Сказка глава Отец



страница4/15
Дата22.04.2016
Размер2.64 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

Б. А. Акинитова обвинили в том, что:

- собирал у себя троцкистов-террористов и проводил контрреволюционные разговоры (дословно);

- незаконно хранил огнестрельное оружие;

- сорвал снабжение продуктами питания команды судна в иностранном порту;

- обещал своей жене, троцкистке Виолетовой мстить свидетелям, давшим показания о ее враждебной деятельности.

Акинитов виновным себя не признал, но его сочли изобличенным свидетельскими показаниями.

Постановили: направить дело Акинитова Б. А., виновного в преступлениях, предусмотренных статьей 54-10 УК УССР, на рассмотрение тройки при НКВД по Одесской области.

Подписали: оперуполномоченный XI отдела УГБ УНКВД по Одесской области лейтенант госбезопасности Сидорик и начальник портового отделения лейтенант госбезопасности Лунев.

Согласился: заместитель начальника XI отдела УГБ УНКВД по Одесской области лейтенант госбезопасности Чернов.

Утвердил: заместитель начальника УНКВД по Одесской области капитан госбезопасности Спектор.

Тройка при УНКВД СССР постановила: лишить свободы на срок 10 лет, содержать в исправительно-трудовых лагерях.

1 января 1939 года отчим послал Наркому внутренних дел СССР Берии письмо с просьбой об отмене несправедливого приговора.

25 мая 1939 года старший лейтенант I отдела УГБ НКВД Окулевич принял дело к исполнению. Он затребовал возврата Акинитова в Одесскую тюрьму для проведения очных ставок и повторно допросил свидетелей.

Феня Чумаченко подтвердила хранение револьвера. О контрреволюционной деятельности сказала, что не знает.

Третий механик «Харькова» Иван Фомич Компанийченко сказал, что о контрреволюционной деятельности Акинитова не знает. К стрельбе по портрету Ленина, который по ошибке матроса был выбран щитом для наклейки мишени, отношения не имел.

Капитан парохода «Днепр» Георгий Викентьевич Баглай о контрреволюционной деятельности ничего не знал, с профессиональной точки зрения Акинитов был хорошим штурманом.

Дора Моисеевна Вельтман свои показания подтвердила.

Заключение: заявление об освобождении от наказания оставить без последствий и в просьбе отказать. Заключенного Акинитова направить в лагерь.

Подписал: старший оперуполномоченный Водного отдела УНКВД Окулевич.

Согласился: начальник Водного отдела УНКВД лейтенант госбезопасности Суровицких

Утвердил: начальник УНКВД по Одесской области капитан госбезопасности Старовойт.

Отчим отбывал срок в Волжском лагере, освободился в 1947 году. В 1955 году Транспортная коллегия Верховного суда СССР реабилитировала его за необоснованностью предъявленного обвинения.

Я не юрист, но невооруженным глазом видно, что ни одно обвинение не имеет доказательств: револьвер не предъявлен, ни одной контрреволюционной фразы не приведено, никто не слышал мстительных речей. За что же десять лет каторги? За один перебой в питании команды?

Конечно, годы были темные, страшные. Людей сажали ни за что. Задание сверху — на одного, и брали вокруг всех. Но отчим был беспартийный, в партийные игры не играл и шпионство ему не приписали. Неужели все-таки квартира?!

Нет прощения тете Доре. Может быть, если б не ее показания, то в 1939 году новая смена гэбэшников отчима отпустила бы. Мне о вызове на допрос не сказала ни слова.

После освобождения отчим работал на пристани в Березниках Молотовской (ныне Пермской) области, умер в 1981 году. В 1937 году ему было тридцать три года. Очень горько мне и стыдно, что я не скрасила его старость, как он украсил мое детство. Не осталось у меня даже фотографии, только отчество и фамилия, с которыми.

Глава 4. Детство без любящих


Детдом, вернее, исправительная девичья колония, куда привел меня отчим, размещалась за тюрьмой, в загородной барской усадьбе. В колонию собирали не преступниц, а бездомных сирот, беспризорниц. Вместе со мной там была сто одна девочка в возрасте от шести до шестнадцати лет.

Двухэтажный дом стоял в большом саду с аллеями простой и колерованной сирени. В саду росли прекрасные высокие сосны, а на заднем дворе стоял огромный полуторавековой дуб. За забором простирались баштаны. На втором этаже дома были спальни. Спальня — огромный зал с пятьюдесятью кроватями, покрытыми белыми простынями. Спальня производила торжественное впечатление, но спать в ней было неуютно. На первом этаже размещались столовая, кухня, баня и учебные классы. Со мной в третьем классе учились и самые старшие воспитанницы и были они совершенно безграмотны.

В доме была швейная мастерская, где работала замечательная женщина. Она учила нас шить и вышивать. По-моему, это было добровольное занятие. Под ее руководством я сшила себе платье из обрезков и научилась классно вышивать ришелье, но вышив большую салфетку спешно к выставке, возненавидела вышивание на всю жизнь. Художественные вышивки девочек русской гладью получали призовые места на республиканских выставках. Еще девочки подрабатывали, выполняя изумительной красоты ажурные вышивки на крепдешиновых дамских сорочках, что тогда было очень модно. Заказывала их директриса для своих приятельниц и платила жалкие гроши за эту уникальную и тяжелую работу — 3 р. за вышивку — стоимость 3-х килограммов черного хлеба.

Директриса оставила о себе дурную память. Это была очень полная надменная мадам с брезгливым выражением лица. Жизнью девочек она не интересовалась, мы ее вобщем не видели. А ведь большинство девочек были сиротами с раннего детства. За год я видела ее раза три. Один раз я просила разрешения ходить в музыкальную школу — отказала В другой раз она важно шла во главе группы в белых халатах, наверное, демонстрировала успехи и вдруг обнаружила меня в домашней одежде, приказала — «Переодеть!». Меня схватили и переодели в грубый длинный сарафан. В третий раз — был массовый прием в пионеры, она присутствовала. Вожатый, полноватый блондин, сказал мне: «Тебе нельзя!». Я совсем не расстроилась, даже не спросила — почему. Все ясно — десятилетний «враг народа». Этот термин уже прочно вошел в жизнь.

В учебнике истории на развороте были помещены портреты четырех маршалов СССР. Два портрета в моем учебнике уже были зачернены, а портрет третьего — Егорова — пришлось черкать мне. В следующем учебном году учебников истории уже не было. Историю переписывали в соответствии с «Кратким курсом ВКП(б)», а учитель диктовала конспекты. Знала, маршалы ни в чем не виноваты, также как мама. Для меня слова «враг народа» никогда не имели реального смысла. Часто слышала и читала: бывшие политз/ки и их дети заявляли, что им важно снять с себя пятно позора. О каком позоре идет речь — не понимаю. Никогда не стыдилась, что родители репрессированы, наоборот, гордилась молча.

Помню двух воспитательниц. Одна шумела, кричала, но без злобы, от заботы. Вторая — худенькая, тихая — собирала возле себя группку девочек, рассказывала, читала книги. Других не помню. Помню повариху, которая очень походила на описанную Астафьевым в «Краже». У нее на кухне вечно ошивались любимчики. Кормили нас четыре раза в день, но очень скудно — всегда хотела есть. Время точно определяла без часов по силе голода. Нас не обкрадывали, просто нормы были такие. Одевали нас очень некрасиво, но в кладовой хранились несколько парадных смен одежды.

Нас никуда не выпускали. Летнее существование скрашивал сад. Каждая компания между кустами сирени оборудовала себе летнее убежище. У одной девочки даже была скульптурная мастерская. Она лепила из глины. Помню довольно приличный бюст маленького Пушкина.

Вообще, в детдоме было не так уж плохо, особенно, если сравнивать с тем, что рассказывали об интернатах последних лет советской власти. Правда, подружек я не приобрела, и единственное, что согревало, были книги. В детдоме была хорошая библиотека. Книги всю жизнь были моими спутниками, утешителями и лучшим лекарством в горе. Но я тосковала по своему дому, часто по вечерам плакала. Поэтому, когда тетка предложила пойти жить к ней, я не отказалась. Позже узнала, что она судилась с родными отчима за неконфискованное барахло, и я нужна была как аргумент в ее пользу.

Годы, прожитые с теткой, были черными. Ей было двадцать шесть лет, семья, несмотря на довольно приятную внешность, не сложилась. Мужчины были, но ненадолго. Вероятно, неустроенность жизни подогревала ее раздражительность, и я была «козлом отпущения». Наша жизнь складывалась из молчаливого нейтралитета и скандалов. Скандалы возникали из ничего не значащих пустяков, но разгорались из-за моей неуступчивости. Все во мне восставало против ее стремления заставить, изнасиловать. Требования ее часто были нелогичны. Речь не шла о домашней работе, магазине или уборке. Это я делала без напоминания. То, что раздражало ее, я называю «не так стала, не так села». Дома в ее присутствии всегда была настороже, как бы не вызвать очередной скандал. Я даже пыталась анализировать течение скандалов, чтобы найти способ их избегать. Однажды тетка попыталась меня избить, но я так рассвирепела, что больше она не пробовала. Дважды убегала к брату, который уже жил в бабушкиной комнате.

Тогда я, одиннадцатилетняя, дала себе слово, что мои будущие дети никогда не будут унижены мной! В 1954 году, когда у меня родился ребенок, тетя, только что освободившаяся из лагеря, передала, что хочет жить со мной и помогать растить ребенка. Отказалась, не задумываясь, хотя было трудно — долго болела, а когда пошла работать, терпела никуда не годных меня нянек. Еще через пятнадцать лет моего девятилетнего сына, у которого было плохо с почками, тетя взяла с собой на курорт. Через три дня он сбежал от нее и сам вернулся поездом домой. Со времени моего детства она прошла оккупацию, сталинский лагерь, замужество, но ничто ее не изменило — тот же эгоизм и жестокосердие. Если свои черные дни я ей простила, то после случая с сыном вычеркнула ее для себя из списка живых. Не знаю, как жила, когда умерла. И знать не хочу.

Поселившись у тетки, я пошла учиться в слободскую школу. Один мальчишка увидел заполненный мной библиотечный формуляр, и я сразу получила прозвище «лаврейка». Я не поняла и пошла за разъяснениями к учительнице. Так обнаружила, что национальность — это не просто графа в документах, но и повод для травли. В этот раз все прошло быстро и безболезненно — на каждого обидчика я бросалась с кулаками, а была самой маленькой в классе. «Лаврейка» исчезла.

Жили окружающие меня люди и большинство моих соучеников по сегодняшним меркам далеко за чертой бедности. Съемные квартиры в частных домах состояли из комнаты и проходной кухни, реже с прихожей. Никаких удобств в домах не было, водопроводная колонка и уборная были во дворе. О горячей воде и центральном отоплении даже не мечтали. Еду готовили на примусах или керосинках. Мебель в комнатах была самая примитивная — стол, кровати, шкаф, этажерка. Мебельных магазинов не помню. У мамы в доме стояла явно реквизированная у буржуазии мебель. Одежда, обувь, ткани, посуда были постоянным дефицитом. Возле слободского промтоварного магазина месяцами прямо на земле сидели до сотни крестьянок, ожидая привоза тканей. Мы шутили: им «треба ситцю в крапинку та полосочку». По-моему, они там и спали, ведь даже «Домов колхозника» тогда не было. Я донашивала свои старые платья. Летом, как все дети, ходила босиком.

Питались все очень скромно и даже скудно. Я ходила за покупками и до сих пор помню, что и по чем можно было купить. В магазине были хлеб, сахар, манка, макароны, горох, перловка, пшено. Мяса, колбас, рыбы, молока, масла, творога, сметаны не было. Наверное, на базаре и в распределителях все это было.

Однажды на уроке ученик Шевелев упал без сознания. Прибежавшая из медпункта сестра сказала, что это голодный обморок. Мальчик был тихий, интеллигентный, явно не слободской. Мама его, кажется, работала уборщицей. Я думала, может, у него моя судьба: папу арестовали, а маму уволили. Спросить так и не решилась — мои родители для всех в школе умерли.

Каждую зиму тяжело, месяцами, болела простудами — сказывалось плохое питание. Основной едой был хлеб, который в 1938-39 годах надо было доставать. В 1939 году я какой-то период через день на всю ночь ходила в очередь, чтобы утром купить двухкилограммовую буханку хлеба. Милиционеры не давали скучать — всю ночь гоняли очередь. К 1940 году очереди за хлебом исчезли и в продаже, кроме черного по 90 копеек за килограмм и серого по 1,5 рубля, появились белый хлеб по 4 рубля и батоны.

Тяжко пришлось моему брату Леве. В 1938 году он окончил семь классов и покинул детдом. Поселился в бабушкиной комнате, в мансарде у Потемкинской лестницы. Лева очень хотел плавать. Но в мореходку его, естественно, не приняли. Тогда он поступил на фельдшерские курсы пароходства. Получал 65 рублей стипендии. Ее хватало на килограмм хлеба и сто граммов повидла в день и на десять посещений кино. Так он жил два года. Подработать не мог — занятия длились весь день: утром практика в больнице, а вечером лекции. Все копейки, которые попадали в мои руки, я отдавала ему. Лева был моей семьей. Это был настоящий старший брат. В 1940 году он окончил училище и начал плавать лекпомом по Крымско-Кавказской линии. В июне сорок первого семнадцатилетним ушел на фронт санинструктором подбирать раненых на передовой. Попал в окружение, был тяжело контужен, в бессознательном состоянии его перевезли через линию фронта, подлечили и опять фронт. В 1944 году мы встретились в Одессе. У него был белый билет по зрению. (Фото 2а).

Пили тогда меньше. Хотя водка была недорогая, но денег было еще меньше. Воровать на производстве было очень опасно — тогда во всю действовал закон от 7/8-32, который крестьяне прозвали «за колоски». За любую мелкую кражу у государства давали восемь лет каторги. За опоздание на работу — тоже каторга. Правда, год, но каторги, возвращение с которой было только счастливой случайностью.

До 1940 года работали пять дней по семь часов, шестой — выходной, шестидневка. В сороковом — ввели семидневную неделю: шесть рабочих дней по восемь часов и выходной в воскресенье. В этом же году в школе объявили, что с восьмого класса обучение будет платным. В техникумах и вузах тоже. Детдома преобразовали в ремесленные училища. С четвертого класса дети наряду с общеобразовательными предметами обучались рабочим профессиям, а после окончания семи классов ремесленники обязаны были работать на заводе, не знаю, как долго. Сталину нужны были рабочие.

Еще одно яркое впечатление довоенной жизни. В прекрасном здании в центре города на углу улиц Садовой и Петра Великого находилось германское консульство. На майские и октябрьские праздники там вывешивали огромный красный флаг с черной свастикой в белом круге. Страшен и неприятен был этот наглый черный паук, осеняющий улицу! И из Одесского порта ежедневно уходили суда, груженые зерном и продуктами для Германии, и, вероятно, поэтому мы ночами стояли за хлебом.

Мое пианино стояло у нас дома, но платить за музыкальную школу надо было двести двадцать пять рублей в месяц, что тетя, естественно, не могла и не хотела.

Так дожили до июня 1941 года. В августе у мамы кончался срок.

Глава 5. Без права на жизнь


Услышав речь Молотова о вероломном, внезапном нападении немцев, я не испугалась. Может, сказалось, что финская война прошла стороной, а может, верила, что «своей земли ни пяди»...

Месяц в Одессе было тихо. 21 июля я ночевала в городе недалеко от вокзала. Часов в восемь вечера вдруг начали рваться бомбы. Жители бросились в подвал, оборудованный под бомбоубежище. Паника была страшная: матери истошно звали потерявшихся детей, бомбы рвались близко, наверное, целили в вокзал. Сколько длилась эта бомбежка не помню. Из подвала выбралась на рассвете. Город стал другим, он уже был ранен: лежали вековые деревья, зияли воронки на мостовой и пробоины в домах. Беззащитный город вызывал острую жалость, бежала и плакала. С этого дня бомбили каждую ночь, а потом и днем. Со слободского обрыва было хорошо видно, как самолеты сбрасывают связки бомб на город. Рассказывали ужасы: бомба завалила в подвале жителей, пока разбирали завал, они задохнулись от начавшей гаситься извести, подготовленной к ремонту.

Недели через три начали бомбить Слободку. В одну ночь на нашу маленькую улочку сбросили пять пятисоткилограммовых бомб, но ни одна из них почему-то не взорвалась. В эту ночь одна семейная пара из-за жары легла на полу рядом с кроватью. Бомба, прошив сетку кровати, ушла в землю, опалив не вовремя открытые глаза мужа.

Однажды налет застал меня у лакокрасочного завода. Бомбы рвались рядом. Прислонившись спиной к какой-то к стене, ждала конца бомбежки. Вокруг сыпались осколки и срезанные ими ветки. Испугаться не успела, бомбежка быстро кончилась. Подняла упавший рядом крупный, сантиметров десять, еще горячий осколок. На память.

Днем над головой регулярно выли снаряды, но они грели душу. Мы знали — это наши судовые батареи обстреливают передовую.

Продуктов в продаже не было, что ели не помню. На город начал надвигаться голод. Из пригородных сел приезжали на подводах крестьяне с мешками картошки, муки. За мешок картошки они требовали все, что глаза видели. Тыкали пальцем и говорили: «Хочу это и это, и это». Тетя сказала: «За пианино дают столько-то мешков картошки и столько-то мешков муки». Я взмолилась: «Не отдавай!». Даже молилась по ночам, чтоб не отдала. Пианино осталось дома. Когда стало совсем нечего есть, тетя пошла с женщинами на поля в прифронтовую полосу и принесла немного кукурузных початков. Перед самым уходом наших войск мы, отстояв в очереди, купили в магазине пять килограммов колотого сахара, и на базаре тетя купила два килограмма конской колбасы, Эти продукты, по сути, спасли нас от голодной смерти. В первые дни после прихода румын ходили слухи, что румынам достались портовые холодильники, забитые продуктами и что в залив сбросили мешки с мукой. Правда — нет, не знаю.

Откуда у тети были деньги, я и сейчас не понимаю, ведь она не работала. Однажды принесла купленную у эвакуирующихся изумительной красоты лампу для прикроватной тумбы — овальное основание и низко нависающий абажур, выполненный в виде распускающегося цветка, были сделаны из розового мрамора. Когда горела эта лампа, в комнате поселялась розовая сказка. У тети был художественный вкус и характер, возможно, испортился от неиспользованных способностей.

Об эвакуации она не заикалась. Почему? Правда, окруженной Одессы выбраться можно было только морем, для чего нужны были большие деньги, и каждый день приносил слухи о погибших судах с людьми. Но если бы мы знали, что нас ждет!

Я обвиняю советскую власть в массовой гибели еврейского населения на оккупированных территориях. И это не 20 тысяч Бабьего Яра, о котором знает мир. Это сотни тысяч в каждом крупном городе и десятки тысяч в маленьких городах и селах Украины и Белоруссии. Их надо было эвакуировать наряду с заводами. Самое малое, что могла сделать советская власть — предупредить, что нас ждет, после ухода войск.

В августе румыны взяли Беляевку на Днестре и перекрыли Одессе воду. К счастью, в скалах за Слободкой были родники. Отстояв три-четыре часа в очереди, тащила домой неполное ведро воды.

В какой-то момент в городе выстроили аккуратные баррикады из новеньких мешков, набитых песком. Нашу улочку тоже перегородила баррикада, спрыгнув неудачно с которой, я растянула лодыжку и очень удивилась, что детская поликлиника работает, как обычно. У Археологического музея баррикаду сложили из желтеньких булыжников мостовой. Сейчас они опять на месте, но до войны их было больше. По домам ходили девушки и раздавали бутылки с зажигательной смесью — кто-то готовился к боям на улицах. Но Одесса осталась, как остров в тылу врага: немцы уже подошли к Севастополю, и пришел приказ оставить Одессу.

13 октября наши войска покидали город. Видела, как они шли по центральной улице Слободки в порт. Шли по три в ряд, нестроевым шагом измученные худые героические защитники Одессы. Два с половиной месяца они, полуголодные и кое-как вооруженные, отражали натиск нетерпеливо рвущихся в Одессу многочисленных румынских войск.

Стоит на одесской улице памятник остроумию и бесстрашию ее защитников — танк-трактор «НИ» — «На испуг». Все знают, что морская пехота, прозванная румынами «черной смертью» за отчаянную храбрость и черные матроски, которые моряки натягивали перед атакой, вызывала у румын панический страх.

Видела, как по улице Ленина вели двух пленных моряков. Их охраняло каре из человек тридцати с автоматами на изготовку. Моряки волочили цепи, которыми были скованы руки и ноги. Это показалось мало, их связали в пару толстой проволокой, протянутой через губы. Думаю шествие было показательным, как казни на площадях.

Три дня в городе было безвластие. Румыны, наверное, боялись войти в город. В эти три дня народ Слободки разграбил все, что мог. Захваченная общим движением, попала на суконную фабрику и принесла оттуда несколько шпулей ниток, из которых связала себе платок, очень некрасивый по цвету и форме, но соответствующий времени. И сейчас стыжусь, что подалась стадному чувству.

Советская власть, бросая население на произвол, могла бы раздать все, что поддержало бы его, а не врага. Но народ уже был зачислен в предатели. Его не принимали в расчет.

Правда, и народ был разный. В первые дни оккупации румыны объявили регистрацию коммунистов. Напротив Дюковского сада было красивое здание с куполом (сейчас на его месте экипаж Высшей мореходки). Возле него чернела толпа: коммунисты покорно пришли на регистрацию. В городе осталось множество молодых здоровых мужчин, они не защищали город. 15 октября стояла в очереди за водой. Вдруг вижу, идет румынский солдат с автоматом на шее. Замерла от страха, а молодой здоровый мужик крикнул громко и весело солдату «Здорово, пан!» Поразили и слово «пан», и радость в голосе — «отсиделся!».

В тупике за суконной фабрикой на железной дороге наши почему-то оставили состав со снарядами. Потом спохватились и взорвали. Несколько часов на Слободке грохотало и сыпался дождь из осколков.

16 октября сказали: «Идут от Крекинга». 17 и 18 на Слободке было тихо. 19 октября после обеда я была на улице. С дальнего конца улицы медленно по мостовой двигалась небольшая колонна. Это были евреи и охранявшие их румыны с автоматами. Колонна останавливалась у каждых ворот, румыны заходили во двор и выводили их. Все происходило тихо, без слез и криков. Было ошеломление от внезапности. Выходили в чем стояли, ни о каких сборах не было и речи. Из соседнего двора вывели маленькую полную женщину с выводком мальчишек, которые всегда гоняли по мостовой и были очень шумные. Удивилась — они тоже евреи!

Стояла и смотрела, как будто меня лично это не касается. Когда они были за два дома от нашего, из наших ворот вышла тетка и тихо сказала: «Пошли». Не оглядываясь, стараясь не торопиться, мы пошли. Нас, хотя на улице было много людей, не выдали. Что сталось с теми, кого увели? Думаю, их расстреляли. Первые дни румыны сильно зверствовали. Слышала, что основную массу евреев из центра города расстреляли в Дальнике, где были готовые могилы — противотанковые рвы.

Тетка повела к учительнице, которая за месяц до этого предлагала удочерить меня. Неужели, в школе не знали, что мои родители не умерли? Учительница жила в центре города, который уже очистили от евреев. Она нас приняла. Четыре дня я просидела, не шевелясь. Потом учительница сказала: «Соседи боятся, вам придется уйти».

Пошли домой. На воротах мелом был нарисован крест — знак, что в доме евреев нет. Тетка обежала приятельниц и принесла слух: «Будут отправлять в Палестину». Она сложила в два заплечных мешка, сделанных из наволочек, наше достояние — постельное белье, сахар и колбасу, и мы добровольно пошли в тюрьму, откуда будто и будут отправлять в Палестину.

Когда мы поднялись со Слободки в город, встреченная женщина нас предупредила: «Не ходите через центр, румыны свирепствуют — на Преображенской вешают на электропроводах, на Ленина бросают прохожих в горящий ”Детский мир”, на улицах хватают и тут же расстреливают». Это было 23 октября — день, когда на Маразлиевской взорвали НКВД вместе с заседавшим штабом и подожгли четырехэтажный «Детский мир», набитый товарами. Румыны были в ярости.

Окраиной вышли к «Привозу». Положив мешки на прилавок, мы отдыхали, как вдруг возле нас оказался румын и прикладом автомата начал нас толкать. Тут мы увидели, что мимо ползет партия евреев, окруженная конвоем. Румыны сразу определили, кто мы, а мы даже и не пытались сопротивляться. Евреев было человек тридцать-сорок. Нас повели по Водопроводной, в конце которой стояла тюрьма. Мы шли по середине улицы. Под ногами лежали люди, у некоторых еще текла кровь. Их убили только-только. Они были из партии, прошедшей перед нами. Через них надо было переступать. Подумала, смотреть вниз плохо, буду смотреть вверх. Подняла голову. Мы проходили мимо Чумки, на которой стояла виселица, а на ней — четыре человека. Одного отчетливо помню до сих пор. «Нет, не буду смотреть вверх, буду смотреть вбок». И повернула голову. Под стеной кладбища сидели люди с тюками за спиной, тоже в крови. Я поняла, тех, кто не мог идти, падал или садился, убивали на месте. Нельзя упасть! Водопроводная очень длинная. С этой мыслью я шагала со своим грузом, почти бессознательно, боясь споткнуться. Шла неизвестно куда, перешагивая через истекающих кровью людей, не считая, сколько прошла и много ли еще идти. Странно, но я все отчетливо видела.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница