Сборник «В купели белой ночи»



страница2/7
Дата04.05.2016
Размер1.78 Mb.
1   2   3   4   5   6   7

Карелия, г. Медвежьегорск, 2006 г.

Танина ламба



...С целью создания семьи желаю познакомиться с доброй, отзывчивой девушкой, любящей природу и рыбалку, имеющей лодку.

Фотография лодки обязательна.
Из брачных объявлений

Мой сосед Коля Ефимов, или попросту Ефим, работал тогда в автоколонне. Много лет ездил он на рыбалку своей компанией. Звал и меня.

Сам я больше охотник, потому и мало трогают все эти байки про «сумасшедший» клёв, про «оживший» поплавок, про «во-о-от такого» леща. Хотя после длинной вьюжной поры уху на костерке, под солнышком люблю.

К тому же погода…

Ещё третьего дня крутила позёмка. Сухая холодная крупа обжигала лицо. Казалось, зима по второму кругу пошла. И вдруг солнце, словно устав заигрывать с метелью, наклонилось гигантским рефлектором к земле: дохнуло жаром на спящих под корой деревьев насекомых, пробуждая их ото сна; на деревенских кошек, заставив их нежиться на крыльце; на людей, укутавшихся в зимние шубы с глухими воротниками, предлагая высунуть нос наружу и вдохнуть полной грудью запахи ошалевшей природы.

Такой оттяг после зимы!

В народном календаре конец апреля обозначен так: «Пришёл Федул – теплом подул». Начался снеготай. Расцыганились ручьи. Появились первые лужицы, принимая в себя голубое небо. У воробьишек наступили «банные дни». Они порой так накупаются, что не могут ни взлететь, ни чирикнуть: сидят у края лужи, осовело поглядывают на плывущие кучевые облака, млеют.
Ефим второй день сам не свой:

– Сань, поехали. Вот-вот нерест у щуки. Мы завтра выезжаем. Даже плохой день на рыбалке лучше, чем хороший день на работе, а тут, гляди, как погода разошлась.

– Где ночуем?

– У костра. В «Москвич» все не влезут. Мы с тобой в спальниках. У Славки Кочнева свой способ. Помнишь Славку-то? Мой напарник. Длинный такой, тощий, гибкий. Все люди, когда сидят – нога на ногу. А у него не просто нога на ногу, она ещё и два оборота делает, как змеевик. Со стороны посмотреть – эмблема аптеки. Так вот он берёт два больших камня размером, чтобы только мог трелевать. Закатывает оба в костёр. Камни нагреются, он выкатывает один из костра, обвивается вокруг, прижимается животом, и на полчаса тепла хватает. Потом остывший камень затаскивает в костёр, горячий достаёт. И всю ночь он эти камни: туда-сюда, туда-сюда, как Сизиф, ворочает.


Всё. Еду. Нельзя в такую пору дома сидеть. Уже тепло и комаров ещё нет. Длится этот период рыбацкого счастья не больше недели.
Поехали втроём на стареньком «Москвиче»: Ефим, Слава Кочнев и я.

Едем мимо Сяпси. Голосуют две девицы: «Довезите до Курмойлы». Мы их берём. По дороге одна спрашивает, Таня:

– Вы куда едете?

– На рыбалку.

– Возьмите нас с собой.

– Поехали.

Едем, едем. Доезжаем до отворотки на Курмойлу. Танина подружка встрепенулась:

– Остановите. Мне ни на какую рыбалку не надо. Я сойду здесь.

Мужики хором:

– Ну чего ты? Поехали.

Она на ходу стала выскакивать из машины. Остановились сразу. А эта сидит.

– Нет, я поеду с вами.

Постарше меня: лет двадцать пять будет. В чёрной фуфайке, в красных литых блестящих сапожках. На лицо интересная. Тёмно-русые волосы короткой причёской. Ямочки на щеках. Бесинка в глазах.

С основной дороги свернули на грунтовку, затем – на лесную. Сколько могли, юзили по расквашенной колее. На полянке машину пришлось бросить. Озеро в километре. Дальше пешком. За всю зиму никто не ездил туда.

Собрали шарабаны, рюкзаки, острогу, резиновую лодку – пошли.

– У меня дома такая же лодка, – на ходу обронила Таня.

Она взяла в руки два ватных спальника и отправилась за Ефимом след в след, высоко, грациозно… сексуально перешагивая снежные тающие комья. (Весной эпитет «сексуально» норовит прильнуть к каждому деепричастию, глаголу и даже знаку препинания.)
Надо же: «Лодка есть». Бойкая девчонка. Мне до этого больше книжные барышни встречались. С ними о рыбалке и не заикайся…
Было раннее утро. Наст ещё только стал отдавать. Прямо на наших глазах по целине то и дело пробегала трещинка, раздавалось глухое «ух!», и снег оседал. Верхняя корка, усыпанная хвойными иголками, словно рыжая щетина недельной давности, местами сменялась зелёным ковром брусничника и мха.

Мы вышли к лесному озеру.

Мелкий закоряженный залив, насквозь пробиваемый солнцем, свободен, а дальше тёмно-синим покрывалом ещё лежит слоистый лёд. Этот северный берег надёжно укрыт от холодных ветров, потому и отходит быстрее. По закрайкам, слева и справа от стоянки, узкая полоса воды вдоль берега. Шелестит высокий камыш.

Пока доставали из шарабана посуду, Ефим рассказал анекдот:

– Ловил старик неводом рыбу, и попалась ему золотая рыбка. Взмолилась рыбка человеческим голосом: «Отпусти меня, старче, я тебе три желания исполню». Стал старик думать, чего бы попросить. «Желаю, чтобы море-окиян стало из чистой водки». Рыбка хвостиком махнула, и стало море-окиян из водки. Старик зачерпнул кружку, пьёт – не нарадуется. Рыбка уже задыхается на суше: «Скорее говори два других желания!» – «Ну, ладно. Сделай, чтобы и речка тоже стала из чистой водки». – Махнула рыбка хвостиком, и стала речка из водки. Пошёл старик, зачерпнул кружку, пьёт – не нарадуется. А рыбка пузыри пускает: «Старик, через две секунды я сдохну. Скорей говори последнее желание и выбрось меня в море!» Старик и не знает, чего захотеть ещё. Махнул он рукой и говорит: «Ладно, дай на пол-литра и ступай себе с Богом!»

– Много текста, – упрекнул Славка.

– Я…

– Ещё короче!



– Наливай!

– Не убавить, не прибавить. Литая проза!

Выпили.

Таня с нами на равных. Лицо зарделось.

Налили по второй.

Она поправила мальчишескую причёску, сняла фуфайку, игриво накинула её на плечи и расстегнула молнию спортивной кофточки. Весеннему солнцу и нашему взору открылись необласканные девичьи груди.


Солнце, чувствую, ахнуло!
Таня взяла в левую руку гранёный стакан с водкой, в правую – пачку сметаны. Молча улыбнулась. Промурлыкала что-то себе по-кошачьи. Прикрыла веки. (Длинные ресницы, казалось, коснулись меня.) Запрокинула голову и выплеснула холодный горький напиток в горло. Едва поморщившись, припала к сметане, и было видно, как перебирая нижней губой, она сглатывала её.

Крепкая высокая грудь при каждом глотке восторженно вздымалась. Таня обольстительно постанывала, поднимая коробку круче и круче.

Мы не отрываясь, приоткрыв рты, следили.

Таня неловко повела рукой, и белый жирный сгусток шлепком упал ей в глубокую ложбинку груди. Не отвлекаясь, она продолжала смачно есть.

– Ты так всё добро растеряешь, – возмутился Ефим и, сорвавшись с места, жадно припал ртом к густо-разлапистой холодной белой розочке. Он стал шумно слизывать кисло-молочный диетический продукт с Таниной груди. Несколько капель угодило на горделиво набухший сосок. Ефим принялся сладострастно облизывать, а затем и посасывать его. Они, в унисон, застонали.

Таня приоткрыла счастливые глаза. Встала. Посмотрела призывно на меня.

– Ну, может, пойдём, глянем на весну. А?

Я отвёл глаза.

– Давай, идё-ом! – нетерпеливо встрянул Ефим. – Пойдём смотреть! Ради чего и приехали…

Чуть задержавшись, она запахнула грудь, подправила на плечах стёганку, резко повернулась и, не оборачиваясь, зашагала к лесу. От ладной фигурки её нельзя было отвести взор. Не пойму: что удерживало меня?

Ефим, суетясь и приплясывая, плеснул в стакан водки, скосил глаза на уходящую подругу и, выпив, бросился вслед.

Славка ёрзал на месте. Он то вскидывался бежать следом, то на миг присаживался и, будто ожёгшись, подпрыгивал опять. Вижу, терпежа у него нету.

– Меня тоже на «мясо» потянуло!.. – глухо пробормотал он и рывком ринулся догонять. Из-под сапог полетели комья сырого снега.
***
Солнце пекло совсем по-летнему. У самого берега, на мелководье, то и дело раздавались шумные всплески. Щука пошла на нерест.

Было далеко за полдень, а наши сети так и лежали в мешках.

Из леса доносился пьяный смех. Похотливые стоны. Треск валежника. Обрывки слов. Свой «нерест» завсегда ближе к телу!
Я раскатал голенища болотных сапог, взял острогу и направился к ламбе. Крадучись, зашёл в воду. Всего в каких-то десяти метрах от берега я увидел щук: они косыми стрелами проносились по мелководью, затем самцы, те, что поменьше, по три-четыре выстраивались за одной крупной самкой. Икрянка плывёт впереди, а кавалеры или прижимаются к ней с боков, или стараются держаться над спиной. Время от времени появляются их плавники: возбуждённые самцы нет-нет да и выскочат из воды.

В том месте, где щука начала тереться о ветви затопленного ивового куста, вода, словно живая, забурлила.

Я, как Нептун, замахнулся зубчатой острогой и воткнул её в центр кипящего рыбьего гнезда. Придавил длинный шест ко дну. Он задёргался, закачался из стороны в сторону, вырываясь из моих рук. Я налёг всем телом. Сильнее прижал. На поверхности появились алые разводы. Трепыхание стало слабеть. Вытащил многозубец. На острых стальных стрелах извивались три рыбины: два небольших щупака и самка весом под два килограмма. Крупная слабоклейкая оранжевая икра стекала из матки ручьём в воду.

Уложил рыбу в заплечный рюкзак, перехватил поудобнее острогу и пошёл краем берега дальше.

Солнце топило снег.

Весенние ручейки на глазах превращались в бурные потоки. Целые речушки несли талые воды к ламбе. Всё активнее вели себя щуки. Они оставили ямы под крутыми берегами, глубокие впадины под корягами и пошли путешествовать по широкому паводку. В самых припекаемых, укрытых от студёного ветра уголках озера, на отмелях, самки метали икру, чтобы дать жизнь новому поколению.

Нет препятствий для рыбы, стремящейся на нерест.

Впереди щука выбросилась на завал из веток, проползла по нему несколько метров, извиваясь змеёй, и ушла в ручей, выше по течению.

Не успел подбежать…
Весна поднимала голову.

В пойменных лугах исчезли белые пятна снега и уступили место земле с бледно-жёлтыми травами. Над лесными полянками появились живые цветы – бабочки: чёрные с белой каймой – траурницы; ярко-жёлтые, небольшие – лимонницы.

Начали посвистывать кулики.

Загудели бекасы. У них главный музыкальный инструмент – кончики крыльев да расправленный веером хвост. Чтобы дальше слышались его трели, бекас взлетает метров на семьдесят вверх и оттуда круто бросается вниз, наполняя воздух жужжанием, похожим на блеяние овцы. За это он и получил название – «поднебесный барашек».

Под вечер зачуфыкали голосистые тетерева. За несколько километров слышен их токовой хор. Временами причудливые звуки косачей сливаются с лягушачьим свадебным бульканьем. Они схожи между собой и оттого трудноразличимы.

Разные песнопения слышны в лесу, но все они – гимн соитию.

Я вышел из-за мыска: глухой тупичок. Шумно ступил ногой – из-под берега поднялась пара чирков. Впереди летит уточка, чуть позади селезень. (Ну что тут скажешь: на каждом шагу «нерест». Один я не участвую.)

Солнце скрылось. Почернели сумерки, ещё не вступившие в пору седых летних ночей. Я далеко прошёл вдоль берега направо от стоянки. Осмотрел загубин десять.

Вернулся назад. Поравнялся с костром. Пошёл влево. Слышу, сзади хлюпанье по воде. Поворачиваю голову: в болотных Славкиных сапогах, зябко засунув руки в рукава, как в муфту, с непокрытой головой ко мне шла Татьяна.

– Тебе не холодно? – поинтересовался я.

– Нет.

– А где мужики?



– Упились и храпят вовсю.

Таня, осторожно ступая по затопленному песчаному дну, будто древнегреческая покровительница рек Наяда, приблизилась ко мне. Не вынимая рук из рукавов, жарко прижалась грудью к моей спине. Сильно задышала.

– Тань, – не своим голосом произнёс я, – у нас с тобой ничего не получится…

Рядом шевельнулся клубок щук.

– Смотри, весна кругом… – с придыханием произнесла она.

А может, мне это послышалось?

Таня вытащила руки из «муфточки» и нежно коснулась меня…

…Лишь с рассветом мы вернулись к костру. Дрова прогорели. Серые хлопья пепла почти целиком прикрывали алые угли.

Ефим безмятежно храпел в спальнике. Славки не видно.

Ба! Да вот и он.

В этот раз, видно, камней для «правильной» ночёвки не нашлось. Он с кострового шеста снял чайник, босые ноги калачиком подогнул и спит себе на берёзине. Ладони под щекой. Знай, пускает слюну.

– Славк, ты так в костёр рухнешь! Слазь.

В ответ раздалось мирное посапывание.

Таня взяла меня ласково за руку:

– Зайка, он спросонья не понимает ничего. Снизу тепло идёт. Ему хорошо.

Я решил поддержать Кочнева за фофан, он отмахнулся и прямо с шеста в костёр. В небо метнулись искры и столб золы.

Тащу его из костра, из углей, а он на четвереньках, ногами и руками вкапывается, назад рвётся. Здесь-то холоднее.

Волосы у него длинные. Переплелись с пеплом, щепочками – как воронье гнездо.

– Не тормоши. Пускай досыпает. Недолго осталось. Светает уж.
***
В этот раз мы так и не намочили сети.

Ефим заметил:

– За время поездки никто из животных не пострадал.

Ему не жаль было упущенной добычи. Это он так, к слову пришлось.

Нашу случайную знакомую мы довезли прямо до дома, в Курмойлу. А это озеро мы с тех самых пор называем между собой «Танина ламба».

Пора весеннего хмельного буйства закончилась.

Капли сладкого берёзового сока загустели и высохли.

До новой весны.




Карелия, г.Петрозаводск, 2007 год

Жор глубинной щуки

Только вырвавшись на волю,

на простор воды открытой,

вдруг остановился парус,

как споткнулась в беге лодка.



И отважный Лемминкяйнен

перегнулся, смотрит за борт

под недвижимое днище,

говорит слова такие:
«Не на камень села лодка

и не на топляк наткнулась,

а на щуку наскочила,

на хребет морской собаки!
Руны «Калевалы»

Её Величество – Щука!

Именно она держит «большину» и считается полноправной хозяйкой подводного царства Карелии.

Уже месяц, как растаял на водоёмах лёд и прошёл нерест у этой рыбы. Закончилось таинство щучьей любви, когда в угаре самки с кавалерами «теряли голову», не ведая стыда и страха, выходили шумными ватагами на отмели для того, чтобы отметать и оплодотворить икру.

После этого у щуки – Большой пост.

Целый месяц рыба не притрагивается к пище, не обижает проплывающих мимо мальков. Вчерашнюю разбойницу не узнать: вместо агрессии – полное смирение, суровая схима; вместо чревоугодия и кровопролития – миросозерцание и любовь к ближнему; ей – «Да пошла ты!..», она в ответ – «Будьте здоровы».

Смирение Царицы вводит чернь в заблуждение.

Позади цветение черёмухи. Солнце стало не на шутку припекать, нагревая землю, болота, воду. И тут щучий пост заканчивается. Щука в начале июня выходит на охотничью тропу. За мелкорыбицей. Ближе к заросшим берегам, к тростнику, к наплавным лопухам. Выходит голодная, агрессивная и самоуверенная. У неё начинается жор. Теперь кто не спрятался – она не виновата. Ранним утром и с началом сумерек, до пепельной темноты далеко слышны по воде мощные «плюхи» – это вошедшие в раж хищники жадно заглатывают всё, что шевелится.

Подводный волк вернулся к исполнению ответственной, ненормированной и, как авторитетно заверяют, необходимой всем должности «пахана».

Самая пора для ловли на спиннинг.


***
Приобрёл эту снасть я два года назад. Были куплены также и блёсны, и сачок, и прочая великия и малыя рыбацкие атрибуты.

На Сямозеро в Кухогубу добрался в разгар вечерней зари. Приготовил резиновую лодку. Переобулся. Достал снасти.

Погода стояла тёплая, тихая, комаристая. Корабельные сосны подступали прямо к озеру. В неподвижной воде отражались их стволы – цвета дозревающей морошки.

Стараясь не тревожить склонившуюся над заводью тишину, неторопливо оттолкнул лодку от берега. Сколько хватает глаз – мелководные просторы, поросшие островками тростника, листьями кувшинки и белыми лилиями. Это настоящее щучье царство. Метрах в десяти, у кромки камышей, – мощный всплеск. Пирует разбойница!


Думаю, не будь рыба немой, висел бы сейчас над озером дикий ор и проклятия.
Поймал двух щурят. На глаз боюсь вес занизить, но явно «дошколята». Руки, отвыкшие за зиму, постепенно вспоминают нужные движения. Основательно разойтись не успел: зорька отгорела.

Пока я полоскал свои блёсны в сямозерских губах, в мелкие сети попало в аккурат на уху. Окушки. Да в крупные – два подлещика на жарёху. Не спеша, погрёб к берегу, к месту стоянки. Примерно с километр по воде.

Смотрю, на берегу свет фар. Подъехала машина. Хлопнули дверки. Голоса. Соседи появились. Минут десять прошло, не больше, у них уже костёр. Быстро!

Подплываю. Вытаскиваю лодку на берег. Успеваю заметить чёрную «Победу» с распахнутыми дверками. Собираю по сырому скользкому дну колючих окуней в котелок. Подхожу к огню.

Пожилая пара: мужчина и женщина, лет шестидесяти. Она у костра – готовит пищу. Он таскает дрова, воду. Всё, как и тысячи лет назад. Мы познакомились. Он – Николай Иванович. Она – Клава, отчество не запомнил. Муж и жена. Она дородная, он живчик. Добродушные. Гостеприимные.

– Присаживайтесь к нашему костру, – предложил Николай Иванович. – Какой смысл ради трёх часов свой запаливать? От нас ведь не убудет.

Я с удовольствием согласился, предложив для общего котла рыбу. Пока он чистил окуней, хозяйка мыла и крошила картошку, колдовала над ухой, я поставил на угли ёмкую, чугунную сковороду, накалил её и крупными кусками уложил подлещиков.

Иваныч засеменил к машине. Назад идёт довольный. Улыбается.

Чувствую – выпил.

Подлещики в кипящем подсолнечном масле весело заскворчали. Посолил их. Поперчил. Подсыпал с краю лучку. Повернул рыбу с боку на бок. Одна половинка уже в рыжей блестящей твёрдой корочке.

Ровно отпиленные чурбаки двинули ближе к костру. Посерёдке – огромный сосновый спил – стол. Расставили на него миски. Достали деревянные расписные ложки, ржаной хлеб, соль, зелёный лучок. Такого в ресторане не подадут…

Пока ухи не наелись, лишь аппетитно сопели. А вот когда «атака» захлебнулась, да хозяйка выставила на центр пня ещё и сковороду с румяными подлещиками и предложила рыбки «поелошить», разговор пошёл.

Я не утерпел:

– Видели в лодке щурят? Огромная сошла!

Николай Иванович криво ухмыльнулся.

– Не зря говорят, что честный человек не может быть хорошим рыбаком. Сорвавшаяся рыба всегда больше пойманных...

Он поддел с длинных рёбер леща кусочек, отдающий дымком костра, дополнительно прошёлся над ним щепотью соли, отправил в рот и смачно облизал маслянистые пальцы:

– Заядлые щукари знают, что жор у молодых и взрослых хищников в разное время. В эту пору жорится мелкая щука – «травянка». Она и светлее, и ярче окрашена. Вся, будто золотом брызнули. «Глубинка» ещё не подошла. Та заметно крупнее. Донная щука живёт в глубоких ямах. И спина у неё под окрас тёмного омута – цвета чернозёма, бока серые, брюхо белое с крапинками. Вот где чудище! Такая и сорвётся, слава Богу! Жалеть не надо.

Старик бросил на меня загадочный взгляд, нагнулся к костру и подправил поленья.

Я молчал, озадаченный. Мне пришло на память, что щуке приписывают близкое знакомство с нечистью. Если рыбарь заметит, как она плеснёт возле борта хвостом, то скорая погибель не за горами. Щука охраняет царство Водяного. Окуни и судаки в её подчинении. Когда вдруг она срывается с крючка, принято не ругаться, не клясть судьбу, лишь тихо произнести: «Плыви, щука, за водой, моё счастье, будь со мной».

По народному поверью, «в щучьей голове, что в холопской клети: и пусто, и темно, и злых намерений полно». Недаром «щукой» называют злого, лукавого и пронырливого человека. А карелы подметили: «хауги куолоу, хамбахат яттау» – щука и мёртвая кусает.

– Клав, – окликнул Иваныч супругу, – у нас выпить ничего нет?

– Почём я знаю?! Буду я тебе ещё водку наготово, как маленькому, брать.

– Ну, ладно, костёр-то у нас замолкает. Надо в топку слегка того… подкинуть.

Он вразвалочку пошёл в серую ночь. Похрустел валежником. Хлопнул дверкой машины и, вернувшись с охапкой сушняка, вывалил подле костра.

Глаза его заговорщицки блестели. Сам заметно оживился:

– Рыбалкой давно занимаюсь. Так вдвоём с хозяйкой и ездим. Каждые выходные, считай, на озере. Здесь, кроме нас, редко кто бывает. Вот в прошлый год подвалили. Строев Фёдор… Петрович. Тоже с женой. Прямо на это место. Клав, помнишь, сидим спокойно у костра, а он ни с того ни с сего стихами заговорил?

– Как же не помнить… Я их даже записала тогда:


…Настанет день, судьба не сбережёт.
Увы, надежды суетны и жалки.
И я уйду, но этот мой уход
Пускай со мной случится на рыбалке.
А люди, что ж, поднимут и снесут,
Придут к столам, помянут кое-как,
Плитой придавят и напишут: «Тут
Лежит такой-то – грешник и рыбак».
– Ему лет пятьдесят было. Недавно на пенсию вышел. Заядлый рыбак. Бывший военный. Майор. Для внучки старался – рыбкой хотел порадовать.

Старик растерянно улыбнулся, обнажив блестящие металлические фиксы.

– Посидели, вот как сейчас, у костра. Я на берегу остался сети перебирать. Его жена ушла в машину спать. Моя, с удочкой, на дюральке отправилась. Петрович на своей лодке со спиннингом по губкам. У травянки основной жор как раз закончился, а у глубинной только начинался…
***
…Петрович выбрал из своего рыбацкого набора финскую блесну-воблер (друзья привезли неделю назад в подарок на день рождения). Это была крупная рыбка с двумя острыми тройниками, на брюшке и хвостике, с чёрной спинкой, пятнистыми блестящими боками. Потянешь в воде – словно раненая плотичка на ходу. Поменял в катушке леску на крепкий плетёный шнур. Щука – противник достойный, тут основательность нужна.

Перед забросом Строев встал. Двухместная лодка с надувным дном это позволяла. На озере ранним утром спокойно. А закидывать спиннинг стоя – одно удовольствие, каждый подтвердит.

Солнце ещё не коснулось горизонта. Седые сумерки на короткое время хозяйничали в этом уголке природы, окунувшемся с головой в сладкую пору белых северных ночей.

Фёдор Петрович взял спиннинг в правую руку, левой перекинул фиксирующую дужку в свободное положение. Короткий боковой взмах и… блесна летит точно в чистое окошко среди высокого тростника.

В том месте, куда только что приводнилась рыбка, по глади пошли круги.

Он стал плавно вращать рукоятку катушки, как вдруг шнур натянулся и застыл.

Зацеп!
Не было никаких сомнений, что это крупный топляк или коряга. Когда случается настоящая поклёвка или крючок задевает за траву, всегда чувствуется: шнур ходит. А тут – намертво встал.

Не беда. Придётся подгрести на лодке и отцепить тройник. Двух минут не пройдёт. Можно даже для интереса время засечь…

«Командирские» показывали два часа ночи.

Неожиданно удилище согнулось крутой дугой, катушка пискляво затрещала тормозом... Что-то, остановившее в глубине блесну, ожило и настойчиво потянуло за собой шнур.


Щука. Огромная…

Попалась!


Плетёнка продолжала уходить в тёмную предрассветную воду. Майор сделал потуже тормоз катушки, чтобы рыбине требовалось большее усилие на перетягивание.

Ничего. Если нормально заглотила блесну, никуда не уйдёт. Эту плетёнку буксиром не порвать. Главное – успокоиться и не торопиться.

«Не спешить!» – как заклинание повторял он.

Измотать её.

Утомить.

Перемудрить.


Он принялся подкручивать катушку. Рывок – шнур заскользил прочь.

Выждал минуты три. Дал рыбе успокоиться. Опять сделал несколько витков. Рывок! Ещё несколько метров ушло вглубь.

Мельком глянул на часы: половина третьего. Полчаса таинственная рыбина в ответ на попытку вымотать лесу стравливала её десятками метров в свою пользу. Пока получалось не как в сказке: «по щучьему велению», да не «по Емелиному хотению».

Майор ещё туже затянул тормоз.

Попробовал мотать. Подалось. Один метр выбрал. Три. Четыре.

Глядь, в семидесяти метрах на поверхности образовалось волнение, словно какой-то чудовищный зверь выталкивал воду из глубины. Но ничего так и не появилось. Вместо этого лесу опять сильно дёрнули и отвоёванные метры стравили с излишком.

Между тем рыба стала утомляться. Это чувствовалось по всему. Она ещё не показывалась, но выдёргивать помногу шнур на себя уже не могла. Фёдор Петрович потихоньку выбирал слабину сразу, как только возможность представлялась. С каждым витком зелёного шнура, с каждым метром его, неизвестное чудище приближалось к своему концу.

Метрах в пятнадцати от лодки краем скользнула чёрная спина с гигантским плавником. Толком не видно было, где эта спина начиналась, где заканчивалась.

Так вот ты какое – Сямозерское чудовище!

Петрович поправил очки на вспотевшем носу. Пока со щукой тягался, лёгкий незаметный ветерок отогнал лодку от берега. До рыбины оставалось метров десять, но её по-прежнему не было видно. Она шла глубиной.


Строев не узнавал себя. Не было азарта. Он лишь машинально выбирал и выбирал слабину. По телу плыл холодок.

Предрассветные сумерки. Резиновая лодчонка, давно отслужившая свой век. Метров триста до берега. На себе неповоротливая, под зябкое утро, рыбацкая одежда. И щука. Огромная щука размером с морёный топляк, для которой озеро – родная стихия.

Он догадался, что никакого ветерка не было вовсе. Всё это время лодку в открытое озеро тащила за собой рыбина. Фёдор ухватился за шнур и крутанул несколько витков вокруг рукава фуфайки. Пытаться удержать такого чёрта удилищем из хрупкого стекловолокна было безумством.

Вдруг хрустальная зеленоватая вода заклокотала, и совсем рядом смиренно всплыла, будто малая подводная лодка, старая щука длиной под два метра. Из приоткрытой зубастой пасти её торчала наружу половинка блесны.

Такую громадину сачком не возьмёшь. Как грузить её в лодку?
Лениво шевеля хвостом и плавниками, щука внимательно разглядывала Петровича. Её чёрные немигающие глаза, с ярким жёлтым ободком по краю, смотрели тяжело и угрюмо. Верхняя челюсть напоминала блестящий чёрный капот от «Победы». На хребте грязно-зелёным бархатом рос мох.

Щука давала себя рассмотреть и при этом наслаждалась смятением врага. Дыхание её было спокойным, движения плавными, упруго-размеренными. Что-то не чувствовалось в ней устали…

Майор парализованно стоял на полусогнутых ногах. Левой дрожащей рукой он придерживал, словно протез, правую руку с намотанным шнуром. Широко раскрытые глаза его в ужасе глядели в медленно открывающуюся пасть северного крокодила.

Он догадался, что произойдет в следующий момент. Он всё понял. И знал, что исправить уже ничего нельзя…


Эти мысли пронеслись вперемешку с воздушными пузырьками кипящей воды после того, как хищник тяжёлой торпедой двинулся вперёд, занырнул под лодку, играючи опрокинул её и увлёк в свою стихию Строева.
***
Постреливали редкие еловые угольки из костра.

Старик продолжал:

– Я пока с одной сеткой возился, пока с другой – время-то шло. Причаливает моя, вся испуганная: «Фёдор утонул». Я ей: «Чё ты мелешь, дура? Какой утонул?»

Клава перебила:

– Главное, я сама слышала, как он звал меня. А плавать-то не умею. Да и далеко. Темно. Страшно.

– Мы с ней стали обшаривать губы, кричать. Нашли его лодку – перевёрнутая. Самого нет. Что с ним случилось – непонятно. Такой спортивный. И до берега не так далеко. Попробовали блесну кидать, может, зацепим. Тоже никак. Жену разбудили, Валентину. Ей сказали… Ой, в общем, такое дело...

Клава теребила в пальцах матерчатую тесьму и сосредоточенно слушала мужа, всматриваясь в сполохи пламени.

– Что делать? Я на машину, в Эссойлу, это ближайшее село, – к участковому. Дни выходные. Он поддатый. Но делать что-то нужно. Я: «Так, мол, и так... Помогите найти». А он: «Это озеро в наш район не входит. Тебе нужно заявлять в Суоярвский райотдел». Говорю: «Так позвоните туда!» – «А мне зачем?» Я и уговаривал... И денег на бутылку давал. Нет, и всё. Говорю: «Вы хоть запишите...» Ни в какую.

Николай Иванович достал алюминиевый портсигар. Поддел пальцем беломорину. Вытащил из костра горящий сучок. Прикурил.

– Делать нечего. Думаю, нужно «кошкой» пробовать… Нашёл у мужиков в совхозном гараже проволоки, пятёрки, и назад к бабам. Сделали крюк, верёвку к нему покрепче, и давай с его женой кидать по кругу в том месте, где лодку нашли. В одну сторону, в другую. Слышу – есть. Подтягиваю. Он как на корточках сидит. Спина прямая, руки вперёд, будто обнял кого.

Иванович, не докурив, смял папиросину, поднялся и слегка пригнув ноги в коленях, показал позу утопленника.

– Даже очочки не слетели. Видно, сразу затих... Может, сердце? Мы его в лодку – куда там… Пришлось зацепить покрепче и на буксире до берега. Мотор завёл и на малых. Жена его в лодке воет. Моя – тут ревёт. К берегу-то стал править, здесь мелко. Мотор заглушил. Верёвку, сколько мог, размотал, подгрёб к берегу. Дальше нужно тащить. Вылез по пояс в воду. Валентина лодку сама причалила. Попробовал тянуть: не смогаю. Тяжёлый, чёрт! Бабы ко мне на помощь. Втроём его, вот сюда…

Николай Иванович повернулся к берегу, припоминая подробности. После некоторой паузы поднял правую руку вверх и отрубил по воздуху.

– Вот здесь вытаскивали… Да, мать?

– Ты про блесну-то расскажи, – напомнила супруга.

– Да, точно, вытаскиваем, смотрим, у него на правой руке шнур рыболовный намотан. Начал выбирать: вертлюжок, кольцо – на месте. А блесна наполовину перекушена, как кто клещами её пополам… Ну вот, значит: усадили его в их машину, я за руль – он рядом. Бабы – на нашей. Моя – за рулём. Еду, самого оторопь берёт. На улице жарища, градусов тридцать, а рядом-то... И холодом от него веет таким нехорошим. Приехали в морг, в райцентр. Не берут. Документы требуют. Ты же знаешь, сейчас не до людей. Подаю паспорт. – «О… так у него прописка не наша. Не возьмём». – Ё-май-ор!!! «Мне что, – говорю, – у себя его прописать? Идите и сами с ним договаривайтесь». Выскочил в сердцах. Сам Валентине: «Тебя зовут!» Та, знай, голосит не смолкая. Вся на корвалоле. Моя хотела проводить. «Сиди, – говорю. – Без тебя управятся». Дождался, пока за Валентиной дверь закрылась, сел в машину – и ходу.

Николай Иванович довольно рассмеялся.

– Буду я ещё с ними спорить.

Он встал, размял затёкшие суставы. Посмотрел на озёрную гладь. Над озером ровной дымкой стелился туман.

– Летняя ночь, как заячий хрен – короткая.

– Ну, вот при людях-то… – упрекнула Клава, – другого сравнения у тебя, конечно же, нету.

– С каких это пор «заяц» – матерное слово?


В тростнике раздался всплеск. Кольцами по воде пошли, затухая, круги.

– Вон – щука жорится. Она хватает ту рыбёшку, что помельче, а мы – её и друг друга.

Над лесом, где подтягивалось к горизонту солнце, ярко заалело. Воздух становился светлым и прозрачным. Туман над водой рассеивался.

Всё вокруг, умытое росой, заискрилось, засверкало. Солнце, выглянув из-за дальнего леса, бросило на зеркальную поверхность яркий золотой мазок. Какая-то птица завела возню в камышах. Потеплело.

Комары выпили ещё по одной капле нашей крови. На посошок!

Недружно затянули песню лесные птахи, выражая своё восхищение новым днём, восхваляя трелями дивное устройство жизни.


Им неведом иной мир.

Они поют – потому что любят мир этот.

Любят таким, какой он есть, и делают своим пением его ещё краше.

1   2   3   4   5   6   7


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница