Сказка глава Отец



страница13/15
Дата22.04.2016
Размер2.64 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

Этим спортом занимались только «простые советские люди», не осененные государственной благодатью. Отец моей подруги работал в райкоме партии. По пятницам в райком привозили мясо, и специальный человек, получавший за это зарплату, распределял мясо по пакетам в зависимости от ранга. Распределительный принцип «социализма» в действии.

Пока рубили тушу, успевала побеседовать с хозяином. На вопрос, почему нет мяса на базаре, хотя цена на него такая высокая (шесть рублей за килограмм, т. е. рабочий день инженера), отвечали, что скот кормить нечем, все распахано, сена накосить негде, комбикорм достать невозможно, и он дорогой. А производили комбикорм, между прочим, из зерна, купленного за бесценок у колхозов. Вскоре крестьяне наловчились кормить скот хлебом, и с мясом стало полегче. Покупали хлеб мешками в городских магазинах. Вырастить, сохранить, смолоть, испечь и — в чрево скотины. Чистый Брейгель!

Группа «Анализа материалов» просуществовала недолго. Появилась лаборатория «Экспертизы тракторов», и нас влили в ее состав. Исполняющим обязанности завлаба назначили Мишина, ветерана станции. По-моему, у него не было инженерного диплома, но трактор знал, как свои руки, а руки у него были золотые и к ним светлая голова. Он на слух точно определял, что у трактора болит. Ему бы образование, был бы выдающийся инженер. Но, к сожалению, он был тяжело болен — повредил позвоночник, что-то перетаскивая в период создания станции. Через некоторое время ему сделали операцию и отправили на пенсию.

К этому времени уже работала в новом помещении — раздевалку мужского душа разделили на собственно лабораторию и подготовительное отделение. Благодаря новому толковому снабженцу, получила все заказанные приборы и станки и даже маленькую разрывную машину. Лаборатория теперь была отлично оснащена. Вместо Мишина завлабом назначили недавно появившегося на станции молодого кандидата. Он окончил Ленинградскую лесотехническую академию и там же защитился. Работа лаборатории его мало интересовала, целыми днями он где-то пропадал, говорили, играл в шахматы. После первой же экспертизы стало ясно, что в тракторах он ни бум-бум, но изучать трактор не собирается. Теперь на экспертизу призывался синклит из завлабов, завотделов и механиков. Они ходили вокруг трактора, цокали языками.

Мои протоколы сначала просто подмахивал. Но однажды явился и, выложив на стол кучку болтов, потребовал:

- Отложите все и срочно исследуйте эти болты. — И, чтобы я осознала, добавил, — Они крепили колесо, которое сорвалось и убило человека.

Оказывается, не утруждая себя работой на станции за триста пятьдесят кандидатских, он подрабатывал в судмедэкспертизе, рассчитывая тормозные пути при авариях на дорогах. Теперь, используя свое положение и чужой труд, решил отхватить еще.

Во мне все поднялось на дыбы: — Ничего отложить не могу. Лаборатории задерживают информацию на заводы — ждут мои протоколы.

- Я ваш начальник, — важно заявил он. — Вы должны мне подчиниться.

Это уж для меня было как красная тряпка. Убеждена, что начальником имеет право считать себя только тот, кто знает больше.

— Принесите распоряжение начальства отложить работу для лаборатории и делать вашу, — сказала я, твердо зная, что идти с этим никуда не стоит.

По честному, он должен был получить разрешение директора и оплатить работу через бухгалтерию. Так я делала химанализ и разрезку деталей. Но этот путь не для него. Он уверен — каждый должен хотеть заслужить расположение начальства. В то время работу со стороны не взяла бы даже за большие деньги, несмотря на маленькую зарплату — слишком много сил требовало каждое исследование.

Забрал болты. Через несколько дней вежливо попросил провести исследование. Я милостиво согласилась остаться после работы и выполнить его личную просьбу. Заключение написала сухим металлографическим языком. Пришлось приходить в третий раз — за разъяснениями. Понял — носить ко мне ничего не стоит. С этого момента началась война. В этом человеке мне все было противно: профессионально безграмотный, бездельник, не отрабатывающий зарплату, с подчиненными груб и заносчив, мастер по сбору компромата, услужения начальству и налаживанию нужных связей, из лаборатории тянет домой все, что может.

Теперь он задерживал протоколы, выискивая сложные термины и выясняя у меня их значение. Мне это быстро надоело: «Мы не в ликбезе. Не знаете, берите книги и учитесь». Вопросы прекратил, но компромат собирать надо — и он выкрал несколько протоколов и отнес на кафедру в Водный институт, там работу похвалили.

Однажды, не выдержав мелких придирок, поднялась к заместителю директора по науке и спросила: «Наш завлаб трактора не знает, химии тоже, о металлографии и говорить не приходится. Чем он руководит?». Заместитель директора вызвал его в кабинет и попросил все повторить. Повторила. Что ему было сказано, не знаю, но заметила — боится, что сознательно подсуну ему на подпись заведомую галиматью. По его мнению, подлость — принцип жизни каждого. Подножку себе он подставил сам. Подвело стремление к показухе и полная безграмотность. Привез из Москвы два прибора для металлографии, стоившие огромных денег и абсолютно не пригодных на станции. Мне приказал один срочно освоить. Разобралась и указала на ошибку. Не поверил и пригрозил санкциями. Делать нечего, написала директору докладную-донос о его подвиге. Реакция была неожиданной — из лаборатории убрали обоих. Думаю, директор боялся этого умельца. Его понизили до сектора сбора данных по колхозам — места хлебного и не требующего знаний. Когда из сектора стали разбегаться старые кадры — понизили еще. А я неделю-другую поболталась без дела и села за микроскоп как бы нелегально — заменить меня было некому, а лаборатории требовали протоколов. Война шла несколько лет, я работала-училась и продолжала искать специалистов в Одессе.

Нашла их на кафедре «Мериаловедения» Политехническом институте. Студентов учили верьез, вели научную работу и внедряли разработки в производство. Всем руководила Рахиль Львовна Коган. В 1945 году она с отличием защитила диплом в Московском высшем техническом училище и там же поступила в аспирантуру. На экзамене по философии ей внаглую поставили двойку. Уехала в Одессу, защитилась в Политехническом институте. Через двадцать пять лет — она доцент и главное лицо на кафедре. Это по ее методике обучаются студенты, она руководит аспирантурой, ведет научную работу. Заведующий кафедрой, по-моему, осуществлял только представительство: он первым подписывал ее статьи и монографии, выезжал на конференции за рубеж, где читал написанные ею доклады. Рахиль Львовна -еврейка и невыездная.

Через некоторое время после моего появления при кафедре создали проблемную лабораторию, разрабатывающую покрытия для лопаток каких-то турбин. Появились первый отдел и вахтер у дверей. Теперь войти на кафедру было нельзя, и мы беседовали в пустой аудитории. Когда война довела меня до предела и я решила сменить место работы, Рахиль Львовна сказала: «К нам на кафедру даже уборщицей не получится». Из лаборатории уже начали изгонять евреев.

В конце семидесятых мне случайно достался «Архипелаг ГУЛАГ». Осторожно давала его читать друзьям и надежным людям. Принесла и Рахили Львовне. Через неделю она позвонила и попросила встретить ее, едет ко мне. Не заходя в дом, она сказала: «Привезла вам деньги за «Архипелаг». Я его уничтожила — испугалась за вас. Это очень опасно, вас могут посадить, — и добавила, — он же враг, он ненавидит!».

Ужасно! Как она могла уничтожить такую книгу! И это после того, что аспирантуру ей зарубили за еврейство, что ее никуда не выпускают, что у нее на глазах из лаборатории изгоняют не дур, жен начальников, а талантливых евреев! Это говорит умный, честный человек, талантливый ученый, которому, чтобы принять или отвергнуть, должно проверить информацию.

Ничего не сказала — была в шоке. Больше поговорить с Рахилью Львовной не пришлось, а потом узнала, что она умерла, не дожив до перестройки.

Без начальства работать стало намного приятней. Провела уже более шестисот исследований, мои материалы из приложений стали главами отчетов, которые подписывала как соавтор. Теперь не каждая деталь хранит загадку. Огорчало, что протоколы уходили на заводы, как в черную дыру. Не было даже уверенности, что их там читают. С готовым протоколом поехала на Минский тракторный завод. Заведующая металлографической лабораторией, протокола не читала, с моим заключением согласилась. Лаборатория особого впечатления не произвела. А вот термоцех с огромными печами и экспресс-лабораторией — да. Заворожил главный конвейер, с которого каждые три минуты сходил готовый трактор. Поток производил впечатление рога изобилия. Люди, принимающие новорожденных, работали в страшной спешке — годные выгнать за ворота, негодные — на площадку в цехе. Они не ходили, а бегали, чувствовалось их невероятное нервное напряжение, у них не было ни минуты, чтобы передохнуть. И так восемь часов каждый день. Не нравится мне такой прогрес!

Съездила в Днепропетровск на «Южмаш», где, кажется, делали ракеты. Часть завода производила тракторы МТЗ-5, которые продавали за границу, где двигатель Минского моторного завода выбрасывали и ставили свой. Трансмиссия была надежна и долговечна. Директором завода тогда был нынешний президент Украины Л. Кучма.

Завод — целый город из двухэтажных корпусов, каждый раз я боялась заблудиться. Проходная приводила в трепет: огромный зал, разделенный барьерами, каждую дорожку охраняет солдат с суровым взглядом, вооруженный автоматом. Он долго, сосредоточенно, так, что сердце в груди замирает, сверяет фото на пропуске с оригиналом. Это не ВОХР, это войска ГБ.

Заводская лаборатория — длиннющее трехэтажное здание, набитое приборами. Здесь наверняка можно было проверить любую сумасшедшую идею. Металлографы мгновенно произвели исследование шестеренки своего трактора. Все на высшем уровне — военка!

Побывала на Кишиневском тракторном — очень ненадежным был его трактор. Убедилась, ни металлографы, ни конструкторы моих протоколов не читали. Заводской лаборатории как таковой не помню. Походила по термоцеху. Удивилась, зачем мастер метит краской каждую деталь. Объяснил, что рабочий, молодой деревенский паренек, норовит пропустить детали мимо печи, и краска его выдает. Вот это и был экспресс-анализ! А надо было просто заменить загрузку печи с ручной на механическую.

Поездки оптимизма не прибавили — протоколы заводам вроде не очень нужны.

К этому времени завсектором стендовых испытаний запустил в работу стенды и на одном из них проводил свой диссертационный эксперимент. Оказалось, что прочность осей ОДАЗовского прицепа определяют сварные швы. Наверное, когда задумывался эксперимент, металлография не предполагалась. Теперь я исследовала все варианты швов. Получилась большая интересная работа. Защищался он в Одесском политехническом институте. На защиту меня пригласила Рахиль Львовна, так как моя работа оказалась важной частью диссертации, и кафедра давала заключение. Потом был банкет, и я чувствовала себя именинницей. Может, тогда и зародилась мысль, почему бы и мне не попробовать?

Ничего не обдумывая, продолжила свое первое исследование — жалко было такую красивую и несчастную раму трактора ДТ-75. Рахиль Львовна подарила усталостную машинку, оставшуюся на кафедре после какого-то аспиранта. Все лето ломала образцы. Работа была тяжелейшая. Машина шумела, масло горело, добавляя градусы к жаре за окном, тоненькие образцы (4 мм) при полировке рвались из рук. Но как захватывающе интересно было следить за появлением морщин на металле, первых точек будущей трещины усталости. Обнаружила грубый дефект материала заготовки рамы, резко снижающей прочность швов. Написала статью для журнала и ее отредактировала Рахиль Львовна.

Начальник полигона предложил посодействовать с публикацией, если и его подпись будет под статьей. Раньше говорил, что моя работа не станционная, слишком академична, но у кандидата должен расти список научных трудов, и так ли важно понимать, что подписываешь! Отказалась: «Пошлю когда-нибудь». Главное, доказала себе, что могу и раме можно помочь. Это была еще не работа, а разведка.

И вдруг все остановилось — меня заставили писать годовой отчет. Как-то получилось, что в отчете подвела итоги работы за все годы. В отчете было две части. В первой соображения о зависимости прочности деталей от микро- и макроструктуры и качества поверхности как результат моих многочисленных исследований, во второй — исследование сварных швов рамы ДТ-75. Отчет писала с девяти до девяти без выходных, как перед последним днем Помпеи. Сказала себе — это в первый и последний раз.

Отчет отправили в Москву и на завод-изготовитель в Павлодар, а я понесла его Рахили Львовне. Отчет читала вся кафедра, поздравляли, ручку жали.

Месяца три ждала отзывов. Молчала Москва. Зачем нужна была эта гонка? Но чтобы работу продолжить, необходимо знать, что думает о ней завод, и важно увидеть, в каких условиях варится рама. Пошла к директору за командировкой и получила отказ: «Нет денег». Прикинув, что одна командировка в Павлодар это несколько поездок в Москву, подумала — завода мне не видать! Огорчилась очень. И пришло отрезвление. Что это я задумала? Все, кто защитился на станции, были начальниками, и на них работали целые лаборатории, а у меня нет даже нормального лаборанта. Машинка моя ломается каждые пять минут, а механика не допросишься. Нет руководителя и не сдан кандидатский минимум. Конечно, это все преодолимо, все это мелочи, но зачем мне эта диссертация?! Тщеславие тешить. Да если бы мне было тридцать, а не сорок семь. Материальных выгод тоже никаких, лет через пять, когда прибегу к финишу, уже засветит пенсия. Поздно.

Но получать в моем возрасте сто тридцать рублей просто неловко. Недавно в лаборатории повысили зарплату инженерам. Обо мне говорить было некому, пришлось идти к директору самой. Директор объяснил, что у женщин (жен работающих на станции) зарплата не растет, и что зарплату повысили только заместителям завлабов. Тут уж я возмутилась: «Я работа и как мужчина, и как завлаб! И если не буду работать, то свои сто тридцать все равно получу». С тем и ушла.

Настроение было абсолютно не рабочим. И действительно, с полгода работала кое-как. Когда приносили деталь, спрашивала: «Вы уверены, что вам нужно это исследование?» Ко всему добавились личные неурядицы и болезнь горла: даже от слабого раствора кислоты начинался кашель со спазмами, сказалась работа с крепкими кислотами без вытяжного шкафа. Теперь начала считать. Пенсия не за горами, а при такой зарплате она будет шестьдесят пять рублей, что недостойно. Так получила знакомая металловед и, будучи пенсионеркой, пошла работать рабочей. Рабочим выплачивали пятьдесят процентов пенсии и сто процентов зарплаты. Говорили, что инженеры за год до пенсии идут в цех, где зарплата позволяет получить максимум.

Долго думала и решила — раз диссертацию не делаю, надо уходить. Конечно, это от обиды. Я была не права. Меня подвела нетерпеливость. Завод, в конце концов, отозвался. Затеянная работа и без диссертации была интересной и нужной. И пенсия бы получилась, так как зарплаты лет через пять начали расти. Правда, горло не терпело кислот. Но решила — ухожу!

Я знала, что в городе не хватает учителей черчения, несмотря на художественно-графический факультет при Педагогическом институте. Художники в учителя черчения не торопятся и правильно делают. Осмыслить логически казуистические требования чертежного ГОСТа могут только инженеры, и лучше всех конструкторы.

В ближайшей школе оказалась вакансия, и я пошла к директору станции с заявлением, а он его сходу подписал. Это меня очень обидело. Когда в феврале подписывала бегунок, возле склада увидела с полсотни брусков со сваркой — это были образцы с Павлодарского завода для меня. Не знаю, почему мне не сказали, и знал ли об этом директор. Позлорадствовала, как ему придется врать и изворачиваться, объясняя, что работу делать некому. А директор, наверное, думал, что в прекрасно оснащенную лабораторию в рабочем состоянии он легко найдет человека. Не нашел, и через год одалживал мой экземпляр отчета, чтобы отписаться. Года через два в лаборатории появился кандидат технических наук, недолго поработал и исчез. Так и погибла моя лаборатория. Дело делает человек, и люди не взаимозаменяемы!

Видно, здорово я досаждала директору своей языкатостью. Из худющего завлаба, которого три раза можно было завернуть в рабочий халат, он превратился в сильно раздобревшего барина. Теперь с инженерами, движущей силой станции, не общался: издал приказ, чтобы по рабочим вопросам к нему обращались только завлабы. Мне сказал как-то: «Хорошего сантехника найти труднее, чем инженера». Возмущало, что квартиры раздает холуям, что покровительствует, наверное, небескорыстно главной поварихе столовой, зная, какая отвратительная еда в столовой, что сам вместе с приближенными вкушает специально приготовленное в отдельном помещении и т . д. и т. п.

Лет через пять его «ушли». Пошел читать в Политехнический институт. Как-то при встрече излил душу: «Я и не подозревал, что работа может быть такой интересной». Человек только к концу жизни понял, что счастье не в обладании властью и приятельством с власть имущими, в набитом деликатесами, недоступными другим, брюхе!

Глава 11. Последнее свершение
Школа меня ошеломила. Это было что-то невообразимое. В седьмых классах несколько учеников во время урока расхаживали по классу. Они никогда не учились, даже читать не умели, были вроде умственно отсталыми. Их дотягивали до восьмого класса, чтобы затем отпустить с миром и бумажкой о неполном среднем образовании. В восьмых классах что-то знать хотели только с десяток человек, остальным все было до лампочки. Это были рослые вполне взрослые ребята. По понедельникам мальчики иногда приходили в школу прямо с вечеринок, свадеб в черных костюмах с хризантемами. Какая уж тут учеба! Девятых классов не помню, видно, с ними все было в порядке — в них учились желающие получить аттестат. Завуч туманно намекнул, что двоек ставить не следует. Значит, всем по тройке. Одной девочке, которая на уроках только красилась и кокетничала, поставила в четверти тройку. Смотрю, в журнале у нее пятерка — классная руководительница исправила. Вернула тройку, и все равно в четверти у нее пять, и она — отличница! Процентомания! Слух начальства ублажали высокие показатели всеобщего образования.

Много раз от разных людей приходилось слышать, что обязательное среднее образование глупость, что не каждый может учиться, да и не всем оно, образование, нужно. Я обеими руками за обязательное образование, и чем оно выше, тем лучше. Уверена, что любой здоровый ребенок может усвоить школьную программу, если ему с первого класса уделять достаточно внимания и учитель при этом будет терпеливым профессионалом. Но самый прекрасный учитель физически не в состоянии дотянутся до каждого, когда в классе тридцать пять-сорок учеников. Вот и остается непонятое у неподготовленных или не очень способных ребятишек. Оно накапливается и выливается в равнодушие и ненависть к учебе.

Понимаю, что уменьшение числа учеников в классах требует увеличение числа учителей, и все упирается в деньги. Думаю, что деньги, не потраченные на детей, государство вынуждено тратит на полицию-милицию, тюрьмы, колонии и лагеря и т. д. Наверное, на воспитание и образование детей требуется несравнимо меньше денег, чем на содержание карательных органов и преступников, которые сначала все были детьми.

Говорят, образование не гарантирует от вступления на путь преступления. Очень бы хотелось видеть статистику, сколько в преступном мире людей с высшим образованием. Думаю мало.

Многие со мной не согласны, но я убеждена, что главную роль в становлении человека играет воспитание. Ведь умели в Спарте целенаправленно воспитывать бесстрашных воинов, которые боялись только одного — обвинения в трусости. Борис Стругацкий считает: «Человечество должно научиться безошибочно воспитывать в своих детях доброту, честность, благородство и душевную щедрость»1. Я бы добавила — и чувство собственного достоинства. Разве благородный, честный человек со щедрой душой может стать убийцей! Значит, если воспитывать каждого ребенка, человечество может избавиться от преступности.

1. Стругацкие. Страна багровых туч. — М., 1993.
Бесспорно, что образование среднее и высшее должно быть бесплатным и доступным всем без исключения.

Уходя в школу, переоценила себя. Работа оказалась невероятно трудной. Все у меня было плохо. Материал знала слабо, не было плакатов, моделей (предыдущая учительница все унесла с собой), дисциплина на уроках была аховая. Иногда ученики шумели так, что сама себя не слышала, а кричать не позволяли достоинство и горло. Но самое непонятное, как хоть чему-нибудь научить сорок учеников за сорок пять минут! У меня было мало часов, еще меньше денег. Героический труд учителей оплачивался постыдно низко. После института — сто рублей за восемнадцать часов. Трижды через каждые пять лет добавляли по десятке. Сто тридцать рублей потолок. Вот и набирали учителя часы, теряя качество и здоровье.

Несмотря на трудности не запаниковала, а, напротив, даже повеселела. Вероятно, благотворно сказывалось учительское расписание, вместо угнетающе стабильного с восьми до пяти. Впервые за многие годы выспалась. И еще радовал невероятный учительский отпуск — сорок восемь рабочих дней в летнее время. Кое-как дотянув до него, два месяца укрепляла здоровье на пляже, и два троллейбуса туда и обратно не пугали. На следующий год впервые в жизни как достойные люди сняли дачу на 13 станции Большого Фонтана. Нам достался домик, детям — палатка в саду. Чудо! Станционные палатки на берегу моря не хуже, но там сразу начинаешь отсчитывать дни, а здесь о времени забыла.

Моя школа работала в одну смену. Здание было построено до войны по приличному типовому проекту — большие классы с высокими потолками и окнами во всю стену, широкие коридоры. Но в школе обитал дух нищеты: плохо шпатлеваные, крашеные-перекрашеные полы, окна и двери, латки на крашеных панелях стен, убогая мебель, вонючие туалеты с древними темно-серыми бетонными полами, и все плохо вымытое. В общем, убогость!

Чтобы была зарплата, а не крохи, надо работать в нескольких школах. В августе пошла искать вторую школу. Неожиданно мне предложили самую знаменитую школу Одессы, легендарную 116-ю.

Школу организовала в 19 году Кудинова. Она сумела собрать коллектив учителей-энтузиастов, с помощью которых создала особую атмосферу в школе. Дети любили школу и проводили в ней все свободное время. В отличие от большинства школ города в 116-й было престижно учиться отлично, хотя углубленное изучение предметов и высокий темп требовали серьезных усилий.

Школа собирала таланты со всех концов Одессы, пригородных сел и станций. Ученики 116-й побеждали на всех союзных и республиканских олимпиадах и конкурсах. Выпускники школы составляли негласное братство, паролем было «Учился в 116-й», и если перечисляли достоинства кого-нибудь, то не последним было «окончил 116-ю». Не знаю, когда и за что «ушли» Кудинову. Когда я пришла в 1974 году, школой руководила третий директор, бывший секретарь райкома комсомола. Она была неплохим человеком, как могла поддерживала традиции школы, но дух таял. Все, с чего начинали, застыло в формах, но не развивалось. Конечно, учителя были асы и в школу шли за знаниями, так как многие мечтали о поступлении в Физтех, МИФИ, МГУ и другие престижные вузы страны. Беда была, что большинство были «графами» (евреями) или суржиками, их в эти вузы брали плохо.

Каждый год школа набирала три восьмых класса и пять девятых. За три года обучения восьмые классы успевали получить кое-что из университетских курсов, а девятые — основательные знания по математике, физике, химии и биологии.

Один девятый выпадал из общего тона. Его набирали из жителей микрорайона, и тех, кто, не выдержал темпа восьмого класса, а из школы уходить не хотел. Их обучали автовождению. Это была подневольная дань школы недоброжелательному бюрократическому начальству. Эти не учились. По-моему, это были избалованные отпрыски состоятельных и блатных родителей, отданные на исправление. Не знаю, как другие учителя, я их ничему не научила.

В школе было самоуправление и самообслуживание. О самоуправлении ничего не помню, о навязчивой комсомольской работе тоже. Самообслуживанием называлось дежурство классов по школе. Дежурные в течение недели убирали школу и обслуживали раздевалку. К понедельнику дежурные украшали школу плакатами, на которых были приветствия, задачи, изречения философов, ученых, шутки, сообщения об открытиях, пожелания, все приправленное юмором. Всю неделю читала и получала удовольствие. Каждый класс старался чем-нибудь поразить. Физики выставляли в вестибюле робота, долдонившего приветствия входящим. Еще готовили агитпрограмму, состоявшую из песен, стихов, сцен из пьес. Запомнилась сцена из «Ромео и Джульетты». Исполнители — почти ровесники героев. Было красиво и трогательно. Дежурный класс в конце недели делал генеральную уборку и сдавал школу следующему классу. Дежурство было соревнованием, и уборку делали настоящую.

1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница