто дегра­дируют. Миф обращается вспять. Символом яблока познания становится компьютер — электронное продолжение человеческих моз­гов. «Мандаракс» — самое мощное из всех электронных устройств, созданное компьютер­ным гением Зенжди Хирогучи и призванное превратить каждого пользователя во владельца сверхмощного мозга, что, казалось бы, откры­вало перед человеком небывалые возможности Для познания мира и реализации себя, — этот «Мандаракс» оказывается абсолютно бесполе-

25

Н. Абиева

зен на острове, куда попадают осколки челове­чества.

«Мандаракс» напичкан всевозможными све­дениями, хранит информацию обо всех откры­тиях, совершенных homo sapiens, служит пере­водчиком на любые языки и по сути есть скри­жали человечества. Приборчик этот, кладезь мировой премудрости, — уже знакомый нам по прежним романам Воннегута прием. «Манда­ракс» выполняет ту же функцию, что и Боко-нон в «Колыбели для кошки» или Килгор Траут в «Бойне номер пять» и «Завтраке для чемпионов». Бесконечный поток высказываний знаменитых мыслителей прошлого, выдавае­мых «Мандараксом», при всей глубине и зна­чительности звучит напыщенно и глупо, всегда оказываясь неуместным. Это глубочайшая по своей трагичности мысль: бесценные знания че­ловечества бессильны помочь в той ситуации, в которой оказалось человечество, и даже не могут служить утешением. Круг замкнулся, и человечество, испив чашу познания до дна, от­казывается от него, предпочтя блаженство не­ведения искусу знания. Печальный, но неиз­бежный итог, предупреждает Воннегут. Неиз­бежный, если люди не одумаются.

Писатель полемизирует и с естественнонауч­ным мифом Дарвина: согласно великому уче­ному, в основе эволюции лежит естественный отбор, осуществляемый в процессе борьбы за выживание. Род продолжают самые сильные и



26

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

приспособленные особи. Воннегут же ехидно показывает, что человеческая эволюция цели­ком зависит от воли случая, а не биологической закономерности. Он предлагает нам модель, которая при всей ее кажущейся дикости и про­тивоестественности представляется вполне ре­альной в наше время, когда само существова­ние нашей планеты оказывается под угрозой. Так, в силу обстоятельств, продолжение чело­веческого рода связано отнюдь не с лучшими представителями людей (в общепринятом по­нимании лучшие — значит наиболее умные), а со случайно оказавшимися в одном и том же месте биологически несовершенными особя­ми, — это слепая Селена; Хисако, в организме которой имеются генные изменения, являющие­ся результатом ядерного облучения ее матери, и благодаря этому человечество приобретет ценное качество — пушистость; это Мери, жен­щина, уже миновавшая возраст деторождения; шесть странных девочек из племени канка-бонос, чей мозг находится на весьма примитив­ной стадии развития, и единственный мужчи­на Адольф фон Клейст, о «достоинствах» ко­торого было уже упомянуто. На новом витке «эволюции» в ход идет человеческий материал не самого лучшего качества. И никакого вам естественного отбора, в ход идут подручные средства.

Отказ человека от познания, символичес­ки выраженный уничтожением «Мандаракса»,

27

Н. Абиева

сопровождается возвращением заблудшего в лоно Бога (или матери-природы?), но уже не в облике богоподобного, идеального творения самого Всевышнего, а в виде еще одного жи­вотного вида — что-то вроде смеющихся тюле­ней. Для них вновь открываются врата рая, и миф об Эдеме получает тоже свое, но отличное от библейской традиции воплощение.

Церковная традиция утверждает, что ветхо­заветный рай находился на территории древне­го Междуречья, между реками Тигр и Евфрат. Описание райских кущ всегда содержало вос­торженные эпитеты. Однако Воннегут переме­щает Эдем на Галапагос, следуя логике свое­го мифа, в основе которого лежит целесообраз­ность. Галапагосские острова воспринимаются писателем как колыбель земной жизни. В 1982 году вместе со своей второй женой он совершил поездку на острова, и на собственном личном опыте убедился в особом значении этого мес­та, и увидел, насколько прав был Дарвин, го­воря об уникальности этих островов. Воннегу­та, как и всех посещающих Галапагосы, пора­зила девственная неиспорченность природы, ее простота, целесообразность, граничащая с при­митивизмом, и ошеломляющая доверчивость обитателей этих мест. Затерянный мир, сущест­вующий вне времени и населенный непуганы­ми жителями, самодостаточный мир, сохра­няющий свое равновесие сколь угодно долго, даже миллион лет спустя.

28

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

Только таким и должен быть рай, утвержда­ет Воннегут. Еще один парадокс этого писателя, требующий некоторых разъяснений. Стереотип нашего восприятия отказывается представлять рай, в основе которого лежит голая целесооб­разность. Для нас характерно отождествлять сад вечного блаженства с добрым началом, с царством справедливости и торжества морали. И в этом наше величайшее заблуждение, изде­вательски говорит нам автор.

Но не только наше, а всей предшествующей христианской и — шире философской тради­ции. Понятия добра и зла — откуда взялись они в нашем сознании? В природе нет морали. Хищник лев убивает свою жертву из целесооб­разности, и этот акт убийства не имеет ника­кого отношения к нравственности. Описывая происходящее в романе «Галапагос», Воннегут использует свой излюбленный прием отстране­ния — за всем наблюдает сторонний наблюда­тель — Лев Траут, который уже нечеловек, что и позволяет ему судить о человеческих поступ­ках, находясь над понятиями добра и зла. Впе­рвые в этом романе Воннегут отказывается от введения в действие инопланетян и иных циви­лизаций, стремясь подчеркнуть, что человечес­кий разум одинок во Вселенной и это настоя­тельно требует позаботиться о его сохранении. Человек должен наконец понять, что самоунич­тожение будет окончательным и никакое воз­рождение невозможно. Нравственные категории

29

Н. Абиева

придуманы человеческими мозгами и человечес­кими же мозгами вывернуты наизнанку.

Зло предстает в «Галапагосе» нестрашным, а добро — недобрым. Эти бинарные представ­ления о мире на фоне природной целесообраз­ности выглядят смешно и нелепо. Эндрю Ма­кинтош, богатый финансист, хищная акула предпринимательства, не теряющий надежды еще больше разбогатеть на мировом экономичес­ком кризисе, этакий современный Френк Кау­первуд*, изображен в романе жалким и смеш­ным. Ему кажется, что он сам руководит своей судьбой, а на самом деле неизбежная череда об­стоятельств и слепой случай правит свой бал в его жизни.

Не менее карикатурен и прожженный тип, разрушивший судьбы почти двух десятков жен­щин, — Джеймс Уэйт, хотя по логике вещей он должен был бы восприниматься как одно из исчадий ада, если не инкарнация самого сата­ны. Но перед лицом естественной закономер­ности все человеческие уловки, направленные только на то, чтобы добиться исключительно собственной выгоды, возвыситься над себе по­добными, доказать свое право называться луч­шей особью и претендовать на получение пра­ва участвовать в продолжении рода человечес-

* Персонаж трилогии Т.Драйзера «Финансист», «Титан», «Стоик», воплощение хищнического инстинкта наживы и жажды власти.

30

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

кого, — все эти уловки оказываются бессмыс­ленными и ничтожными. Жалкие потуги, спро­воцированные человеческим мозгом. По иро­нии судьбы у Макинтоша — слепая дочь, бра­кованный элемент с точки зрения эволюции, Уэйту также не суждено оставить след после себя.

Но также лишена привлекательности и Ме­ри Хепберн — воплощение Матери-Природы. Ее потуги делать добро — суетны и мелочны, а самопожертвование никому не нужно. До тех пор пока она не внесла свой вклад в продолже­ние человеческого рода (травестия мифа о не­порочном зачатии), ее существование было ли­шено смысла, так же как и ее доброта, которой она посвящала себя не по зову сердца, а потому что так требовали нормы христианской морали, стереотипы общественного поведения.

В свое время, отвечая на анкету, прислан­ную «Уикли Гардиан», на вопрос: «Что для вас всего огорчительнее у других людей?» — Воннегут написал: «Вера в социальный дарви­низм»*.

Идеи социального дарвинизма получили рас­пространение в американской мысли еще во вре­мена Драйзера под влиянием работ Т. Гексли, соратника Ч. Дарвина и активного пропагандис­та его учения, и Г. Спенсера, английского фи­лософа и социолога, которые стремились рас-

* Судьбы хуже смерти... С. 475.



31

Н. Абиева

пространить биологические законы естественно­го отбора на человеческое общество. Они про­водили много параллелей между поведением примитивного сообщества животной стаи и че­ловеческих групп в аналогичных ситуациях. Признание того, что в жизни человек руковод­ствуется инстинктами, вело к оправданию со­циальной иерархии построения общества, по­лучившему название социального дарвинизма. Это узаконивало и жестокую конкуренцию сре­ди людей, их стремление выжить в обществе за счет других. И именно влияние этих идей так огорчительно для писателя.

Неужели Воннегут всерьез говорит о бес­смысленности моральных категорий? Неужели и вправду человек лишь жалкое животное, не­достойное лучшей участи как только превра­титься в смеющихся пушистых тварей? Конеч­но же нет, и внимательный читатель должен понять это, понять не умом, а сердцем, душой. Ответ этот заложен в подтексте всего романа, но с особой пронзительностью он звучит в сло­вах Роя, умирающего от рака мозга мужа Ме­ри: «Я знаю, что такое душа, Мери, — произ­нес он, лежа с закрытыми глазами. — Душа есть только у человека. Она всегда знает, когда мозг ошибается. И я всегда знал об этом, Ме­ри. Я ничего не мог с собой сделать, но знал всегда».

Душа — это то, что не дает человеку покоя, бередит его совесть, маленький колокольчик,



32

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

бьющий тревогу. Его надо просто чувствовать, а не заглушать доводами разума. Рой особенно остро воспринимает сигналы свой души (ничего удивительного, «хихикает» Воннегут, ведь мозг его болен и практически отключен). Настоль­ко остро, что берет на себя ответственность за страшные человеческие преступления на атолле Бикини.

Главный парадокс художественного метода Воннегута заключается в том, что о самых кри­зисных, трагических моментах человеческой жизни он рассказывает со смехом. В его рома­нах мы наблюдаем смертельную игру в жизнь, которую ведет человек. Это столкновение двух планов — глубокого философского содержа­ния с внешней карнавальностью выражения — и создает тот неповторимый воннегутовский стиль, секреты которого без конца выпытыва­ют у писателя. Сквозной гротеск, сатира и гор­чайшая ирония, парадоксы, создающие эффект обманутого ожидания, кажущийся алогизм че­ловеческих поступков и полное разрушение сте­реотипов — все эти элементы стилистики в изо­билии встречаются у американских писателей, так называемых «черных юмористов», таких как Джон Барт, Джеймс Патрик Донливи, До-налд Бартельм и других. Однако, в отличие от них, эта словесная игра не является у Воннегу­та самоцелью.


33

2 К. Воннегут

Н.Абиева

Странный на первый взгляд прием реаги­ровать смехом на неразрешимые проблемы имеет под собой серьезную подоплеку. «Самые смелые шутки вырастают из самых глубоких разочарований и отчаянных страхов», — счита­ет писатель. Свое умение смеяться в наиболее кризисные моменты жизни Воннегут объясняет реакцией на стереотипы чисто американского мышления. Миф об американской мечте, в ос­нове которого лежит вера в быструю реали­зацию своего потенциала и непременное стрем­ление к успеху, заставляет его горько ирони­зировать, наивный оптимизм соплеменников относительно беспредельности своих возмож­ностей и вера в преодоление всех мыслимых и немыслимых препятствий вызывают у него сар­кастический смех: «Мне представляется отвра­тительной и комичной присущая нашей куль­туре особенность ждать от любого человека, что он всегда в состоянии разрешить все свои проблемы. Имеется в виду, что проблема всег­да может быть решена, если ты приложишь еще чуть больше усилий, чуть больше борь­бы. Это настолько не соответствует истине, что мне хочется рыдать — или смеяться. Опять же в соответствии с культурной традицией аме­риканцы не имеют права плакать. Поэтому я не много плачу — но очень много смеюсь»*.

"Vonnegut К. Jr. Wampeters, Foma and Grandfalloons: Opinions... P. 258.

34

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

И этому кредо писатель остается верен всю свою жизнь. В романе «Галапагос» способность смеяться — единственное достоинство челове­ческого рода, которое людям удается сохранить даже при вырождении, став «смеющимися жи­вотными».

По форме все романы Воннегута представля­ют собой коллаж, — события, описания, раз­мышления сменяют друг друга как в калейдоско­пе. Писателя не интересует логическая последо­вательность событий — в самом начале романа он может разболтать читателю, чем, собственно, закончится действие, в ходе самого повествова­ния он без конца перемешивает события, свобод­но перемещаясь во времени и тем самым как бы уничтожая его.

Преступное желание отложить дела на за­втра, на потом, на какое-то отдаленное будущее, столь свойственное каждому человеческому су­ществу, проступает со всей отчетливостью в ро­мане «Галапагос», когда мы оказываемся свиде­телями того, как миллион лет спрессовывается в одно мгновение. «Проблемы надо решать здесь и сейчас, — кричит нам Воннегут. — Один час сегодня может оказаться определяющим для пос­ледующих десяти тысяч столетий».

Такой коллаж из осколков времен, фрагмен­тов пространств, поворотов человеческих су­деб, подаваемых с самого неожиданного ра­курса, призван ошеломить читателя и заставить его задуматься. Такая форма подачи материала

35

Н. Абиева

предусматривает напряженное участие читателя в создании текста. Именно в создании, сотворе­нии каждый раз иного смысла из того хаоса фрагментов, которые щедрой рукой писатель рассыпает перед читателем, каждый раз иного в силу целого ряда факторов, обусловливаю­щих коммуникацию между стороной, посылаю­щей художественный импульс, и стороной, его принимающей. Все мы очень разные — в силу нашего воспитания, образования, личного жиз­ненного опыта, психологических особенностей, социального статуса и массы прочих вещей, ко­торые обусловливают нашу индивидуальность. И эта наша непохожесть друг на друга ведет к разной стратегии прочтения романа-коллажа. В терминологии У. Эко, текст — это лабиринт, со множеством сообщающихся между собой ходов. И чтобы добраться до скрытого смысла, каждый выберет свой путь в этом лабиринте. Сметаются стереотипы прочтения, разрушаются коды тра­диционной литературы, читатель выбирает свой путь вхождения в лабиринт и включается в игру. Это соучастие в едином акте творения текста по­лагается важнейшим принципом современной эс­тетики, и коллаж принято считать изобретением культуры постмодернизма, поскольку именно эта форма дает возможность отразить расщеп­ленность современного сознания.

Однако не следует забывать и о проблеме взаимопонимания, которая встает весьма остро в контексте поэтики постмодернизма. Но если

36

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

такие писатели-абсурдисты, как У. С. Берроуз, стремятся возвести невозможность полного вза­имопонимания между людьми в ранг абсолюта, то для Воннегута коллаж служит лишь нестан­дартным средством привлечь внимание к самым болевым точкам современной жизни. Для не­го очень важно, чтобы люди поняли друг дру­га, и в его текстах-лабиринтах всегда отчетливо видны главные проходы, миновать которые ни­как нельзя.

Писатель идет по пути не уничтожения смыс­ла, но расширения его за счет многомерности пространства художественного произведения. В «Галапагосе», как ни в одном другом произведе­нии Воннегута, наблюдается причудливое сме­шение самых разных жанров, — это и докумен­тальная научно-популярная проза, используемая при описании природы Галапагосских островов, и остросатирические шаржи современных знаме­нитостей, собирающихся принять участие в «ес­тественнонаучном круизе века», и мистико-оккультные пассажи, и высокая поэзия, — увы! — опять-таки несущая парадоксальный заряд, ибо самое поэтическое место в романе связано с опи­санием брачного ритуала у синеногих олуш — вневременного символа истины и красоты, ко­торый и через миллион лет неизменно пре­красен.

Необычность формы произведения, своеоб­разная интеграция жанров, имеет давнюю исто­рию в американской литературе и не сводима



37

Н. Абиева

лишь к экспериментаторству последних деся­тилетий. Мы имеем в виду знаменитый роман Г. Мелвилла* «Моби Дик, или Белый Кит», написанный еще в 1851 году. Тогда, в эпо­ху американского романтизма, Мелвилл пошел по пути интеграции жанров, и, как пишет Ю. В. Ковалев, «философские, социальные, ма­ринистские, приключенческие, фантастические аспекты повествования в „Моби Дике" как бы „проросли" друг в друга и образовали монолит­ную глыбу, эпопею, в которой сплавились ос­новные достижения американской романтичес­кой прозы и многовековой опыт мировой лите­ратуры»**. Можно заметить много параллелей между этими двумя произведениями — «Моби Диком» и «Галапагосом», отстоящими друг от друга более чем на столетие. Большое место в первом уделено научной и фактографической информации о китах, которая во времена Мел-вилла смотрелась явно нелепо в канве художе­ственного текста. Но попытка извлечь эти, ка­залось бы чужеродные, страницы привела бы к уничтожению всего глобального замысла писа­теля. В «Галапагосе» Воннегут использует тот

* Мелвилл, Герман (1819 — 1891) — американский писатель-романтик. Автор морских повестей и романов, таких как «Тайпи», «Ому», «Белый бушлат», а также аллегоричес­кого романа «Марди», написанного в свифтовской традиции. Роман-эпопея «Моби Дик, или Белый Кит» считается верши­ной его творчества.

•* Писатели США: Краткие творческие биографии... С. 272.



38

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

же прием, приводя фактические сведения о раз­ных птицах и животных, и достигает того же результата, ибо удаление из контекста блестяще написанных страниц с картинами природы Га­лапагосских островов и национального парка (когда молодые Мери и Рой впервые увидели друг друга) разрушит всю архитектонику рома­на. Написанные в лучших традициях американ­ской литературы, посвященной поэтическому описанию природы, лучшие образцы которой, как известно, дал в свое время другой писатель-романтик — Г. Д. Торо*, эти фрагменты служат тем разумным, стабилизирующим фоном, на ко­тором ярче проступают параноидальные деяния современных людей.

Различие же между романом Мелвилла и романом Воннегута состоит прежде всего в сти­листике: свои серьезнейшие философские раз­мышления над судьбами человечества Воннегут скрывает под маской иронии и порой весьма жестокого юмора. И если составные части рома­на Мелвилла, взаимопроникая друг в друга, формируют усложненную структуру романа, то Воннегут создает свои коллажи резкими, ко­роткими «мазками». Композиционно все его произведения состоят из небольших глав и под-

"Торо Генри Дейвид (1817 — 1862) — американ­ский писатель и мыслитель, представитель трансцендентализ­ма. Подлинным шедевром признается его прозрачная по стилю философская проза «Уолден, или Жизнь в лесу», описываю­щая двухлетнее отшельничество автора в лесу.



39

Н. Абиева

Главок, включающих в себя порой всего несколь­ко кратких предложений. Текст каждой такой подглавки по сути представляет собой отдель­ный анекдот, а весь роман — целую коллекцию саркастических шуток, нанизанных друг на друга.

Такой принцип подачи текста характерен для всего его творчества, но в каких-то сочинениях, как, например, в «Колыбели для кошки», это является единственным принципом художест­венного построения произведения, в других, как это мы наблюдаем в «Галапагосе», он сочетается с реалистическими и документальными отрыв­ками. «Я занимаюсь написанием анекдотов, — признается Воннегут. — Шутка — это мало­форматное искусство. У меня к этому природ­ная склонность. Можно сравнить это с установ­кой мышеловки. Вы ставите мышеловку, взво­дите ее и — бац! Мои книжки по большей части мозаики, сложенные из целого вороха крохот­ных кусочков, и каждый такой кусочек — анек­дот. Они могут состоять из пяти строк, могут из одиннадцати. Если бы я писал в трагичес­ком ключе, это было бы постоянным изверже­нием словесного потока. Вместо этого я сочиняю анекдоты. И одной из причин, по которой я пишу так медленно, как раз и является то, что я стараюсь вложить смысл в каждый анекдот»*.

* Vonnegut К. Jr. Wampeters, Foma and Grandfalloons... P. 258.



40

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

Коллаж из анекдотов — это изобретение Воннегута, что как раз и составляет основу его «телеграфно-шизофренического стиля». При чтении его книг создается ощущение, что ты втянут в какой-то карнавальный вихрь, вокруг мелькают уродливые, невероятно смешные и одновременно пугающие маски, парадоксы сле­дуют один за другим, и только что прочитан­ный анекдот представляется вершиной мастер­ства автора, думается, что ничего более удач­ного ожидать нельзя. Ан нет, Воннегут остается верен себе и продолжает ошеломлять. Он без конца меняет повествовательные ракурсы, со­здавая иллюзию вечного движения; грустные и веселые, трагические и жизнерадостные мгно­вения сменяют друг друга, сплетаясь в единый поток впечатлений. И всем этим руководит ку­кольник Воннегут, смешно дергая за ниточ­ки своих персонажей, вызывая странный смех, очень похожий на рыдания. Порой ему недо­статочно исконно литературных средств и он рисует картинки, шокируя добропорядочного семьянина этими шаржами-загадками, не всегда приличного содержания*. Поэтому, когда вдруг

* Сначала такие картинки Воннегут изредка вставляет в «Бойне номер пять», весьма обильно в «Завтраке для чемпи­онов», и впоследствии они становятся непременной художест­венной принадлежностью большинства его произведений. Не отказался он от этой традиции и в «Галапагосе», употребив графический знак перед именем персонажа, жизнь которого Должна вскоре подойти к своему логическому концу.

41

Н. Абиева

книга обрывается (а у Воннегута она обрыва­ется именно вдруг), читатель оказывается вне­запно брошенным, хотя в его сознании еще про­должается кружение образов, картин, сюжетов, но только лишь по инерции. И ошеломленный читатель пытается осознать, что же это с ним происходило.

Критики неоднократно пеняли Воннегуту за неумение, по их словам, создавать концовки своих произведений. Внезапный обрыв повест­вования зачастую оформляется у него фразой: «Ну и так далее», или: «Вот так это было». Но следует признать, что такое завершение книг есть единственное логическое развитие фор­мы коллажа, который, не имея строгой линей­ной последовательности изложения, не может иметь и рационалистической концовки с чет­кой формулировкой авторской позиции. Кол­лаж и концовка — вещи взаимоисключающие друг друга.

Кроме того, излюбленный Воннегутом при­ем парадокса настоятельно диктует ему дер­жать эту линию до конца — удивлять, озада­чивать и... в конечном итоге будить мысль.

Добиваясь одной единственной цели — раз­будить спящую совесть человека (или будет пра­вильнее сказать — человечества), он настырно, до занудности бьет в одну и ту же точку, и его излюбленным лингвистическим приемом явля­ются повторы. В «Галапагосе» таким эпицент­ром повторяющегося сарказма оказываются ок-

42

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

сюмороны*, обыгрывающие слово мозг: «Чудо­вищного размера мозг — единственное темное пятно на нашей планете»; «...человеческий мозг превратился в неуправляемый и безответствен­ный генератор идей...»; «...Зенджи получил от большого мозга совет, непрактичный до инфан­тильности»; «Большой мозг Дельгадо морочил его разнообразными лживыми историями...» и т. д.

Все наши беды от чрезмерно развившего­ся трехкилограммового мозга, живущего ради самого себя и заставляющего нас поступать во­преки нашим собственным желаниям и инте­ресам, как, напомним, мозг заставляет Мери Хепберн предпринять попытку самоубийства вопреки ее собственному желанию. Воннегут вынуждает нас взглянуть на наш собственный орган, вершину биологической эволюции, по Дарвину, с совершенно иной позиции. Он при­водит нас к пониманию, что наша традиционная гордость за достижения человеческого разума есть глубочайшее заблуждение. Что значат ве­ликие творения, если за всю историю своего существования люди так и не смогли решить кардинальные проблемы своего бытия? И как нелепо звучат цитаты из знаменитых мыслите­лей и художников прошлого, то и дело вкрап-

* Оксюморон — стилистический прием, основанный на сочетании противоположных по значению слов, например «Живой труп» у Л. Н. Толстого.



43

Н.Абиева

ляемые в текст романа, на фоне той бессмыс­лицы, которую являет собой современная нам жизнь. И мысль эта звучит рефреном, повто­ряясь снова и снова: «...топлива и еды хватило бы на всех жителей планеты, сколько бы их ни насчитывалось, но уже миллионы за миллиона­ми гибли от голода. Самые выносливые держа­лись без еды сорок суток. Потом наступала смерть. Всемирный голод, как ранее Девятую симфонию Людвига ван Бетховена, породил очень большой мозг».

Описание Воннегутом «представителей эпо­хи больших мозгов и изощренного мышления» приводит к тому, что к концу романа «большие мозги» становятся синонимом «безмозглости» и, когда Воннегут пишет о «могучем мозге капи­тана», отчетливо прочитывается полный крети­низм данного персонажа. Вот так, ставя все с ног на голову, переворачивая наши привычные представления о мире и самих себе, Воннегут раскачивает свой набатный колокол, считая, что для этого хороши все средства, вплоть до ис­пользования вульгаризмов и табуизированной лексики.

Об этой специфике стиля писателя необхо­димо поговорить особо. Не раз и не два доста­валось ему и в печати, и в кругу знакомых ему людей за безмерное использование так называ­емых непечатных слов. Существуют свидетель­ства, что книги его изымались из школьных и городских библиотек в ряде регионов США и



44

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

чуть ли не сжигались прилюдно. Причем все это происходило отнюдь не в эпоху средневе­ковья или при тоталитарном режиме, а в 70-е годы XX столетия в самом демократическом го­сударстве. В своем автобиографическом колла­же «Вербное воскресенье» Воннегут попытался расставить все точки над «i».

. Что считать непристойным, спрашивает он, — исповедование ханжеской морали или на­зывание вещей своими именами? Все взрослые люди прекрасно знают слова, составляющие лексикон неприличных выражений. Почему же тогда надо краснеть и делать вид, что в печат­ном виде эти выражения недопустимы и непри­личны? Не есть ли это продолжение все тех же якобы нравственных законов, следование кото­рым лишает нас возможности реально и трез­во оценить свои же поступки, и вместо этого мы ищем им оправдание в общепринятых стан­дартах поведения? Общество поражено ложью, и для того, чтобы помочь ему прозреть, Вон­негут и идет на крайние меры, вплоть до са­мых непечатных выражений. Еще одно сред­ство привлечь внимание, к которому он прибе­гает в отчаянной надежде достучаться уж если не до человеческого разума, то до человеческой души. В ранних романах Воннегута — «Сире­нах Титана», «Колыбели для кошки», «Завтра­ке для чемпионов» — игре этими словами отве­дено очень большое место. Каламбуры, оксю­мороны, гиперболы, построенные на семантике

45

Н.Абиева

непечатных выражений, своей смелостью пора­жают воображение даже искушенного человека. Апогея в этой игре он достигает в рассказе «Большой космический трах» (1972, русский перевод — 1992), повествующем о последнем гениальном проекте землян — отправить в кос­мический полет не людей, а сперму, дабы рас­пространить «разумную» жизнь во Вселенной. «Галапагос» несколько выпадает из этого ряда. В этом романе практически нет непри­личных выражений, хотя описание кое-каких физиологических актов может вызвать непри­ятие, но сделано это, по сравнению с предыду­щими произведениями Воннегута, достаточно скромно, в стиле научной прозы: раз физиоло­гия существует в реальности — значит, ее надо учитывать и описывать. Здесь нет того без­удержного желания вывернуть все наизнанку, потрясти до самых основ. Думается, что здесь мы наблюдаем отход от прежней стратегии: ес­ли раньше он пытался достучаться до разума человека, то теперь Воннегут-атеист обращает­ся к душе человека. По сравнению с ранними вещами «Галапагос» даже имеет концовку, но писатель не противоречит себе. В одном из сво­их интервью он говорил о том, что признает лишь один-единственный способ завершения — когда жизнь персонажа подходит к своему ло­гическому концу. В этом романе жизни всех людей приходят к своему концу и круг за­мыкается. Здесь чувствуется некоторая уста-



Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

лость Воннегута-человека, — уже столько деся­тилетий он неустанно бьет в вечевой колокол, а люди не слышат. И может быть, поэтому, наряду с жестоким сарказмом, в «Галапагосе» столь ощутима тихая печаль.

В 1985 году, когда вышла книга «Галапа­гос», Воннегут выступал перед студентами зна­менитого Массачусетского технологического ин­ститута, многие выпускники которого прослави­лись своими научными открытиями, и вновь (в который раз!) говорил об опасностях, в которые могут завести научно-технические фантазии. Он призывал остановить эту смертельную игру в жизнь и осознать наконец, что жизнь - дело серьезное. И был потрясен, когда, по заверше­нии его выступления, раздались лишь несколь­ко жидких хлопков, и то из вежливости. Моло­дые «хониккеры»* не желали отказываться от своих увлекательных смертельных игр «Так вот, я скажу, отчего студенты так безразличны. Им ведомо то, что я до конца усвоить не могу: жить — дело несерьезное», — делает грустный вывод Воннегут**.

Но, несмотря на все разочарования, писатель продолжает выполнять добровольно возложен­ную на себя миссию — быть сигналом трево-

* Профессор Хониккер — персонаж романа «Колыбель для кошки», изобретатель льда-9.

** Воннегут К Судьбы хуже смерти: Биографический кол­лаж// Воннегут К. Собрание сочинений: В 5 т. М., 1993. Т. 5(2). С. 573.



47



H. Абиева


ги, служить системой охранной сигнализации для человечества. И ведет его по этому пути неистребимая вера в человеческую доброту, та самая вера, которая поддерживала и погибшую в концлагере еврейскую девочку Анну Франк, слова из дневника которой вынесены эпигра­фом к этому роману. Для Воннегута — это и есть момент истины: мы не имеем права предать память об этом ребенке.



Н. Абиева

ГАЛАПАГОС

Н. Абиева

После войны ситуация только усугубилась: с введением «сухого закона» пивоваренное про­изводство начинает приносить одни убытки и семье приходится от него отказаться. Вели­кая депрессия 1929 — 1933 годов ударяет по второму источнику доходов семьи: из-за резко­го падения уровня жизни прекращается строи­тельство зданий и, естественно, пропадает на­добность в их проектировании. В своем био­графическом коллаже «Судьбы хуже смерти» (1991) Воннегут-младший с грустью говорит о несостоявшейся карьере отца, который остался без работы в возрасте 45 лет и сидел без нее, пока ему не исполнился 61 год. Человек, нахо­дившийся в самом расцвете жизненных и твор­ческих сил, оказался лишенным возможности реализовать себя. Все эти перемены очень тя­жело были восприняты родителями, имевшими к тому времени на руках троих детей, самым младшим из которых и был Курт, родившийся 11 ноября 1922 года.

Уклад семьи резко поменялся: из-за нехват­ки средств пришлось экономить на всем, в том числе отказаться от прислуги, гувернанток и перевести детей из частных школ в государ­ственные. Столь неуклонное понижение обще­ственного статуса воспринималось родителями Воннегута очень болезненно. Им отнюдь не бы­ло легче от осознания того факта, что в своих несчастьях они не были одиноки. Воспитанные на исконно американском мифе, в основе кото-

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

рого лежало требование личного преуспеяния, они трагично прореагировали на финансовый крах своей семьи. Не будет преувеличением сказать, что их поколение оказалось оглушен­ным Великой депрессией, подорвавшей веру американцев в способность реализации своих возможностей в одиночку: «На первый взгляд состояние мыслей и чувств американского на­рода в эти годы отличалось полнейшим хаосом. Вера в безграничные возможности, открывав­шиеся перед каждым, сменилась ощущением безнадежности и отчаяния»*. Им еще только предстояло принять неизбежность перехода к коллективному мышлению, необходимость со­вместных коллективных усилий для выхода из тяжелейшего социально-экономического кризи­са. Недаром программа Нового курса, предло­женная Ф. Д. Рузвельтом в 1930-е годы, наряду с принятием целого ряда законодательных про­грамм, потребовала сплоченности всего обще­ства для ее реализации. Осознание того, что коллективная безопасность и процветание не­возможны на основе прежней экономической формулы бескомпромиссного индивидуализма, привело к перестройке всего общественного со­знания и к выработке нового мышления, в ос­нове которого лежало требование поступиться семейными, родовыми, клановыми и прочими

* Литературная история Соединенных Штатов Америки. М., 1979. Т. 3. С. 375.


10

Н. Абиева

интересами в пользу интересов общенациональ­ных. И это представляется принципиально зна­чимым, так как позволяет понять общегуманис­тический пафос послевоенного поколения писа­телей США.

В самом деле, такие разные творческие лич­ности, как Дж. Керуак, А. Гинсберг, К. Кизи, Дж. Апдайк, А. Азимов, Дж. Хеллер, К. Вонне­гут и многие-многие другие, объединяет прежде всего их стремление писать об общечеловечес­ких ценностях, они мыслят планетарными кате­гориями любви, стремлением уберечь человече­ство от катастроф. Порой эти явные вселенские тенденции в американской литературе рассмат­риваются как насильственная экспансия, угроза национальным особенностям других литератур. Но причина, по-видимому, кроется не в космо­политизме американцев, а, напротив, в уроках их национальной истории.

Все эти писатели являются детьми поколе­ния, оглушенного Великой депрессией. Исто­рики литературы, изучая творчество различ­ных авторов, постоянно отмечают влияние не­удачной, нереализованной судьбы родителей на формирование личности их впоследствии до­бившихся признания отпрысков. И в каждом отдельном случае история семьи оказывается по-своему поучительной. Что же касается поко­ления в целом, то его обычно признают жер­твой неизбежных обстоятельств, раздавленной молотом судьбы о наковальню исторической



12

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

неизбежности. Однако в том-то и дело, что по­колению этому принадлежит заслуга карди­нального изменения отношения к жизни, от­ход от узких рамок мышления в пользу себя и признание необходимости действий в пользу коллективной безопасности. Именно они своим горьким опытом и примером научили своих де­тей мыслить более широкими категориями, ко­торые те, в свою очередь, расширили до пла­нетарных масштабов.

В конечном счете опыт любого поколения приносит свои плоды, но признание этого фак­та может служить лишь слабым утешением не­посредственным участникам самих событий. Родители Воннегута так и не смогли оправиться от ударов судьбы. С течением времени отец вы­работал фаталистический взгляд на свою несо­стоявшуюся карьеру. Мать же так и не сумела смириться. Одно время она пыталась зараба­тывать деньги сочинением рассказов, но, потер­пев неудачу, впала в депрессию. Легче всех в ситуацию вписался Воннегут-младший. К тому моменту, когда семья окончательно разорилась, он был еще мал, чтобы понимать происходя­щее. В отличие от старшего брата Бернарда и сестры Элис свою учебу в общеобразовательной школе воспринял вполне естественно.

По совету отца в 1940 году поступил в Кор-неллский университет, где изучал биохимию. Уже со второго курса активно пишет статьи для студенческой газеты. В них выражает свое



13

Н. Абиева

отрицательное отношение к вступлению США во Вторую мировую войну и осуждает вновь вспыхнувшие в стране антигерманские настро­ения. После печально известной атаки японцев на Перл-Харбор его позиция меняется, и в ян­варе 1943 года Воннегут добровольцем записы­вается в армию. Ему удается настоять на своем, несмотря на первоначальный отвод от армии по медицинским показаниям.

В мае 1944 года он получил краткосрочный отпуск, чтобы провести с родными День ма­тери. Накануне приезда сына домой Эдит Вон­негут умерла от передозировки снотворного. Она так и не смогла принять новую реальность, предпочтя ей уход из жизни.

Во время Арденнской операции зимой 1944 — 1945 годов, успешно проведенной немец­кими войсками, К. Воннегут был ранен, попал в плен и был направлен в Дрезден, где вместе с другими военнопленными работал на заводе по изготовлению солодового сиропа с витами­нами, служившего ценной добавкой к скудно­му питанию беременных немецких женщин. И именно в Дрездене ему было суждено приоб­рести свой самый страшный военный опыт. В феврале 1945 года объединенные силы союзни­ков предприняли беспрецедентную по масшта­бам двухдневную бомбардировку Дрездена, в результате которой город подвергся страшным разрушениям. Воннегуту удалось остаться жи­вым только благодаря тому, что военноплен-



14

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

ных содержали в бетонных подвалах бывшей скотобойни. Чудом избежав гибели от своих же самолетов, он в полной мере познал ужас вой­ны, когда им, военнопленным, пришлось раз­бирать руины и вытаскивать из-под обломков тысячи трупов. По разным подсчетам в городе погибло тогда от 35 тыс. до 200 тыс. человек, трупов было столько, что их просто креми­ровали на месте, устраивая гигантские погре­бальные костры. Эти страшные эпизоды воен­ного периода легли в основу самого известного его романа «Бойня номер пять, или Кресто­вый поход детей: дежурный танец со смертью» (1969), и именно этот опыт навсегда отвра­тил Воннегута от всех войн и сделал его убеж­денным пацифистом. Потрясение от пережито­го не отпускает его по сей день, он постоянно в мыслях возвращается к тем дням и выно­сит безжалостный приговор любым войнам, считая, что в них не может быть ни правых, ни виноватых: «А бомбардировка Дрездена бы­ла чисто эмоциональным всплеском, ни малей­шей военной необходимостью продиктована не была. Немцы специально не размещали в этом городе ни крупных военных заводов, ни арсе­налов или казарм, чтобы Дрезден остался мес­том, где могли себя чувствовать в безопасности раненые и беженцы. Оборудованных убежищ, всерьез говоря, не существовало, как и зе­нитных батарей. Дрезден — знаменитый центр искусств, как Париж, Вена или Прага, а в



15

Н. Абиева

военном отношении угрозу он представлял не большую, чем свадебный торт. Повторю еще раз: бомбардировка Дрездена не дала нашей армии продвинуться вперед хотя бы на тысяч­ную долю миллиметра»*.

Воннегут был освобожден из плена совет­скими войсками, вступившими в Дрезден в мае 1945 года. По возвращении домой он был на­гражден медалью «Пурпурное Сердце». В сен­тябре того же года он женился на Джейн Мери Кокс и той же осенью поступил в Чикагский университет, где изучал антропологию. Чтобы содержать семью, работал полицейским репор­тером. В 1947 году представил к защите на ка­федру антропологии Чикагского университета магистерскую диссертацию на тему «Неустой­чивое соотношение между добром и злом в про­стых сказках», которая была единодушно от­вергнута всем составом кафедры. В 1971 году эта же кафедра присудила Воннегуту степень магистра антропологии за его роман «Колыбель для кошки» (1963).

С 1947 по 1950 годы он работает в реклам­но-информационном отделе при научно-иссле­довательской лаборатории «Дженерал элект­рик», в Скенектади, штат Нью-Йорк. Эти годы оказались исключительно важными для всего

Воннегут К. Судьбы хуже смерти: Биографический кол­
лаж // Воннегут К. Собрание сочинений: В 5 т. М., 1993.
Т. 5(2). С. 551

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

последующего творчества Воннегута. Он про­бует писать, сначала рассказы, в которых пы­тается описывать свой военный опыт, а затем обращается к научно-технической тематике, чер­пая сюжеты из наблюдаемой им жизни в Ске­нектади. Некоторый успех приходит с публика­цией рассказа «Доклад об эффекте Барнхауза» (1950), за которым последовали другие расска­зы и в 1952 году роман «Механическое пиани­но» (в русском переводе «Утопия 14», 1967). Однако несколько ранее, в 1951 году, Воннегут предпринимает решительный шаг, оставляет ра­боту в «Дженерал электрик», переезжает в Про-винстаун, штат Массачусетс, и полностью отда­ется писательству.

Широкое признание приходит к Воннегуту постепенно. Поначалу он слывет писателем «андеграунда» в том смысле, что произведения его имеют хождение в довольно узкой среде. Среди ценителей его таланта прежде всего уни­верситетская молодежь и молодые преподавате­ли. Его первые романы и рассказы не вызвали интереса у критиков, хотя творчество Воннегу­та с самого начала имело весьма отличитель­ные, только ему одному свойственные черты.

В 1957 году ему суждено пережить серьез­ную утрату — смерть отца от рака легких, а вскоре вслед за этим гибель сестры Элис и ее мужа. Глубокое потрясение сказалось на рабо­те, ибо только этим можно объяснить годо­вое молчание писателя. Воннегут становится



17
Н.Абиева

приемным отцом троих своих племянников. За свою жизнь Воннегут воспитал семерых де­тей — троих собственных, троих оставшихся после гибели сестры, и последнюю, младшую, девочку он удочерил со своей второй женой Джил Клеменц, на которой писатель женился в 1979 году.

Содержание такой большой семьи требова­ло зарабатывания денег, и именно этим обсто­ятельством Воннегут объясняет семилетний пе­рерыв, предшествовавший появлению второго романа «Сирены Титана» (1959, русский пе­ревод — 1982), когда предпочтение отдавалось сочинению рассказов, ибо, по словам самого писателя, написание романов требовало боль­шой сосредоточенности и времени, которого он не мог себе позволить, так как детей надо бы­ло кормить. Вторым источником средств к су­ществованию было для Воннегута, как и боль­шинства современных американских писателей, преподавание литературы в различных универ­ситетах.

Успех и широкое признание приходят по­сле публикации таких романов, как «Колыбель для кошки» (1963, русский перевод — 1970) и «Бойня номер пять». С этого времени начинают говорить о феномене Курта Воннегута-младше­го и писатель становится видной общественной фигурой. Спустя десятилетия слава его только упрочилась и он занял видное место в современ­ной мировой классике. Он продолжает активно



18

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

работать, — последними крупными произведе­ниями стали романы «Фокус-покус, или Что за спешка, сынок?» (1990, русский перевод — 1993) и «Времятрясение» (1997).

Обладая ярким публицистическим талантом, Воннегут — непременный участник различных движений и форумов, выступающих за мир и прекращение всех войн.

Как уже было отмечено, творчество К. Вон­негута заводит исследователей в тупик. Все по­пытки дать ему однозначное определение за­ведомо обречены на провал. Схожая с постмо­дернистскими изысканиями рваная форма его произведений откровенно противостоит гума­нистическому пафосу содержания, немыслимо­му в эстетике литературы абсурда и черного юмора. Романы Воннегута представляют собой сложный симбиоз реальности и фантастики, вымысла и документальности, логики и абсур­да, и в основе всего этого лежит «игровое худо­жественное воображение, реализующееся через поэтику парадокса то в очертаниях града Бо­жьего на земле, то в картинах Апокалипсиса»*.

Писательское кредо Воннегута вынесено в эпиграф к данной статье. Эти слова были ска­заны им в интервью журналу «Плейбой» и за-

Писатели США: Краткие творческие биографии. М., 1990. С. 82.



19

Н. Абиева

служивают быть приведенными здесь в более широком контексте:



«Плейбой: Если не считать того общепри­знанного факта, что писательство дело при­быльное, что еще вас заставляет писать?

Воннегут: Мои мотивы — политические. Я вполне согласен со Сталиным, Гитлером и Мус­солини, что писатель должен служить своему обществу. Я расхожусь во мнении с дикта­торами лишь в том, как писатели должны слу­жить. Прежде всего, я полагаю, что им следует быть — и это обусловлено биологической необ­ходимостью — провозвестниками перемен. Пе­ремен к лучшему, будем надеяться.



Плейбой: Обусловлено биологической необ­ходимостью?

Воннегут: Писатели — это особые клетки


общественного организма. Это эволюционные
клетки. Человечество стремится стать чем-то
еще, оно постоянно экспериментирует с новыми
идеями. А писатели служат средством внедре­
ния этих идей в общество и в то же время
средством условного реагирования на эти изме­
нения в жизни. Я не думаю, что мы действи­
тельно контролируем, то что делаем Но

я продолжаю считать, что художники — все без исключения должны цениться как сис­темы охранной сигнализации»*.

* Vonnegut, Kurt Jr. Wampeters, Foma and Grandfalloons: Opinions. N. Y., 1976. P. 237.

20

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

Весь опыт собственной жизни Воннегута при­вел его к осознанию того, что кто-то в обществе должен взять на себя выполнение миссии на­батного колокола. И неслучайно все его произ­ведения автобиографичны. Зачастую их объеди­няют одни и те же персонажи, жизнь которых протекает во все тех же, знакомых по прежним произведениям местам: это писатель Говард У. Кемпбелл, главный герой романа «Порожде­ние тьмы ночной» (1962, русский перевод — 1991) и упоминаемый в романе «Бойня но­мер пять»; еще один писатель, Килгор Траут из «Завтрака для чемпионов, или Прощай, черный понедельник!» (1973, русский перевод — 1975), вновь появляется в книге «Галапагос», причем в последнем главным действующим лицом являет­ся уже его сын. Воннегут весьма свободно пере­мещается по сюжетным линиям всех своих про­изведений, вспоминая о каких-либо событиях из предыдущих книг, доверительно делясь с чита­телем своим отношением к ним, создавая тем самым единое человеческое пространство, плот­но заселенное странными, эксцентричными пер­сонажами.



Политические мотивы действительно важны для Воннегута. Из всех проблем, затрагиваемых им в произведениях, наиболее настойчиво он разрабатывает три: долой все войны, контроль над техническим прогрессом и спасение при­роды. Из написанных им к настоящему време­ни полутора десятков романов четыре можно

21


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница