Сказка глава Отец



страница15/15
Дата22.04.2016
Размер2.64 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

В Израиле прочла, что на пост генсека могли претендовать секретари Ленинградского обкома Романов, Московского обкома Гришин, но к этому времени у обоих были подмоченные репутации: у Романова — свадьбой дочери в Эрмитаже, где гости вкушали с царского сервиза, у Гришина — елисеевским делом. От всех скрыли, но Запад стараниями ЦРУ был оповещен. Штаты, мол, были за Горбачева.

Первые шаги Горбачева не предвещали глобальных перемен — призывы к интенсификации, ускорению и личной перестройке каждого недалеко ушли от экономики, которая должна быть экономной, но гласность, плюрализм и кооперативы — это было серьезно и ново.

С 1987 года в журналах пошел поток откровений. По-моему, первой сенсацией была статья в «Огоньке», редактируемого В. Коротичем, о Федоре Раскольникове с текстом его открытого письма Сталину. Затем помню статью со страшными цифрами расстрелянных и репрессированных командиров в армии, которую в 1938 году буквально обезглавили. Теперь мы ходили регулярно в читальный зал, ожидая каждый свежий журнал. В очередь в зале читали А. Рыбакова «Дети Арбата», В. Дудинцева «Белые одежды», а на 1988 год выписали все, что хотели.

Сразу выяснилось, что журналы «Москва», «Молодая гвардия», «Современник» — трибуна заединщиков, по выражению Распутина. Заединщики — он, Белов, Бондарев, Кожинов, Шафаревич — как-то не против советской власти, они против сионистов, точнее, евреев. Сионисты, которые просто хотят уехать в Израиль, их вроде не должны раздражать. Им, заединщикам великого страдающего русского народа, ненавистны евреи, пролезшие во власть. Они гнобят и спаивают этот великий несчастный народ.

Вячеслав Карпов в статье «Старые догмы»1 привел любопытную статистику

В 70-80-е годы в республиканских аппаратах работали:

в Москве — 84 % русских, 11 % евреев;

в Ленинграде — 82 % русских, 9 % евреев;

в Украине — 54 % украинцев, 22 % евреев и 17 % русских;

в Белоруссии — 60 % белорусов, 30 % евреев и 5 % русских;

в Узбекистане — 25 % узбеков, 62 % русских;

в Татарии — 25,5 % татар, 66 % русских;

в Казахстане — 16 % казахов, 70 % русских;

в Башкирии — 8 % башкир, 65 % русских;

в Карелии — 4,6 % карел, 80 % русских.

42 % ЦК КПСС были членами ЦК республик, секретарями обкомов, горкомов и аппаратчиками ЦК.

22 % ЦК КПСС — министры.

15 % ЦК КПСС — военные дипломаты и работники ВЦСПС.

46 % ЦК КПСС — директора, наука и культура.

8 % ЦК КПСС — рабочие крестьяне и интеллигенция.



1. Карпов В. Старые догмы // Октябрь, 1990. — № 3.
В ЦК КПСС было 74 % русских, 13 % украинце, 5 % белорусов, 8 % — других и 1 еврей, и тот Чаковский. К этому Карпов добавил, что если бы все евреи и младенцы, живущие в Союзе заняли места в управленческом аппарате государства, то это было бы всего 10 % от аж 18-ти миллионной армии советских бюрократов.

Перестройка быстро навела коррективы на наше нищее, но стабильное существование. Антиалкогольная кампания, инициатором которой был, кажется, Е. Лигачев, сразу лишила нас сахара, ставшего сырьем для самогона. Власть сориентировалась, и на сахар начали выдавать талоны в жэках. Кто же может быть против необходимости борьбы с пьянством. Сын с невесткой, получив университетские дипломы, год учительствовали в селе в семидесяти километрах под Одессой. Пили в селе ужасно, страшно, что пили женщины. Ученицы пятых-шестых классов пропускали уроки, подменяя на фермах лежащих в пьяном угаре матерей-доярок.

Поражает идиотизм организации кампании. Чтобы меньше пили, сократили в Одессе количество винно-водочных магазинов и отделов, а в оставшихся торговля шла всего несколько часов после обеда. И встали очереди с драками и ажиотажем. Еще вырубили виноградники. Очень напоминает кукурузную кампанию, когда ее, бедную, сажали у Белого моря.

Затем исчезло мыло и стиральные порошки, что было крайне неприятно и совершенно непонятно — как, почему?

Почти уверена, что все было организовано специально, так же как две страшные катастрофы — гибель теплохода «Нахимов» (400 жертв) в бухте Новороссийска и взрыв газа под Уфой в момент встречи двух пассажирских поездов. Оба поезда сгорели. Мне сказали, что при малейшей утечке газа из трубопровода он мгновенно автоматически перекрывается заслонкой.

Думаю, отсутствием водки и мыла провоцировали массовые возмущения, которые помогли бы сместить Горбачева. Ведь пообещал народ: «Если будет 25 (рублей бутылка водки), пойдем снова Зимний брать». Но это просто бахвальство. Народ приучили — кто правит и как, не его ума дело. Но в общем терпели неудачи перестройки в надежде на изменения, но ждали их, конечно, от «барина».

В 1988-89 годах подписаться стало трудно из-за огромной массы жаждущих. К концу 1989 года журналам перекрыли кислород — и они стали приходить нерегулярно, а «Новый мир» не смог даже напечатать три последних номера. В 1990 году на подписку очередей не было — цены на журналы и газеты утроились. Редакторы извинились и объяснили — куда-то делась бумага и ее надо покупать за границей, и Министерство связи вдруг немыслимо повысило стоимость почтовых услуг. Одесским библиотекам денег на подписку тоже не дали. В общем, нас опять отрезали от информации. Мы к этому времени стали стремительно нищать. Десятки лет стабильные цены на товары первой необходимости начали расти. Началось, по-моему, с ерундового повышения цены на хлеб. Объяснили — хлеб слишком дешевый, поэтому его не ценят, везде куски валяются, подорожает — научатся ценить. После хлеба поползли цены на остальное. А после паники, вызванной обменом денег в жесткие сроки, цены взбесились — каждое утро новые.

В 1987 году наша семья разъехалась в разные квартиры. Наш сынуля рано женился, студентом, и сразу подарил нам внука. Им втроем в десятиметровой детской жить было трудно, да и невестка дискомфортно чувствовала себя у нас. Потратив много сил и времени, разменяла нашу самостоятельную квартиру в очень непрестижном районе Одессы на две коммунальные. Дети получили большую комнату, которую сумели разделить на две. А мы с Рэмом, как в награду за труды, переселились в уникальное место Одессы. Над пляжем Отрада есть пятачок из нескольких крошечных улочек с ласкающими ухо названиями: Отрадная, Уютная, Ясная, Морская. Дома на них построены в начале века. Рассказали, что до революции сюда на лето съезжались состоятельные петербуржцы и на въезде стоял шлагбаум с табличкой: «Собакам и рабочим вход воспрещен». Мы поселились в двух просторных комнатах с высокими потолками. На лепных падугах потолков вились виноградные лозы, на полах лежал отличный дубовый паркет. Комнаты были такими красивыми, что просто находиться в них было удовольствием. Я грешила, говорила: «В габаритах заложено золотое сечение». Был еще балкон большой и старый дуб рядом. Но все остальное было в ужасном состоянии — коммунальная, невыносимо грязная кухня и душ в маленьком, тоже грязном, туалете. Все равно я была довольна — после всех трущоб и хрущоб опять, как в детстве, живу в достойном человека жилье.

С помощью соседа, печника из жэка, привели в относительный порядок кухню, но душ переместить было некуда, и мы с Рэмом начали чертить планы отделения от коммуны. Теперь пляж был от нас в пяти минутах ходьбы, остальное — кино, театры, библиотеки, магазины — тоже. Но, прожив всего два года в этой прекрасной квартире, умер Рэм. Я осталась одна. Помогло, что меня посильно загружали работой в обществе «Мемориал».

Первое собрание сочувствующих идеям «Мемориала» состоялось зимой 1989 года. Главным в деле организации «Мемориала» почему-то оказался доцент института связи, полковник в отставке, бывший заведующий кафедрой «Теория ...» военно-политического училища для иностранцев. Через некоторое время он же возглавил общественное движение «Рух». Первая программа «Руха» было демократической и мемориальцы стали его членами, но вскоре начали проявляться его националистические интонации. Мы покинули ряды «Руха». А затем этот человек попытался окрасит в национальный тон «Мемориал».

Впервые увидела воочию, как организовывают развал общества. Перед отчетно-выборной конференцией в «Мемориал» вступило много специфичных членов «Руха». На конференции, окончив отчет о прошлогодней работе, «вождь» вдруг воззвал: «В «Мемориале» русские шовинисты действуют по указке Москвы. Все, кто за Украину и ее национальное возрождение, уходите сейчас за мной». Их было много, этих скороспелых членов, они встали и ушли. Он рассчитывал, что по каким-то формальным правилам из-за отсутствия двух из трех сопредседателей конференция будет признана несостоявшейся. Он не выполнил задания. Конференция продолжила работу. Был учрежден «Одесский Мемориал» и избраны его руководящие органы.

В это время по телевидению ежедневно шел захватывающий многосерийный спектакль — заседание съезда народных депутатов СССР и Верховного Совета СССР. Очень откровенное было зрелище. Никогда не забуду, как взволнованный Юрий Афанасьев бросил в зал: «Это красно-коричневое большинство...», как инвалид-афганец без обеих ног обвинил А. Д. Сахарова, что из его интервью весь мир и мы узнали страшную правду: наши с вертолетов расстреливали своих, если им грозил афганский плен, как это самое большинство захлопывало речи А. Д. Сахарова, а он, выдерживая эту бурю, продолжал говорить, как неприглядно вел себя М. С. Горбачев и, особенно, его правая рука — Лукьянов.

А потом пришел «август 91», и впервые я гордилась гражданским мужеством соотечественников. И тут наступил исторический момент — запретили КПСС, как преступную организацию! День 23 августа 1991 года войдет в историю. Разве в здравом уме и светлой памяти можно было мечтать увидеть это своими глазами?! Эта всемогущая, всезнающая, контролирующая каждый наш вздох, исчезла. Но... опять как в 1956 году все проделали бывшие высокие партийные чины и ограничились полумерами — дочерние партии, плоть от плоти КПСС, выжили и цветут в России, Украине, Белоруссии, и бывшая партноменклатура вся у власти. Результат был предсказуем.

А затем произошло то, что даже осмыслить сразу было невозможно — могучий Советский Союз распался на отдельные государства!

«Самостийники» долго и шумно доказывали, что Украина богата всем необходимым и как только «цi москалi» перестанут грабить неньку Украину, она расцветет. Цветет! Все, кто могут -евреи, украинцы, русские бегут с Украины.

Мысль об отъезде я лелеяла с 70-х годов, но тогда это было неосуществимо. Рэм отъезда не мыслил и сына бы не отпустил, а без них — куда? В конце 80-х твердила Рэму: «Поехали!» Уж больно надоел Советский Союз. Когда осталась одна, всерьез задумалась об отъезде. Что я теряю? Жизни осталось с гулькин нос, а еще можно увидеть мир. И наглая нищета уже светит в глаза, так как все уверения «щирих» блеф и света в туннеле уже не будет. А мой отъезд поможет сыну тоже решиться на него.

В июне 1993 года я села на корабль, уплывающий в Израиль, на так называемую историческую родину. Покидать Одессу было жалко до слез. Нет и не может быть у меня другой Родины, только моя прекрасная Одесса!

Май 1999 г.

Приложение I
В Одесский окружной КК КП(б)У от исключенного члена партии Зильберштейна.

В июне 1926 года я приехал из Москвы, где работал в Сельхозсоюзе. Начал работать инструктором Свердловского райпарткома. Через некоторое время столкнулся на даче с Голубенко, который стал снабжать меня оппозиционной литературой. Через меня и Липензона стали получать товарищи, с которыми мы были связаны. Это распространение шло под лозунгом: «Партия должна знать все материалы». Через некоторое время в Одессе организовали окружной центр, которому затем присвоили права области с охватом Херсона и Николаева. В состав центра вошли Голубенко, Гольдберг, Калашников, Липензон. После оформления центра были назначены уполномоченные по районам: по Свердловскому — меня, по Ленинскому — Файнберг, по Ильичевскому — ...

С этого периода работа приняла организационно-оформленный фракционный характер, несмотря на все наши отрицания. Факт налицо, мы стали на путь борьбы, который завел нас слишком далеко.

Основная работа сводилась к подбору кадров. Кадры мы старались не выявлять, конспирируя их, чтобы в определенный момент выступить на ячейках.

Перед Октябрьским выступлением в 26 г. мы получили директиву, что нужно быть готовым вызвать явочным порядком дискуссию в противоречие общему желанию партии не дискутировать. Сигналом к выступлению должны были послужить выступления лиц в Москве. Немедленно после провала на Авиаприборе мы получили директиву не выступать. Поздно вечером на квартире Калашникова Брыкин, приехав из Москвы, сообщил, что, учитывая запрет ЦК на апелляции к беспартийным, к беспартийным не обращаться, но действовать так, чтобы они знали. Это еще больше убедило меня в необходимости ликвидации фракционной работы.

Связь с центром поддерживается путем приезда представителя, а также путем поездок в Москву, лично я связи с центром не имел. Все концентрировалось у Липензона. Затем Алтаеву было поручено договариваться с центром. Знаю, что по всем вопросам приезжал в Москву, связывался со Смирновым, Альским, Мрачковским. В Харькове всей практической работой ведает Розенгауз и Лощенов.

Из активных деятелей лично знаю и помню по Свердловскому району: гостабачная фабрика — Гольдшнидт, гостипография — Лев, гособувная — Фишман, грузчики — Коган; по Ленинскому району: завод Ленина — Колесниченко, госкожзавод — Файнберг, скотобойня — Смагин. Работа по комсомолу почти не велась. Вначале этой работой руководил Коган, но, когда его сняли с комсомольской работы, никакой работы не велось, и лишь в последнее время, уступая настоятельным требованиям центра, мы для этой работы выделили Алтаева. Помимо всего, опасность работы в комсомоле состояла в том, что к фракционной работе привлекались беспартийные комсомольцы.

Строение фракционной организации следующее: центр окружной, районный центр, уполномоченные ячеек.

В последнее время, за месяц до съезда, я пришел к выводу, что продолжение фракционной работы неизбежно ведет к созданию второй партии, и отошел от работы. На заседании центра, где Брыкин делал информацию о пребывании в Москве, я выступил с изложением своей точки зрения, так как через несколько дней открывался съезд. Решено было послать наше решение в центр, для связи с лидерами оппозиции. Большинством голосов было решено работу не раздувать, кадры сохранить. Со своей стороны я внес особое мнение в письменной форме (в Москву поехал Брыкин).

XV съезд окончательно убедил меня в правильности выбранного мной пути, по этому пути я пошел дальше и полностью разоружаюсь — прошу восстановить меня в членах ВКП(б).

Считаю, что на этот путь должна встать вся оппозиция, кто действительно против второй партии, кто не хочет погрязнуть в политическом болоте, кто хочет бороться под знаменем ВКП(б).

Зильберштейн.

P.S. Я ни в коем случае не желал бы, чтобы контрольная комиссия подумала, что заявление я делаю под влиянием ареста. Путь, на который я встал, — путь который наметился для меня до съезда. Если бы я считал, что методы борьбы, которые я проводил, правильные, то арест не остановил бы меня от дальнейшей борьбы.

Зильберштейн.



Копия.

Приложение II


Фракционная работа оппозиции в Одессе началась с лета прошлого года. Она состояла в распределении речей вождей оппозиции на пленумах ЦК и других материалов. Руководил из центра Голубенко.В конце сентября я был исключен и об октябрьских выступлениях подробно рассказать не могу, т. к. после исключения отошел от работы. После 16 октября работа в Одессе сошла не нет. Оживление начала после пленума ИККИ. В декабре приехал Голубенко, и у меня на квартире было совещание, на котором было двенадцать человек. Всех не помню, были Зильберштейн, Липензон Марьянский, Брыкин. Сконструировали центр. Затем приступили к созданию кружков на предприятиях и дальнейшее распределение материалов. Наметили задачу — дальнейшая углубленная проработка пленума ИККИ, XIV съезда и т. д. Каждый день приносил новое. В состав кружков входили Юфко, Файнберг, Ершов, Михайлов и я. Момент создания центрального кружка пропустил (январь-февраль), т. к. этот период мне надо припомнить. В Октябре я поехал в Москву по вызову ЦКК ВКП(б) и по служебным делам. В Москву повез 87 подписей под «Платформой». Меня встретил Рафаил (бывший заместитель заведующего Агитпромом ЦК ВЛКСМ), который через Смирнова отправил к товарищу (фамилии не знаю), которому сдал подписи. Мне дали адрес Большой Гнездиковский переулок, 4, Дом Советов, комната 532, где меня встретил Иван Николаевич Смирнов, которому я рассказал о делах в Одессе и вел с ним принципиальный разговор (вторая партия и отношение к беспартийным). Смирнов направил меня к Альскому для решения организационных вопросов. Я задержался по служебным делам в Москве, в Одессу направили товарища, который повез литературу и информациюо пленуме ЦК. Через другого товарища, Балашова, я связался с Харитоновым, с которым вел чисто принципиальные разговоры. Мне дали адрес на Петровке в квартире Лукьянова, куда я явился в 7 часов вечера. Там было человек пятьдесят. Первым Карл Радек дал информацию о пленуме ЦК, потом явился Троцкий (это был день, когда его исключили из ЦК). Он сказал, что исключили его и Зиновьева, что большинство хочет толкнуть оппозицию на создание второй партии, на которое мы не пойдем и будем бороться внутри и завоевывать партийные массы. Троцкого еще раз слушал где-то за Бутырской заставой. Было человек шестьдесят. Кажется, 30-го получил адрес в 4-ый Дом Советов, где было собрание московского актива и доклад делал Г. Е. Зиновьев. Присутствовало человек шестьдесят. Вопрос стоял так — мы максимально разворачиваем работу перед съездом как фракционным путем, так и легально. В отношении беспартийных было указано — ни в коем случае материалов им не давать, но путем устных бесед группировать мнение вокруг оппозиции. В отношении КК было указано, что нужно поменьше лгать, не отрицая факта фракционной работы и лишь в крайнем случае прибегать ко лжи, если умеешь. Меня интересовал вопрос, который я задавал всем вождям: если мы говорим, что имеются элементы термидора, то ведь элементы накапливаются и должны перейти из качества в количество. Какой момент считать наступлением полного термидора? Никто не ответил удовлетворительно. Уезжал из Москвы с планами разворачивания работы, мобилизации масс к съезду, а после него, если не вынесет постановления об исключении оппозиции, продолжать работу по завоеванию масс. Идея второй партии всеми отвергнута. Получил задание сделать сообщение в Киеве. Присутствовало шесть человек, фамилия одного Марченко, на квартире которого проходило совещание. Другой прокурор Стрелковского района.

В Одессе на меня возложили руководство комсомольской оппозиционной работой. Составили центр — Зильберштейн (руководитель), Натанзон и Марьянский (Свердловский район), Ершов, Файнберг (Ленинский район), Юфко (крестьяне), Брыкин без постоянной работы. Был на двух совещаниях на квартире Михайлова, разбирали чисто технические вопросы, собирать подписи под «Платформой» или нет. У меня на квартире было совещание по приезде Брыкина из Москвы, где он сообщил, что после 7 ноября внутри оппозиции появились некоторые сомнения, причем часть (Зиновьев и другие) настроены капитулянски, а группа Троцкого решительно. В результате решили подать решение съезду. В Москву поехал Натанзон с нашим мнением, что делать на другой день съезда. Решили, что поддержим заявление о полном прекращении фракционной работы, но считаем необходимым защищать свои взгляды в рамках устава, считаем необходимым восстановить всех исключенных и необходимость перенести эти мероприятия на заграничные партии. По второму пункту — если съезд заявление не примет и постановит исключить оппозицию из партии, мнения разошлись. Зильберштейн предложил ликвидировать фракционную работу полностью. Я предложил работу продолжать только внутри партии, , борясь за овладение массами. Приняли формулировку — работу сворачиваем, но кадры не демобилизуем. Работу не расширяем, но и не сужаем, остаемся на прежнем уровне. Зильберштейн предложил после заседания работу прекратить. Его отстранили от руководства и возложили на Марьянского. Но работа сама собой сократилась за три дня до моего ареста. Обсуждали вопрос о выпуске к членам партии с призывом протестовать против решения съезда о несовместимости оппозиционных взглядов с принадлежностью к партии. Письмо решили не выпускать, т. к. это было бы расширением работы.

Повседневную фракционную работу описать очень трудно, т. к. она складывается из мелочей. Наиболее важный момент февраля-октября, на Пасху в Москву поехал Липензон. На совещании присутствовали представители Ленинграда, Урала, Харькова и т. д. Присутствовали все вожди оппозиции. Совещание длилось два дня. Разбирали вопросы Китайской революции, международной и внутренней политики и задачи оппозиции.

После августовского пленума ЦК работа значительно сократилась. В конце августа приехали Югов и Горелов. Было созвано заседание актива, человек пятнадцать. Зачитали сообщение о пленуме ЦК и о необходимости завоевывать партийные массы, наметили собрать 30000 подписей под платформой. В сентябре прибыл один экземпляр, отпечатанный на машинке, а потом несколько соттипографских отпечатков. Приехал Тарасов, привез заявление Серебрякова, Преображенского, Шарова о работе с активом. Регулярной работы не было. Я руководил кружком на гособувной фабрике. Туда входили Рубинштейн, Кравин, Бидерман, Евденеев. Занимались 1-2 раза в неделю. Обсуждали вопросы текущей политики, мнения оппозиции, читали фракционные материалы. Из руководителей кружков мне известны Юфко (канатная фабрика), Зильберштейн (гостабачная фабрика), был кружок у Старостина. В советских учреждениях ни одного группа. Работы по комсомолу было мало. Старые сведения по комсомолу: Ильичевский район — 13 человек (Зелинский и Глуховский), завод Старостина — 11 человек (Ентус), завод Гена — 2 человека (Корчемный), завод Жако — 4 человека, консервный завод — Выбач, Ленинский район — 6 человек (Коренфельд), Рабфак ОПИ — 4 человека (Чернявский), Гена завод — 10 человек (Лысенко), Рудметалторг — Гольдман, клееваренный завод — Рейнгольд.

О свзи с Москвой — регулярной связи не было, оказийная. Когда был в Москве, с Альским разработал специальный телеграфный код для срочных случаев. Кода нет, но я его отдам. Работа среди беспартийных велась разговорами во время обеденных перерывов, в непосредственной фракционной работе беспартийные участия не принимали. Единственный случай с Тарасовым, который был связан с Файнбергом. Тарасов вышел из партии, и первым условием было вступление его в партию, не будучи согласным с ее линией. Директива из Москвы — каждый оппозиционер должен втягивать рабочих в партию, чтобы исправлять линию не вне, а внутри.

Членских взносов не было, собирали по необходимости на поездки. Литература передавалась с оказией или с нарочным. Руководящий состав старался не держать у себя материалов, а распределяли по низовым организациям.

Алтаев.
Воззвание

Ф. 7, оп. 1, д. 1021, стр. 21

Задержано ГПУ в количестве 24 экз.

Интеллигенция все время своего существования была элементом к власти оппозиционным. В Февральской революции оказалась на высоте и благодаря ей сломлено господство тирана. Война не дала возможности бороться с темными силами — большевиками, и вновь интеллигенция оказалась по ту сторону барьера, ее называют врагом трудящихся. Полная неспособность иной, только кулачной политики, ведет к краху. Каждая минута существования ненавистной власти измеряется ценой сотен тысяч угнетений.


Призыв

Умерьте пыл помощи врагам ваших идеалов!


Докладная записка об «Обществе содействия социалистического строительства» — ОРНИИЦ

В Одессу приехали два московских профессора, Збарский и Апарин. Собрали узкое совещание, а затем более широкое, где принимали участие Сахаров, Черкес, Коровниц, Покотилов, Меерсон (Лидин, социал-демократ, меньшевик), Покотило (к-д), Сухов (с-д, меньшевик, Инархоз), Рубинштейн (ИНО).

Збарский информировал об идее создания общества, о переговорах в присутствии Рыкова, Сталина. Сталин сказал, что неправильно, что на десятом году существования пролетарского государства одна часть трудящихся, а именно интеллигенция, является служащим сословием, обслуживающим другую часть трудящихся — пролетариат и крестьянство. Одна группа обладает всеми правами и полнотой власти и несет ответственность за это строительство, другая часть трудящихся, интеллигенция, работает по найму. По его мнению, среди высококвалифицированной интеллигенции в настоящий момент имеется 3 группы — «болото», готовое служить любой власти, лишь бы условия; «левая» — их левизна двулична, они нам не нужны (60 %) и 20 % на опыте десятилетней работы с нами, произведя переоценку ценностей, искренне убеждается в возможности планового социалистического хозяйства.

Академик Иоффе — не вошел. Мнение — очередной фортель коммунистов. Через общество раскрыть физиономию различных групп, а потом прихлопнуть кого надо.


Донесение

Ф. 7, оп. 1, д. 2436 — 1930 г.

Тов. Фрумкин не писал, работали днем и ночью. 18 парней, двое из университета. Высылку кулаков решаем на общем сходе — середняки и бедняки высказались за высылку 11 семей.

Должны собрать 998 пудов кукурузы, пшеницы — 3900 пудов, овса — 300 пудов и всего 7888 пудов.

Приходит Крипак ... меняет — 13000 пудов.

Обходим каждый двор, оставляем по 8 пудов для едока. Новая постановка — забирать все, оставлять по 4 пуда для едока до нового урожая.

Приходит Рахмилевич, дает новые цифры — 15000 пудов.

Приходит председатель РИКа, опять новые цифры — 25000 пудов, забирать все, вплоть до печеного хлеба. Если не покажет своих и соседа ям — злостный...

Мы можем подписать смертный приговор Свердлово. Это уже искривление. Бакуцк подтвердил информацию, пугал меня, что запишут в характеристику. Я согласен работать. Пусть это остается на его совести. Пошел, но не буду забирать печеный хлеб и муку.

Собрались женщины, кричат: «Долой рабочих! Дайте наших коней, дайте продовольствие и сахар».



Сегодня разобрали общественных коней и склады с зерном. Районные и окружные райкомы не признают своих ошибок.



1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница