Сборник статей. Л., 1925 Часть I происхождение орудия



страница1/3
Дата04.11.2016
Размер0.65 Mb.
  1   2   3
Капп Э. (1877г.)

(Э.Капп, Г.Кунов, Л.Нуаре, А.Эспинас. Роль орудия в развитии человека. Сборник статей. Л., 1925)

Часть I

Происхождение орудия

Стр.21-25

ГЛАВА I.

Антропологический критерий.

Каковы бы ни были предметы мышления, рассеянные в пространстве и времени, мысль никогда не уединяется и не теряется в бесконечности, но рано или поздно возвращается обратно,— туда, откуда она исходила, к человеку. Связь с ним остается неразрывной, и то, что она находит после всех исканий и открытий, есть всегда человек и нечто иное.

Поэтому содержанием науки в ее исследовательском процессе, вообще, является не что иное, как возвращающийся к самому себе человек.

В этом процессе сознание человеком внешнего мира постоянно противополагается миру внутреннему, и человек, мысль которого утверждает отличие его бытия от всего мира, приходит к самосознанию.

То, что в наше время понимают под «я», которое сознается в себе человеком, имеет уже не совсем прежний смысл. «Я» перестало быть символом для совокупности духовных отношений. Странный самообман закончился вместе с пониманием того, что телесный организм является ближайшей и самой подлинной частью «я». Если бы можно было отвлечься от всех форм, образующих живой организм человеческого тела, и осмыслить всего материального человека, что осталось бы еще от пресловутого «я», кроме призрака духовного человека?

Только с достоверностью телесного существования, «я» вступает настоящим образом в сознание. Человек существует, ибо он мыслит, и мыслит, ибо существует. «Selbst», по-немецки «я», производится от слова siliba, что значит «тело и жизнь». Это основное значение слова заслуживает серьезного внимания. Не половинка здесь и половинка там, но все целое и единое «я» дано в конкретном самосознании.

Эта форма самопознания, смутно подготовленная в умах, разлитая во всеобщем настроении, достигла того момента, когда, в результате безостановочной работы мысли, она находит себе точное выражение, которое фиксирует новую идею и делает ее более или менее сознательным общим достоянием. Это было пре­имущественно делом новейшего естествознания — дать доказательства того, что в телесном организме находится ключ к особенностям человеческой деятельности во всех ее сферах.

Естествознание и философия — нередко, по внешности, враждебными путями, но нередко и подкрепляя друг друга, — при всех блужданиях всегда выходили на правильный путь,— исходя от человека.

После того как философия долго занималась исследованием вещественной первоосновы мира, смутное ощущение родства стихийных явлений с природой человека выразилось в знаменитых словах Протагора, что человек есть мера вещей.

Хотя, при недостатке физиологических знаний, здесь имелся в виду скорее мыслящий человек, чем физический, но раз навсегда в этих словах был формулирован антропологический критерий и охарактеризовано, хотя сначала и в смутной форме, подлинное ядро человеческого знания и деятельности.

Психология и физиология долго были чужими друг другу, и как далеко первая ни опередила последнюю, та теперь уже догнала ее. Мало того, раздаются даже голоса, требующие, чтобы она совершенно включила ее в себя. Кажется несомненным, что обе в процессе слияния, не раздельно как прежде, но соединенные в один поток, вольются в широкое русло антропологии, чтобы начать высшую фазу самосознания — «физиологической психологии».

Рука-об-руку с совершающимся в наши дни открытием единства природных сил происходит откровение и единства человеческой природы. Сознавая единство своего существа, как доселе бессознательную основу своего исследования, направленного на связь природных сил, мысля себя в природе и из природы, не над ней и не вне ее, — мышление человека становится согласованием его физиологической организации с космическими условиями.

Для центробежного устремления, как и для центростремительного возвращения мыслей — раз навсегда дан центр в человеке.

При универсально научном значении антропологического критерия, так называемая антропоцентрическая точка зрения, при которой человек видит себя в центре мира, не является такой уже необоснованной и бессмысленной.

Самосознание человека является результатом процесса, в котором знание о внешнем превращается в знание о внутреннем. Прежде всего необходимо вполне уяснить себе понятие внешнего мира. «В нас» и «вне нас» даже для чувственного вос­приятия не различаются так точно, как обычно полагают. Здесь есть спорная пограничная область. «Я» диктует, что оно считает внешним в зависимости от данных отношений.

Существующее только в определенном телесном организме, или, вернее, существующее только, как организм,— я» иногда при­числяет всю совокупность членов тела к внутреннему миру, иногда об'являет руку и ногу принадлежащими к миру внешнему, конеч­ностями, которые, подобно другим вещам в природе, например, камням и растениям, являются предметами чувственного восприятия.

И однако же, бесспорно, все тело принадлежит к внутреннему миру. Хотя мозг считается единственным вместилищем мысли, интеллектуальным средоточием человека, но нельзя обойти, на­пример, сердце или спинной хребет, ибо никогда не сможет мыслить мозг, взятый в отдельности — ему бессознательно помо­гает мыслить весь организм.

Но для нас прежде всего важно другое различение в понятии «внешнего мира», для которого совершенно недостаточно обычного наименования «природы».

К внешнему миру человека принадлежит множество вещей, которые, за исключением того, что природа доставляет для них материал, являются, скорее, созданиями человека, чем природы; в качестве искусственных произведений — в отличие от естественных продуктов, они образуют содержание мира культуры. То, что вне человека, состоит поэтому из созданий природы и человека.

Непосредственное чувственное восприятие вещей свойственно и животному. Но то, что оно видит и слышит, чует и пожирает, остается ему непонятным, совершенно иным и чуждым, — противополагание, из которого оно никогда не выходит.

Человек выходит за пределы этой противоположности. По своей природе, он способен творчески и рецептивно расширять до бесконечности данные ему, наравне с животными, чувственные способности, благодаря механическим средствам — делу своих рук. Он умеет обращаться с вещами, оперировать с ними, преобразовывать материю ради своей пользы и личной потребности. В этом одинаково участвует сознательное и бессознательное; первое—в определенном намерении удовлетворить потребности данного момента; последнее, без ясного представления и воли— в определенной форме этого удовлетворения.

Начиная с первых грубых орудий, способных усиливать мощь и ловкость руки в сочетании и разделении материальных веществ, кончая многообразно развитой «системой потребностей», которую в сгущенном виде показывает нам всемирная выставка, человек видит и узнает во всех этих внешних вещах, в отличие от неизменных об'ектов природы, форму, созданную его рукой, дело человеческого духа", бессознательно обретающего или сознательно изобретающего человека — себя самого.

Это происходит двояким образом. С одной стороны, всякое орудие в широком смысле слова, как средство повышения деятельности чувств, является единственной возможностью пойти дальше непосредственного поверхностного восприятия вещей; с другой, — как продукт деятельности мозга и руки, орудие находится в таком глубоком внутреннем сродстве с самим человеком, что он, в создании своей руки, видит об'ективированным перед своими глазами нечто от своего собственного «я», воплощенный в материи мир своих представлений, отображение, как в зеркале, своего внутреннего мира, — словом, часть самого себя.

Но «я», как было сказано выше, живёт только в теле, и этот исходящий от человека внешний мир механической работы может быть понят, лишь как реальное продолжение организма, как перенесение во-вне внутреннего мира представлений.

Такое отношение к этой области внешнего мира, обнимающей всю совокупность средств культуры, является фактически самопризнанием, и становится в акте обратного перенесения отображения из внешнего мира во внутренний, — самопознанием.

Это происходит таким путем, что человек, употребляя и сравнивая орудия своей руки, как бы в подлинном самосозерцании, сознает процессы и законы своей бессознательной жизни. Ибо механизм, бессознательно образованный по органическому образцу, сам служит, в свою очередь, образцом для об'яснения и понимания организма, которому он обязан своим происхождением.

Согласно сказанному, мы различаем в орудии внешнюю цель и внутреннюю идею его создания. Первое имеется налицо в сознании, второе выражается бессознательно, — там царствует замысел, здесь — инстинктивное действие. Но обе стороны встречаются и об'единяются в целесообразности. С помощью членов организма, привлекаемых для этой цели, совершается измерение, при чем организм дает меры для употребления, — меры своих членов.

Исследование причин недостатков и стремление к дальнейшему усовершенствованию орудий приводят сначала к сравнению цели с формами тела, дающего меры и пропорции, затем к открытию бессознательно совершающегося приспособления изготовляемого орудия к господствующему в телесном организме закону функциональных отношений, и, в конце концов, к твердой уверенности в том, что все средства культуры, будут ли они грубо материальной или самой тонкой конструкции, являются ни чем иным, как проекциями органов.

«Струмент» ремесленника, инструменты искусства, научные приборы для измерения и взвешивания мельчайших частей и скоростей, даже воздушные волны, приводимые в движение человеческими звуками и речью, должны быть отнесены последовательно к категории воплощаемой в материи проекции. Будем ли мы подчеркивать физику или психику, или же то и другое в монистическом понимании мира, — я считаю правильным называть этот процесс органической проекцией.
С. 38 – 43

ГЛАВА VIII.

Органическая проекция.

В начале 60-х годов, на одном из заседаний философского общества в Берлине, где шел спор о древности человеческого рода, Шульцештейн сделал замечание, что человек всюду, где он ни появляется, должен сперва изобрести и создать для себя путем искусства подходящий образ жизни, так что наука и искусство у человека заступают место инстинкта животных, и сам он делается творцом самого себя, даже развития и облагоражи­вания своего тела. Согласившись с этим, Лассаль ответил: «Это абсолютное самотворчество и есть самое глубокое в человеке».

Эти слова прекрасно помогают нам уяснить смысл того, чтоб мы хотели бы понимать под проекцией.

Словоупотребление во всех случаях «проекции» остается верным основному этимологическому значению. Обратимся к процессу, который по преимуществу заслуживает права быть названным проекцией. Ближайшее определение этого вида проекции, органической проекции, будет раскрыто в дальнейшем ходе нашего исследования, настоящей темой которого она является.

В основе ее лежат известные исторические факты, древние, как само человечество. Ново только их рассмотрение в генетической связи с применяемой здесь впервые и последовательно точкой зрения проекции.

Этот доселе неисследованный путь ведет к культурно-историческому обоснованию теории познания. Везде исходной точкой является человек, который во всем, что он мыслит и создает, не изменяя самому себе, может исходить только от самого себя, от мыслящего и действующего «я».

Но не гипотетический ископаемый человек, и не гипотетический идеальный человек, а человек, о существовании которого с древнейших времен до наших дней свидетельствуют вещи со следами изменений, происходящих от его руки. Только он является твердой точкой, началом и целью всякого знания. Всегда и всюду он свидетельствует о самом себе.

Предполагавшаяся до недавнего времени граница между исторической и неисторической эпохой, определяемая по библии с точностью до одного года, теперь заколебалась и растянулась на бесконечные периоды, насчитывающие много тысячелетий.

Пещерные находки повествуют об истории, не менее достоверной, чем свитки папирусов и глиняные библиотеки. Они образуют весьма реальную литературу, состоящую из ископаемых, утвари, орудий и элементарных рисунков, лапидарную и картин­ную письменность, свидетельство которой позволяет заключать об особенностях животных и человеческих пород, которые, в исконной борьбе за пищу, оспаривали друг у друга жизнь и господство.

Пред лицом этих находок, а также тех других, которые открывают перед современным языкознанием целые новые лабиринты, понятия исторического и прежде именуемого доисторическим сливаются до неразличимости; чтобы прийти к какому-нибудь отграничению или различению, нужно просто помириться на том, что собственно доисторический человек — это тот, от которого не сохранилось следов даже самого грубого орудия, ибо последнее является началом первобытной истории, отмечая момент первой работы. Поскольку мы представляем историю, как последовательную смену человеческого труда, первая работа, характеризуя её с самой внешней стороны, является началом истории; сама первобытная история в дальнейшем лишь там переходит в отчетливо распознаваемую историю, где начинает появляться профессиональная группировка трудящихся в процессе разделения труда и постепенно подготовляется твердое обособление каст и сословно-государственный строй.

Всякая работа есть деятельность, но лишь сознательная деятельность — работа. Животное не работает. В так называемых обществах животных, у пчел и муравьев, встречаются только различия по прилежанию. Разделение труда, сознательной профессиональной работы, одно только образует историческое государство и само является историей.

Между собственно предысторией, т.е. человеческим существованием до всякой истории, и действительной историей отвели место истории первобытной.

В сочинениях, написанных на эту тему с точки зрения учения о происхождении видов, фантазия авторов нередко весьма подробно занималась картиной телесных свойств и образа жизни первобытного человека. Следуя им, пришлось бы представлять себе первобытного человека, то как зверя среди зверей, то как подобное животным существо, с самого начала одаренное зародышем исторических способностей.

Пред лицом дикого и неуклюжего животного мира, рядом с которым мы должны представлять себе «начинающегося» человека, трудно переоценить его физические особенности. Без сомнения, он был наделен силой и проворством гориллы. Он обладал, не говоря уже, разумеется, об искусственно приобретенных навыках, всем, что рассказывается в истории об исполинской силе отдельных людей и что мы ежедневно наблюдаем в цирке или в других местах. Спорадические проявления силы наших современных атлетов и геркулесов были для первобытного человека само собою разумеющейся, природной ловкостью и принадлежали поэтому всем.

Пока человек без оружия противостоял хищным зверям, он должен был равняться с ними силою зубов и ногтей, кулака и руки, а также обезьяньей быстротой. Если мы представим себе соединенными в одном человеке мощь и ловкость, которая кулаком повергает на землю быка, руками ломает железо, зубами балансирует пудовые гири, качается на трапеции и танцует на канате над пропастью, то мы составим себе приблизительное понятие о физических качествах, которые делали первобытного человека способным, в подлинном смысле слова, выдержать борьбу на жизнь и на смерть с враждебной природой и ее чудовищным зверьем.

Поэтому мы вынуждены допустить, что первобытные люди, до изготовления оружия и утвари, помимо могучей мускулатуры и проворства членов, обладали более или менее похожими на зверей естественными орудиями нападения и защиты в своих ногтях и зубах.

Употребление и усовершенствование искусственного оружия само по себе имело последствием уменьшение напряжения и пользования прирожденным естественным оружием; с созданием средств, рассчитанных на защиту и безопасность, а также с растущим уютом существования и повышающейся духовной деятельностью, постепенно приходила в равновесие и физическая природа, от которой уже не требовалось чрезвычайного напряжения и проявления силы. Сходство с хищным зверем исчезло по мере того, как выступало духовное начало в гармоническом развитии человека. Ранящие и смертоносные свойства телесных органов постепенно переносились во внешнее для человека — на орудие. Зубы вступили в систему органов речи, когтеобразный отросток руки, употреблявшейся, вероятно, вместо ноги, превратился в покров ногтя, защищающего занятый работой палец, между тем как все грубо моделированное тело, первоначально созданное только для звериной жизни, теперь в своем стоячем положении утончилось в связи с условиями общественного существования.

И вот мы стоим перед человеком, который, в первобытном состоянии непрестанной защиты против кровожадных хищников, переходит к нападению и истребительной борьбе, благодаря применению изготовленных его рукой и мощно увеличивающих естественную силу его рук приспособлений и орудий.

Здесь собственно начинается порог нашего исследования: человек, который, вместе с первым орудием — созданием своих рук — выдерживает свой исторический экзамен, а затем и вообще исторический человек в прогрессе его самосознания. Последний является единственной твердой исходной точкой для всякого мышления и ориентации в мире, ибо абсолютно-достоверное для человека прежде всего только он сам.

Занимая средину между конечными пунктами исследования, геологическим началом и телеологическим будущим, человек является твердой точкой, исходя из которой мысль назад и вперед раздвигает границы знания, и к которому оно возвращается для нового здорового возрождения из блужданий суб'ективных домыслов в областях, навсегда недоступных для исследования.


С. 96 –123

Часть II.

Философия машины.



ГЛАВА I.

Первые орудия.

Теперь возникает вопрос, каковы были первоначальные орудия и утварь, и каковы они теперь у народов, стоящих на самой низкой ступени культуры. Ответу на этот вопрос мы предпошлем краткое раз'яснение некоторых терминов.

Слово «organon» в греческом языке означало прежде всего член тела, а затем отображение, орудие, в дальнейшем — даже материал, дерево, из которого оно изготовляется. Немецкий язык произвольно чередует, — однако лишь применительно к физиологии, — выражения «орган» и «орудие, т.е. не делает различия, например, между органом дыхания и орудием дыхания, между тем как в области механики речь идет исключительно об орудиях. При более строгом разграничении орган относят к физиологии, а орудие к технике.

Как во внутреннем строении организма его части, обслуживающие питание и сохранение тела, называются органами, так и чувствам, являющимся порогом при восприятии внешних вещей и внешним членам, конечностям, мы даем название органов.

Среди конечностей рука считается органом в преимущественном смысле, благодаря, своему тройному назначению. Во-первых, она является природным орудием, затем она служит образцом для механических орудий и, в-третьих, она играет главную роль при изготовлении этих вещественных подражаний, недаром Аристотель называет ее «орудием орудий».

Итак, рука — естественное орудие, из деятельности которого возникает искусственное. Во всех возможных формах своих по­ложений и движений она дает органические прообразы, которым человек бессознательно подражал, создавая свои первые необходимые приспособления.

В своем расчленении—ладонь, большой палец и остальные пальцы — рука, открытая, собранная в горсть, с вытянутыми пальцами, поворачивающаяся, хватающая и сжатая в кулак, одна ли кисть или вместе со всей вытянутой или согнутой до локтя рукою — рука является общей матерью всех так называемых ручных орудий. Лишь при непосредственной помощи первого ручного орудия возможно появление остальных орудий и вообще всякой утвари.

Начиная с первых орудий, это понятие расширяется, развиваясь вплоть до орудий специальных профессий, индустриальных машин, военного вооружения, инструментов и аппаратов искусства и науки и обнимает в одном слове «артефакты всю систему механических приспособлений, где играет роль рука человека — служат ли они для ежедневных нужд или являются предметами украшений и комфорта.

Используя предметы, находящиеся «под рукой», в непосредственной близости, первое орудие является продолжением, подкреплением и усилением телесных органов.

Если нижняя часть руки до локтя, вместе со сжатой в кулак кистью или с усиливающим ее камнем, служит естественным молотом, то камень с деревянной рукояткой является простейшим искусственным подражанием ей. Рукоятка или ручка есть продолжение руки, камень заменяет кулак1.

Эта основная форма молота, сильно меняющаяся в зависимости от материала и назначения, сохранилась как в молотках кузнецов, так и в рудокопном молоте (Fäustel), ее можно узнать даже в самом гигантском паровом молоте.

Как и всякое примитивное ручное орудие, молот является органической проекцией или механическим подражанием органической форме, благодаря которой, говоря словами Каспари, человек по произволу увеличивает силу своей руки, подкрепленную ловкостью кисти.

Как тупой наконечник орудия имеет свой прообраз в кулаке, так острие — в ногтях пальцев и в передних зубах. Молоток с острым лезвием служит переходом к топору; вытянутый палец с его острым ногтем в техническом воспроизведении становится сверлом; простой ряд зубов не трудно узнать в пиле, а хватающая рука и двойной ряд зубов выражены в головке клещей и стойке тисков. Молот, топор, нож, резец, бурав, пила, клещи — это примитивные рабочие орудия, древнейшие основатели организованного общества и его культуры.

Каким образом изготовление орудий усовершенствовалось, в зависимости от употребляемого материала: дерева, рога, кости, раковин, камня, бронзы и железа, об этом повествует история изобретений в обычной последовательности деревянного, каменного, бронзового и железного веков. По своей форме, заимствованной у телесного органа, каменный молот то же самое, что и стальной. Для нас не важно здесь соблюдение исторической последовательности, так как мы хотим лишь показать, что человек в первоначальное орудие вложил или проецировал формы своих органов. Нужно подчеркнуть внутреннее сродство орудия и органов, проявляющееся скорее в бессознательном обретении, чем в намеренном изобретении, и показать, что человек в орудии всегда лишь воспроизводит самого себя. Так как образцом является орган, способность и сила которого должны быть увеличены, то лишь он и может дать орудию соответствующую себе форму.

Так, из кисти руки и зубов проистекает изобилие искусственно созданных форм. Искривленный палец становится мотыкой, собранная в горсть рука — чашей; в мече, в копье, в руле, в лопате, в граблях, в плуге, в трезубце можно проследить без большого труда различные направления руки, кисти и пальцев, их приспособления к работам на охоте, рыбной ловле, в саду и в поле. Как грифель есть не что иное, как удлиненный палец, так копье — удлинение руки, силу которой оно увеличивает, вместе с сокращением расстояния приближая к цели, — преимущество, которое еще умножается в дротике, свободно бросаемом по воздуху.

Рука, завершающаяся кончиком кисти, имеет в своих пальцах, вооруженных ногтями, первоначально напоминавших когти хищников, самое естественное орудие, способное ударять, разрывать и ранить. В соответствии с ней, человек стремится к такому же заострению деревянных и роговых орудий. Берег моря дает для этой цели части скелетов морских животных, суша—кости населяющей ее фауны, и, главным образом, роговой камень или кремень. В то же время этим употребление огня отчасти помогало закаливать, укорачивать, выдалбливать и выглаживать деревянные и роговые части, а также размельчать крупные камни.

Обломок оленьих рогов с зубцом на конце, половина челюсти пещерного медведя могли быть непосредственно использованы для удлинения руки, согнутые пальцы которой не в силах были взрыхлить твердую почву. Из такого случайного приспособления могла возникнуть кирка, которая представляет в своей железной части кисть, а в деревянной руку и, по выражению Шлейхера, употребленному по аналогичному поводу и весьма подходящему здесь, оказывается «своего рода проявлением самого органа».

Примеры, выхваченные нами из необозримого числа их, в достаточной мере докажут, что это элементарное свойство орудия можно узнать и во всех последующих его метаморфозах.

Продукты самой развитой индустрии свидетельствуют о своем происхождении и о своем смысле. Паровая мельница и каменная ручная мельница дикаря являются одинаково приспособлениями для размола. Душою обеих остается жернов, и два подходящих друг к другу булыжника — один вогнутый, другой выпуклый — были первым приспособлением для замены размалывающих зерна коренных зубов. Во всех трансформациях водяных, ветряных и паровых мельниц та часть, которая делает их тем, что они есть, именно жернов — остается той же самой, хотя бы она, как в железной ручной мельнице, заменялась металлическими кружками.

В тесной связи с происхождением орудия, Лазарь Гейгер развивал тему своего доклада о «Первобытной истории человечества в свете языкознания». В нем он неопровержимо доказал, что корень названия для орудия находится во внутреннем сродстве с первоначальной органической деятельностью, так что слово и обозначаемая им вещь происходят из общего корня.

Гейгер придает большое значение одному различию, которое может вполне оправдать применение к орудию понятия эволюции, а именно различию между первичными и вторичными орудиями. «Орудие, сточки зрения своего развития, удивительно напоминает естественный орган; подобно ему, оно знает свои превращения, свои дифференциации. Мы совершенно не поняли бы орудия, если бы пытались найти причину его происхождения в его ближайшей цели. Клемм, например, уже указал на то, что бурав произошел из первобытного орудия добывания огня».

Мы могли бы прибавить к этому следующее: понимание того, что Гейгер назвал развитием орудия, могло бы уясниться от изучения одновременно совершающегося развития органа. Рука первобытного человека, без сомнения, весьма отличалась от руки культурного человека, так как лишь постепенно, под влиянием большей защиты ее и упражнения, связанного с употреблением орудий, она приобретала же большую мягкость и подвижность. Она освободилась от непрерывного, непосредственного соприкосновения с грубой и суровой материей и, с помощью орудия, увеличила свою гибкость, необходимую для изготовления усовершенствованной утвари. Так, в процессе взаимодействия, орудие поддерживало развитие естественного органа, а последний, в свою очередь, достигая более высокой степени ловкости, приводил к усовершенствованию и развитию орудия

Первый попавшийся камень или сук, в неизмененном виде, как его схватывает лапа обезьяны, остается камнем и суком, подобно всем другим камням и сучьям. Но в руке первобытного человека камень и сук являются обетованием орудия, первичной клеткой всего культурного аппарата отдаленного будущего. Уже выбор такого предмета для одной определенной цели приближает его к понятию орудия. Отламывание и отбивание острых углов и выпуклостей в твердых предметах, причиняющих боль руке, которая их охватывает и держит, должно считаться первым свободным изменением естественного об'екта.

Тем самым, собственно, были открыты широко двери для изготовления первого орудия; ибо камень и сук были эмбрионами орудия. Смотря по выбираемой форме и качествам, сук становится палкой, дубиной, копьем, рулем, луком, рукоятью; камень поддерживает движения ударяющей, режущей, сверлящей, точащей, полирующей кисти и заимствует от нее в своей дальнейшей метаморфозе, насаженный на деревянную или костяную рукоятку, свои первые твердые меры и пропорции. Орудие бывает тем сподручнее, чем более воплощаются в нем основные качества творческой руки, ее форма и способность движений.

В какой мере зубы и ногти первобытного человека, грозную естественную силу которых ни в коем случае не следует преуменьшать, входят в сферу примитивных орудий в форме клина и резца, на это мы уже указывали выше. Острия, лезвия и наконечники имеют свой прообраз в зубах, с помощью которых первобытный человек с трудом выполнял все, что впоследствии он был в состоянии выполнять много легче, обладая соответственными орудиями. Относительно преобразования, например, первого молота для весьма различных целей здесь позволительно ограничиться намеками. Мы не можем пускаться в историю орудия, наша задача — подчеркнуть значение их форм для прогресса самосознания.

Что касается каменного века, то трансформации молота могли быть очень незначительны, в соответствии с малой пластичностью материала. Одна сторона камня, будучи заостренной, давала топор, с которым обходились одной рукой, а другой, тупой конец его употреблялся, как молот; в более крупных размерах, это была поднимаемая двумя руками секира. Лишь обработка металлов дозволила большее разнообразие в формах молота. Заостренные, узко-плоские или широко-плоские, вытянутые, с прямым зубцом, изогнутые плоско или с зубцом — орудия становились остроконечным молотом, лопатой, остроконечной, узкой и широкой киркой, мотыкой и т.д., а топор с удлинением своего лезвия вытянулся в нож, в пилу или напилок. Если тупой молоток был простым отражением руки и кулака, то, как было указано, различные положения кисти и руки служили образцом для соответствующих преобразований головки молота. Мы должны предоставить читателю, на основании приобретенного с юности собственного наглядного опыта, сделать дальнейшие выводы относительно преобразования первичных орудий: как, например, из дерева и камня произошли метательные орудия, дротик и праща, баллисты и катапульты, лук и стрелы, самострел, ружья и пушки; как согнутый палец дергающей руки превратился в серп, серп в косу, коса в жатвенную машину, при чем понятие первоначальной деятельности, выраженное в основной форме, сохраняется сквозь целый ряд превращений.

Едва ли найдется более яркий пример подобного преобразования, чем возникшая из подражания горсти чаша, основная форма столь многих домашних и кухонных сосудов, называемых, в зависимости от их размера, то ложкой, то кубком, кружкой, ведром — вплоть до амфоры и вазы. Первой заменой горсти была, вероятно, половина скорлупы какого-либо плода; вообще, всего удобнее было обращаться за помощью к таким предметам, которые более всего напоминали естественные органы. Затем следовала свободная обработка материи, кубки резались из дерева, лепились из глины, выковывались или выливались из металла. Так-то из простой горсти, естественной чаши, происходит все богатство известного «Японского музея».

Необходимо обратить при этом внимание на постепенное уменьшение непосредственного участия самой руки. Ручное орудие всецело покоится в руке человека; потому оно и называется ручной пилой, ручным буравом, топором, молотом. Между тем при машине человеческая рука дает большей частью только начало, направление и остановку движения. Эти механизмы не нуждаются в непрерывном, непосредственном держании рукой. Серпом и косой работает только она, в жатвенной машине сила руки заменяется животными силами, под наблюдением и руководством человека. Но никогда, ни при одной машине человеческая рука не устраняется совершенно; и там, где часть механизма отделяется всецело, как стрела, ружейная пуля, ракета, передающая спасительную бичеву потерпевшим кораблекрушение, это исключение лишь временное и кажущееся.

Камень, схваченный для защиты и подкрепления и остающийся в руке, находится в непосредственном соединении с естественным органом. Кисть хватает его, а рука производит с ним нужное движение, по типу рычага. При бросании происходит комбинация многих движений, кисть хватает и выпускает, вся рука участвует в полном размахе, и даже все тело наклоняется и вытягивается. Не то с машиной. Но если она, в различных стадиях своего развития, все более удаляется от наблюдаемого при первом ее возникновении внешнего согласования с телесным органом, то это именно и составляет смысл развития; но в то же время это понятие предполагает, что через все изменения формы проходит нечто неизменное, начиная от камня той пращи, которой был убит ветхозаветный великан — и кончая всемирно-исторической мушкетной пулей люценской битвы.

Ниже мы увидим, как человек, в целях конструкции машин, должен был бессознательно возвращаться к самому себе, чтобы, по образцу цельных, живых членов своего организма, привести части мертвой машины в согласованное, целесообразное движение.

В этнографических музеях и на всемирных выставках, где простейшая утварь дикаря встречается с самыми сложными машинами современной культуры, наблюдатель наглядно держит в руках все нити развития орудий. Смотря по роду преимущественно употребляемого материала и по господствующему, общему строю жизни, различают известные культурно-генетические периоды, как всегда, для удовлетворения потребности в ясной классификации. Мы различаем каменный, бронзовый и железный века и предполагаем, что занятию человека бродячим скотоводством предшествовал период охотничьей жизни, а следовал за ним период земледелия с прочной оседлостью и переходом к культуре искусств и наук.

При этом следует совершенно отказаться от идеи правильной последовательности хотя бы приблизительно отграниченных периодов. Есть кочевники, которые никогда не проделывали перехода к оседлому быту, и охотничьи народы, которые, без перехода через кочевую жизнь, сделались земледельцами.

Точно также для жителей стран, где обилие металлов уравновешивает недостаток кремня, каменный век остался неизвестным.

Если до сих пор речь шла большей частью о форме, а о движении органов упоминалось лишь мимоходом, то теперь мы должны обратиться и к нему. При этом окажется, что законы движения органов, которые первобытный человек столь же мало сознает, как и их перенесение на подражающее им орудие, сообщают духовный отпечаток материи, ставшей в виде орудия, слугой человеческих целей. Так искусственное и машинное произведение хранит воспоминание о своем происхождении, об органах человеческого тела и о первых приспособлениях, подражающих им, и человек сохраняет внутреннюю связь с производимыми им по типу своих органов артефактами.

Разительное доказательство этого внутреннего общения, в которое вступают орудие и его творец, благодаря органической проекции, содержится в одной из первых фраз, которыми Адольф Бастиан начинает свою книгу о «Правовых отношениях у различных народов земли»: «Человек, рождающийся беспомощным, как ни одно животное, не получивший от природы в дар средств к поддержанию существования, с самого начала видит себя вынужденным обратиться к искусству, к изобретательной деятельности своего ума, чтобы выйти победителем из борьбы с окружающим миром. Он изготовляет себе оружие для охоты и рыбной ловли и будет смотреть на этот, им самим изготовленный продукт, как на принадлежащий к его «я», т.е. назовет его своим собственным». Если А. Бастиан, прибавляет к этому, что «из владения оружием, как таковым, невольно проистекает право на охоту, рыбную ловлю, как и на животных, которые делают ее возможной», — то здесь оружие, владение им, и притом владение, оправдываемое лишь тем, что оно приводится в движение в согласии с рукою человека, дает некоторым образом права собственности на весь одушевленный мир. Едва ли можно более остроумно представить себе срощенность орудия с человеческим «я».

Что относится к оружию, само собою разумеется, относится и ко всем орудиям.

Непосредственно рукою приводятся в движение все без исключения ручные орудия. Участие руки отличает ручной бурав от механического. Движение ручного орудия является продолжением движения кисти и руки, переведенного на техническое удлинение их, которое имеет форму придатка к органу тела. Рука принимает участие в движении естественного орудия и следует за ним тем легче и свободнее, чем удобнее достигнутое приспособление.

Органические правила, которым следует телесный аппарат движения, называются, в применении их к орудию и машине, «механическими законами». Это выражение требует известной осторожности; вырастающий и расчленяющийся изнутри организм есть создание полноты своих собственных сил; механизм, составленный извне, есть «дело» человеческой руки. Организм, как и весь мир, есть природа, вечно становящееся; механизм — готовое и сделанное; там — развитие и жизнь, здесь — конструкция и безжизненность. С этим могут не согласиться лишь те, которые не хотят видеть различий между штопором, который у них в кармане, и суставом руки, как интегрирующим членом органической активности.

Раз рука взялась за предмет в целях выполнения поднимающего, режущего, ударного, вращающего движения, то этот предмет, смотря по своей форме и сопротивляемости и по особенностям движения кисти и руки, будет проделывать вместе то, что делает рука, во власти которой он находится. Когда говорят, что рука «взялась» (sich befasst) за предмет, то это означает гораздо большее, чем простое: «схватывает» или «держит» его. Возвратное «ся» (сь) указывает на согласованность между органом и предметом, избранным в качестве орудия. И павиану случается схватить камень и бросить его, куда попало, но это хватанье и бросанье есть всегда одинаково повторяющееся хватанье и бросанье, бросанье прочь от себя. Правда, с каждым броском он делает шаг вперед к человеку, но за ним всегда следует возвращение к прежнему уровню. Если же человек берется за камень, и пробуя, примеряясь к нему не раз, приспособляет его к сподручному употреблению, то он и вооружается им. Поднимая его с земли, он сохраняет его для соответствующего применения. Такой камень человек носит поэтому с собой и действует им, как оружием и орудием. Бросание камня павианом остается тем же самым процессом теперь, как и много тысяч лет тому назад, бросание камня рукою первобытного человека было обетованием орудия и мира машин.

Когда поэтому поднимающая рука вооружилась шестом, последний тоже участвует в под'еме и становится рычагом; острый и тонкий камень в руке режет и поворачивается вместе с нею и становится ножом, пилою и буравом; режущее и сверлящее вращение сустава руки продолжается режущим или спиральным движением во взятом предмете и преобразует его в нож, сверло или винт. Язык называет концы рычага плечами, памятуя о его происхождении. Как разламывание зубами предшествовало всякой мельнице, так и под'ем рукой – всяким рычагам. Работа с орудиями имеет свои начала в органическом движении и первоначальное название органического движения является корнем названия для соответствующих механизмов.

Коренная связь естественных органов с механическими подражательными формами характерно выражается в терминах так называемых основных законов механики. Содержанием механики является, как известно учение о равновесии или движении тел. Непосредственное перенесение ее кинематической стороны, как учения о механизмах движения, на движения органического тела, разумеется, неправильно, но в качестве необходимого вспомогательного приема, оно прилагается для об'яснения органических движений. Физиологические факты всегда оставляют некоторый плюс, который не растворяется в чисто механических законах. Это именно и составляет различие между органическим и механическим мировоззрением, между рукою как орудием, и ручным орудием.

То первичное, что мы признаем за образец ручного орудия, служит предметом физиологического исследования. От первого появления человека протекли огромные периоды времени прежде, чем первое орудие вышло из его рук; но должны были пройти дальнейшие века в постоянном усовершенствовании орудий, прежде чем знание человеческого тела так далеко шагнуло вперед, что физиология, идя путем обратных заключений от свойств, цели и эффекта орудия могла обратить внимание на совпадение их со строением собственного тела человека.

Из механики поэтому, в целях физиологических определений, целый ряд имен орудий вместе с родственными наименованиями, вернулись обратно к источнику своего происхождения. Отсюда в механике телесных движений при описании суставов скелета играют такую роль выражения как рычаг, шарнир, спираль, оси, связки и пр.

Наряду с физиологическим об'яснением движений суставов, существует и много других совпадений, как, например, закон параллелограмма сил в связи с сокращением мускулов, формулировка которого для механики была бы невозможна, если бы он не нашел прежде своего ограниченного осуществления. Орудие получило свою форму до формулировки закона , который был опознан лишь позднее, как бессознательный придаток формы. Проекция, по своей природе, является процессом непрерывного, по большей части бессознательного самообнаружения, отдельные акты которого не подлежат одновременно протекающему процессу осознания.

Какие превращения и опыты проделал первичный органический представитель режущих орудий, передний зуб, начиная от сходства с ним формы каменного осколка до резца скульптора и до стержня винта, прежде чем это применение наклонной плоскости расширило наше понимание закона разложения сил!
ГЛАВА II.

Члены тела и единицы мер.

Наше исследование стоит еще у порога могучего расцвета нашей культуры, и понятие меры здесь еще почти не выходит из сферы орудий, ограничиваясь пока только тем, что в обычной жизни принято понимать под названием мер и весов.

Стопа, палец, его суставы, специально большой палец, кисть и рука, пядь, расстояние между идущими ногами и между распростертыми концами рук, ширина пальца и волоса – как меры длины; пригоршня, полон-рот, кулак, голова, толщина руки, ноги, пальца и бедер – как меры вместимости и об'ема; мгновение (мигание) как мера времени: все это было и остается повсюду у молодых и стариков, у дикаря и культурного человека неизменно употребляющимися, естественными мерами. «Бессознательно», замечает Г.Карстен, «человек делает свое тело масштабом для природы и с юности привыкает пользоваться этим масштабом…Теперь эта, ставшая для нас второй природой оценка величин совершенно уничтожается; мы должны переучиваться сызнова. Признаюсь, что, хотя я и много занимался мерами, однако, при расчетах по метрической системе, я всегда испытываю такое же чувство, как при пользовании чужим, недостаточно изученным языком, когда мы думаем на родном языке, потом переводим наши мысли на другой. Нам ничего другого не остается, как переводить наши старые представления мер на метрический язык; нынешняя молодежь должна научиться мыслить метрически» (Mass und gewicht, стр.25)

Из различных мер длины у большинства народов выделились фут (стопа) и локоть, в качестве твердых единиц, масштабов в дальнейшем перенесении на поверхности и об'емы, они регулируют меры вместимости, об'ема и веса.Выражение для известного количества однородных единиц, т.е. число, отсчитывалось на пяти пальцах, как и теперь еще мы делаем это, помогая при счете. Греческое слово для этого отсчитывания по пятеркам было pempazein, «пятерить». Десять пальцев дали десятичную систему, а десять пальцев с придачей обеих рук—двенадцатиричную. Относительно происхождения этих систем счисления Конрад Герман замечает, что вовсе не по непосредственной необходимости, вытекающей из природы числа, именно десять должно было образовать заключительную единицу или основное число всей системы, и что десятичное счисление прежде всего является лишь субъективным законом ориентирования самого человека.

С этой точки зрения, соблазнительно думать, что способ счисления является изобретением, зависящим от произвола суб'екта, что он вполне мог бы оказаться и совершенно иным; такое заблуждение долго господствовало и в вопросе о происхождении языка.

Однако автор вслед за этим прибавляет: «Непосредственный повод для этой ориентации дан числом пальцев наших рук, и опыт всех народов показывает, что пальцы являются естественным средством или органом счисления; имена числительные прежде всего складывались в связи с ними». При таком понимании, вопрос переносится на твердую почву. Здесь основанием является, выражаясь точнее, не просто суб'ективный закон ориентации человека, а обладающий всеобщей значимостью непреложный организационный факт. К. Герман продолжает: «Мы вправе считать, что для этого организационного закона имелось не только внутреннее, суб'ективное, но и внешнее, об'ективное основание, и что числу десять, как таковому, можно приписать выдающееся и решающее значение для внутреннего расчленения всей окружающей нас действительности».

Только в руке, из которой произошли орудия и утварь наряду с мерами их, могло заключаться и элементарное правило для способа счисления. Вместе с орудием, рука проецировала заключавшиеся в ней по природе размеры и их числовые величины. Рука — орган, схватывающий вещи и работающий над ними, есть в то же время орган, существенно помогающий рождению представлений и умственному схватыванию — пониманию; из неиссякаемого богатства своей организации она творит весь мир культуры. Слова, что большой палец сделал всемирную историю, вовсе не парадокс; ибо только большой палец констатирует руку, исполнительницу велений ума.

Конечно, рука является тем, что она есть, не сама по себе, но как член, как орган живого целого, воспроизводящего себя во-вне, в котором малое сохраняет связь с большим, а большое проявляет себя в малом. Составленная извне, по кускам машина имеет части, а не члены.

Что касается, в частности, мер, то прежде всего наше внимание привлекает стопа (фут), как масштаб в преимущественном смысле слова.Значение стопы, как масштаба, неистребимо. Пока есть люди, которые ходят на двух ногах, не умрет масштаб, основанный на длине стопы. Он имеет за себя приводу и историю. Что фут легко узнается во всяком обличий мер, показывает знаменитый французский писатель-экономист Дюмэзель-Стариньи. В своем «Политическом катехизисе», так же как в своей истории народного хозяйства у древних, он доказал, «что естественная система мер и весов вовсе не французское, а древне греческое изобретение. Греческая амфора (= 26 литрам), как мера вместимости, равнялась кубу, стороной которого был греческий фут (= 0,296 метра). Талант, единица веса и в то же время денег (в серебре), имел как раз вес 26 литров или одной амфоры дождевой воды. Таким образом тогдашняя система имела перед современной еще то преимущество, что весовые и монетные единицы покоились на той же самой основе и имели то же самое наименование». Поэтому название «естественной» системы мер и весов прежде всего следовало бы дать норме, вытекающей из телесного органа, и в гораздо меньшей степени физической и астрономической единице, заимствованной от четверти земного меридиана. Члены человеческого тела служат постоянно, как мы видели, не только для определения целого ряда мер, часто меняющихся по времени и по локальным потребностям, но и для твердой единицы мер, установленной интернациональным соглашением. Орудие — например, молот — есть компактное воспроизведение естественного органа. Мера, напротив, в своей непосредственной данности, есть лишь одно из измерений тела и его членов. Рука или стопа в натуре, наложенная на предмет, сделалась единицей, измеряющей ширину или длину. Этот прием, повторяясь в определенном чередовании на какой-нибудь трости, палке или пруте, привел к возникновению первого масштаба (Stab — палка), первой межевой сажени (Rute — прут), которая затем, из соображений прочности и целесообразности, скоро приняла более удобную форму «масштаба». Если масштабы являются только воплощенными измерениями органа, то орудия являются заменой самого органа.

С помощью последних рука изготовляла дальнейшие орудия, которые в техническом подражании органическому образцу, оставляя первоначальное, массивно-приблизительное тождество формы, часто почти уже не позволяют распознать формального сходства. Но от этого они не перестают быть органическими проекциями. Напротив, ценность проекции в том, что она преимущественно выражает основные связи и отношения организма, которые представляются тем чище и интеллектуально-прозрачнее, чем менее внимание отвлекается слишком большой верностью пластической формы. Фут, как масштаб, весьма удаленный от формы человеческой стопы, есть конкретная абстракция одного из ее измерений. Мера, в качестве масштаба сделавшаяся орудием, помогает создавать другие орудия, строить машины и дома.

Одно орудие порождает другое. Немногочисленные формы примитивных ручных орудий, с одной стороны, и необозримое многообразие одухотворенных наукой культурных инструментов, с другой — свидетельствуют о прогрессе, к которому можно вполне применить органическую теорию эволюции с ее дериватами. Например, пропасть между измерением ногою и инструментами Фёрстер изображает весьма наглядно следующим примером, относящимся к астрономическому вычислению пространства и времени: «В одной комедии Аристофана кого-то приглашают на обед ко времени десятифутовой тени. Если это относится к длине тени от столба, который соответствует человеческому росту, то это означало бы для широты Афин, вычисляя грубо и не делая различий между временами года, около 1½ часов до захода солнца. Как теперь мы вынимаем часы из кармана, так, может быть, тогда случалось видеть человека, приглашенного на обед, который нетерпеливо меряет шагами свою тень». В дальнейшем автор приводит из истории изобретений примеры приборов для измерения времени, устраняющие этот резкий контраст, и описывает стоявшие на общественных местах колонны для теней, солнечные, песочные, водяные часы, действующие с помощью гирь, маятника, шпенделя, и, наконец, хронометры. Он показывает, как, начиная с отмеривания тени длиною стопы, путем прибавлений и комбинаций механизмов, которые мы уже раз'яснили, как проекцию органических сил, рычага, спирали, маятника и т. д., были достигнуты такие завоевания в искусстве и науке измерения, что стали измерять не только астрономическое пространство и время, но даже ощущение и процесс образования представлений. Поистине, граничащая с чудесным метаморфоза первичной человеческой меры!С помощью меры и числа человек исследует вещи и овладевает ими. Примитивное орудие, клещи, служат для схватывания и держания, — это умеет делать порою и звериный коготь, — но с измерительной и числовой скалой в руке, со взором, фиксированным на часах для овладения календарным пространством и временем, человек выполняет свое высшее назначение, которое, согласно санскритскому корню, состоит в том, чтобы быть измеряющим, измерителем и мыслителем.

Так стопа, символ самостоятельности, орган, дающий возможность свободно стоять и ходить, сделалась орудием измерения, масштаба, а пальцы руки регулировали способ счисления, который не являлся особым орудием, а в качестве десятичной, метрической скалы нашел свое выражение в орудиях для самых различных целей и в цифровых знаках письма.


  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница