С. Калабалин комсомольцы1



Скачать 225.9 Kb.
Дата04.05.2016
Размер225.9 Kb.

С. Калабалин




КОМСОМОЛЬЦЫ1

Тысяча девятьсот двадцать первый год. По Украине ещё бродят разрозненные бандитские шайки.

Мы, воспитанники детской трудовой колонии имени М. Горького, стоим на опушке леса, у обочины дороги.

Солнце уже зацепилось за водонапорную башню. Пора бы Антону Семёновичу быть дома, а его всё нет. Никогда он так долго не задерживался в городе. Сегодня мы его ждём особенно нетерпеливо: он должен привезти разрешение на создание в колонии комсомольской ячейки.

— Пойдем ему навстречу, — предложил Павлик Архангельский.

И мы зашагали по теплому булыжнику мостовой. Шли молча. В курчавых юных головах роились догадки о причине несвоевременного возвращения из города завкола. Мы подошли к изгибу дороги, излюбленному месту бандитских засад.

И вдруг остановились. До нас донеслось цоканье подков о мостовую и знакомый металлический скрип нашего фургона.

— А ну, бегом, хлопцы! — сказал я друзьям. Выбрасывая ноги вперед, мы ринулись навстречу Антону Семёновичу. Наши головы замелькали в кустах придорожной шелюги2. Тут движением руки я остановил ребят и заставил «приземлиться». А сам приподнял голову над кустом. Вижу, Антон Семенович и Антон Браткевич стоят со связанными руками, а перед ними двое бандитов с обрезами. Третий выворачивает карманы у Антона Семёновича, а ещё двое выгружают подводу.

Нас было шестеро смелых горьковцев. Неужели струсим? Никогда! Только напасть неожиданно, не дав опомниться грабителям. Мы подползли к самому краю обрыва и кинулись на бандитов с криками «стой!»

Не успели опомниться головорезы, как на каждом из них сидел ловкий колонист, поражая свою жертву громом ударов. Самый маленький и юркий из нас, Шелухин, освобождал от верёвок Антона Семёновича и Браткевича3, которые не замедлили прийти нам на помощь. Не прошло и пяти минут, как бандиты были смяты и, связанные вожжами, поводками и ремешками, стояли с опущенными головами.

— А, и вы, соседушка, тут! — обратился Антон Семёнович к одному из пленников, узнав в нём местного кулака.

— Отпустите, ради бога, Антон Семёнович, мы обознались,— взвыл гривастый потомственный бандит.

— Ну как, Антон Семёнович? — обратился я.

— Чего нукаешь, завтра на базаре будешь хвалиться. Подумаешь, умно: прямо с неба на дула обрезов прыгать!

— Да я не об этом, Антон Семёнович, я о комсомоле. Разрешили?

— Будет у нас комсомол? — спрашивал и Костя Кветковский4.

Антон Семёнович нахмурился. Все насторожились.

Антон Браткевич, успевший с ребятами погрузить в фургон копченых кур, хлеб и что-то похожее на штаны, безнадежно махнул рукой:

— Чего вы пристали к Антону Семёновичу? Сами попробуйте. Хиба ж можно договориться с оцею каменюкою.

— Значит, нам не доверяют, — заключил Шелухин.

— То не губнаробраз, а глупнаробраз, — съязвил Павло.

— Собрание считаю закрытым, — заявил Антон Семёнович. — Рушайте домой.

Браткевич уселся на тачанку и усиленно зачмокал на Малыша: бандиты плелись впереди подводы, а мы, окружив Антона Семёновича, заключали процессию.

Антон Семенович говорил:

— Три часа доказывал возможность и необходимость организации комсомола в колонии. В губкоме комсомола почти не возражают, а наробраз протестует.

— Протестуют? — спросил Алёша Зотов. — Та за кого же они нас принимають? Чы не контрреволюция там какая собралась?

— А за кого же тебя прикажешь принимать? — заметил Шелухин. — Ты же сам убеждал всех, что ты злостный махновец.

— Та какой же я махновец? — с обидой в голосе отмахивался Зотик. — Я же только двор подметал у махновцев, сапоги им чистил, а они мне за это давали сало и по морде.

Дружный взрыв хохота сопровождал его слова.

— Вот что, хлопцы, — продолжал Антон Семёнович.— Есть у меня такое предложение...

Глаза у ребят заблестели надеждой.

— Постучимся-ка мы с вами в другие двери. Выделите одного-двух хлопцев, и пусть они пойдут в район и попытаются там всё это оформить.

Все разом загалдели.

— А послать надо Семёна, — продолжал Антон Семёнович.— Ему это дело знакомо. Он и комсомольцем уже был где-то в армии. С селянскими ребятами он договорится быстро.

— Правильно! Семёна, Семёна!..

— А чтобы ему не было скучно, и я пойду с ним, — выдвинул свою кандидатуру Павлик Архангельский.

На другой день я и Павлуша с узелком провизии и со списком будущих двенадцати комсомольцев отправились за тридцать верст в Перещепинский район. А через десять дней, в присутствии представителя райкома комсомола, на торжественном собрании колонии была организована наша комсомольская ячейка.

Антон Семёнович поздравлял нас и говорил:

— Только не задаваться. Вы теперь мои настоящие и первые помощники. Вы — хозяева колонии. Я теперь не один.

И потекли длинные хорошие вечера. Сидя на лавках, на полу, мы слушали и запоминали первые уроки политической грамоты беспартийного большевика, организатора горьковских комсомольцев — незабвенного Антона Семёновича Макаренко.

Прошли годы. И мы, люди, воспитанные Антоном Семёновичем под грохот орудийных залпов гражданской войны, заняли своё место среди строителей чудесного здания социализма. Многие из нас находятся в рядах Красной Армии, многие были участниками славных боев у озера Хасан, многие работают на стройке Куйбышевского гидроузла, и везде мы продолжаем борьбу за то, чтобы по-большевистски воспитанный человек жил в мире прекрасном и достойном его, в мире, за который борется наша партия...

ДИСЦИПЛИНА5

Весна 1922 года. Колония имени Максима Горького. Как сейчас помню разговор с Макаренко.

— Антон Семёнович, отпустите меня домой.

— Что ж, можно. О матери подумал? Хорошо! Это очень хорошо!

— Да нет. Откуда вы взяли, что я о матери думаю? Я об отце больше... И так, вообще, хочется побывать дома.

— Семён! — И Антон Семёнович как-то так на меня посмотрел, что во мне сразу всё затрепетало. — Не стыдись, Семён, любви к матери. Любить мать может только настоящий человек. А отпуск надо оформить. Ты — командир, без совета командиров я отпустить не могу. Но поддержу.

— Спасибо!

На совете командиров Шершнев, разглаживая о голое колено моё заявление, устно излагал его содержание:

— Так вот, командиры, Семён просится в отпуск до субботы в своё, значит, село, в Сторожевое. С отцом, с матерью повидаться. Кто будет говорить первым?

— Да что тут говорить? — отозвался Гриша Супрун.— Семён первый командир, колонист, да и на рабфак же идёт... Моё такое мнение, что надо дать отпуск.

Проголосовали, и я получил бумажку:

«Удостоверение.

Дано настоящее колонисту Семёну Калабалину, колонии имени М. Горького, в том, что на основании решения Совета командиров ему предоставлен отпуск в Чутовский район, село Сторожевое, с понедельника 22 мая 1922 г. по субботу 27 мая 1922 года до 12 час. дня. Заведующий колонией А. Макаренко. С. С. К. Н. Шершнев».

Версты две меня провожали ребята, а потом, пожелав мне вес лого отпуска, помчались назад.

К вечеру я был в родном селе. Как-то по-особому меня приветствовали дворняги, я вдыхал знакомые вечерние запахи села, слушал скрип телег, дребезжанье плугов и возгласы возвращающихся с поля пахарей.

А вот и мост. Церковь. О, меня кто-то узнал! Я услыхал чей-то голос:

— Калабалинский, самый младший, про которого говорили, что убит.

А вот и наша хата. Мать!.. Она смотрит на меня. Узнала!

— Мама!

Я обнимаю е , губами собираю на её щеках слезы материнской радости.



...Мать!

Она одна, и она неповторима.

Дни словно взбесились. Утром, только утром, был вторник, а вечером уже среда. Я ни на одну минуту не забывал, что я только в отпуску, что я принадлежу колонии, коллективу, что мой дом там. Но и в семье было тепло и весело.

Дома готовились к свадьбе. Женился старший брат. Приходили соседки, о чем-то с матерью перешептывались, что-то приносили под передниками. Только одному брату, виновнику всех этих предсвадебных хлопот, можно было ничего не делать.

Нежась ночью на телеге с сеном, я вдруг вспомнил, что завтра, в субботу, мне надо быть в колонии. Да, завтра, и не позднее 12 часов. Иначе — позор! Опоздал из отпуска» А как же свадьба? Молодежь, танцы... Лучше меня ведь черта с два кто станцует! Я вскочил с телеги и побежал в хату. Отец уже спал, а мать возилась с тестом.

— Мама! Я завтра рано утром должен уже идти.

— Куда? Что ты, бог с тобой!

— В колонию. У меня отпуск, мама, надо идти. Поднялся с постели отец, встали и брат с товарищами. Все зашумели:

— Ничего тебе, Семён, не будет. Свадьба, брат женится. Это ж тебе не симуляция какая.

— Думала, хоть в такой день всех вас увижу! У людей все вместе, все на глазах, а я растеряла своих, всех растеряла! — жаловалась мать, склоняясь над горшками.

— Так, говоришь, нельзя? — спросил отец. — Ну, что ж... Раз нельзя, так нельзя. Иди, спи перед дорогой. Путь-то не близкий.

В пять часов утра я уже был на ногах. Мать, не переставая плакать и упрашивать, завязывала в узелок свадебные яства. Отец подал «папушу» душистого табаку6:

— Возьми. От меня передай Антону Семёновичу. Видно, человек он большого ума и сердца. Берегите его... А табак, скажи, доморощенный.

— А может, всё-таки останешься, Сенька? — просил брат.

— Нет, Андрей, не могу. Порядок такой. Сам голосовал. Антона обижу, всех обижу. До свиданья!

Хоть и засосало под ложечкой, выть хотелось, но меня влекла другая, ни с чем не сравнимая сила — коллектив. Долг перед коллективом.

В одиннадцать часов дня я влетел на квадрат двора колонии, окруженного каре сосновых полчищ.

— Семён! Семён! — закричали колонисты, подбегая ко мне со всех углов колонии.

Я кому-то бросил в руки узел, а сам побежал в кабинет:

— Здравствуйте, Антон Семёнович!

— О, Семён! Здоров!

Антон Семёнович поднялся. Обнялись, как будто годы не виделись.

— Садись, рассказывай.

— Да чего же там рассказывать?

— Всё рассказывай! Как живут дома? Как идут дела в селе? Чем народ занимается?

— Ну, как живут? Хорошо живут. Отцу моему дали хату, земли пять десятин... Всем земли дали! Помещичью землю, лошадь и корову дали...

— Угу... хорошо. А табак хороший!

— Хорошо, говорю, живут. Хлеба на поле, как море. Довольные люди. В комсомоле почти вся молодежь. Читальню организовали. Спектакли ставят.

— Очень хорошо! А как твои старики?

— Помолодели. Вчера так пристали — не пускают, да и всё!

— Что же? Хлебопашеством предлагали заняться?

— Да нет. Об этом речи не было. На свадьбу оставляли.

— На свадьбу? Тебя женить, вздумали, или как?

— Ну вот ещё! Брат женится. Завтра свадьба.

— Брат женится? Ну, и дурак, что не остался!

— Антон Семёнович, да как же я мог остаться?

— А-а, Семён! Здорово! — просунулось весёлое лицо Коли Шершнева. — Давай удостоверение, а то опоздание запишу!

И я отдал Коле аккуратно сложенный документ.

— Коля! Собери совет командиров! — сказал Антон Семёнович.

— Есть собрать совет командиров!

Через три минуты дверь закрылась за последним командиром.

— Товарищи командиры, вы простите, что я оторвал вас от дел. Но это тоже важно. Я прошу продлить Семёну отпуск до понедельника. Брат у него женится. Завтра свадьба!

— Дело это важное, — вставила Маруся Терещенко.

— Антон Семёнович! Командиры! — взмолился я.— Зачем же такое? И без меня обойдутся. Я против...

— Брось, Семён! Ведь хочется? — загудели командиры.

— Постойте шуметь! — Антон Семёнович застучал карандашом по столу. — Не ради тебя, Семён, это делаем, ради матери. Это, может, самое большое для неё счастье... У меня — мать, и у них у всех. — Антон Семёнович обвел вокруг себя рукой.

— Предложить Семёну в обязательном порядке возвратиться в отпуск! — заключил Шершнев.

— Правильно! — подтвердили все командиры.

— Есть! — ответил я. — Но прошу выделить ещё одного командира в гости к моим родным.

Мне и Супруну написали отпускные удостоверения, и толпа колонистов шумно проводила нас в путь. Колония осталась позади. Глухой лошадиный топот. Оглядываемся.

— Гляди, Гриша! Ведь это наш экипаж. И Мери!

— Кажется... А на козлах никого нет.

Мери убавила размашистый бег и остановилась. Вдруг из экипажа выпрыгнул Антон Семёнович.

— Далеко, Антон Семёнович? Почему без Браткевича? — спросил я.

— Садитесь! Ты, Семён, на козлы. Решил и я погулять на свадьбе.

— Как! Вы к нам? Ко мне, в Сторожевое?!

— А что же тут такого? Сами бродите везде, а я сижу в лесу, как монах. Садитесь. Чего глаза вытаращили?

— Да я никак ничего не пойму как-то, — сказал я.

— Что? Жалко чарку горилки и одного пирога со сметаной?! А?

— Антон Семёнович!

Я крепко сжал его руки, толкнул Супруна на сиденье экипажа, а сам привычно взметнулся на козлы.

Мери бойко взяла с места.

А что творилось со мной!.. Воздух звенел серебром и, казалось, вливался в сердце, наполняя его необыкновенным человеческим счастьем.

...Почти двадцать лет прошло с тех пор, а я и теперь как будто сижу па козлах и мчусь вперед, полой сил и весенних стремлений.

— Служи нашему народу, Семён! — говорил Антон Семёнович.

И я стараюсь служить. Нет ничего на свете благороднее труда и нет почетнее долга, чем труд. И мой тяжелый, но радостный труд педагога связан для меня навсегда с памятью горячо любимого Антона, нашего Макаренко.



КАК НАС ВОСПИТЫВАЛ А.С.МАКАРЕНКО7

С Антоном Семёновичем Макаренко я встретился в декабре 1920 года в несколько необычной обстановке — в тюрьме, где я отбывал наказание за ошибки моего горького детства. С того времени прошло 34 года, но я хорошо помню все детали этой встречи.

А дело было так. Однажды вызвали меня к начальнику тюрьмы. Войдя в кабинет, я увидел, кроме начальника, незнакомого. Он сидел в кресле у стола, закинув ногу на ногу, в потертой шинельке, на плечах башлык. У него крупная голова, высокий открытый лоб. Больше всего мое внимание привлек большой нос и на нём пенсне, а за ними блеск живых, насмешливо добрых, каких-то зовущих, умных глаз. Это был Антон Семёнович.

Он обратился ко мне:

— Это ты и будешь Семён Калабалин? Я утвердительно кивнул головой.

— А ты согласился бы поехать со мной?

Я вопросительно посмотрел на него, а потом на начальника тюрьмы, так как мое «согласие» зависело от последнего. Антон Семёнович продолжал:

— Понимаю, с товарищем начальником я договорюсь сам. Теперь, извини меня, пожалуйста, но так нужно, чтобы ты, Семён, вышел на минуточку из кабинета... Можно, товарищ начальник?

— Да, да, можно. Выйди, — отозвался начальник. Я вышел.

Правда, стоя за дверью в коридоре, в компании с надзирателем, я иронически размышлял: «выйди, пожалуйста», «извини, Семён», — какая-то чертовщина, для меня непонятная. Слова всё такие, которых я почти и не знал. Странный какой-то этот человек.

Затем меня опять позвали в кабинет. Антон Семёнович уже стоял.

— Ну, Семён, у тебя есть вещи?

— Ничего у меня нет.

— Вот и добре, — сказал Антон Семёнович и обратился к начальнику: — Так мы можем прямо от вас и идти?

— Да, идите, — подтвердил начальник. — Ну, смотри мне, Калабалин, а то....,

— Не надо, всё будет в порядке, — перебил начальника Макаренко. — Прощайте!.. Идем, Семён, идем.

Двери тюрьмы широко открылись. Я в сопровождении Антона Семёновича вышел на самую радостную часть дороги своей жизни.

Только через десяток лет, когда я уже был сотрудником Антона Семёновича, он мне рассказал:

— А выставил я тебя из кабинета начальника тюрьмы затем, чтобы ты не видел, как я давал на тебя расписку: эта процедура могла оскорбить твое человеческое достоинство.

Макаренко сумел заметить во мне достоинства человеческие, которых я тогда и не подозревал в себе.

Это было его первое теплое человеческое прикосновение ко мне.

По дороге от тюрьмы до губнаробраза я всё норовил идти впереди Антона Семёновича. Это для того, чтобы он видел меня, знал, что я не собираюсь бежать от него. А он — всё рядом со мной, развлекает меня разговором о колонии, о том, как тяжело организовывать её, и ещё о чём-то, только не о тюрьме, не обо мне и моем прошлом.

Придя во двор губнаробраза и предоставив мне колонийского коня по кличке Малыш, Антон Семёнович поразил меня своим поручением.

— Ты грамотный, Семён?

— Да, грамотный.

— Вот хорошо.

Тут он вынул из кармана бумажку и, вручая мне, сказал:

— Получи, пожалуйста, продукты — хлеб, жиры, сахар. Самому мне нет времени, сегодня мне придется побегать по канцеляриям. И, сознаюсь, не люблю я иметь дело с кладовщиками, весовщиками: как правило, они меня безбожно обвешивают и обсчитывают. А у тебя это получится хорошо.

И, не дав мне опомниться, хотя бы для приличия возразить, — быстро ушел. Ну и дела! Интересно, чем всё это кончится? Я почесал себе затылок, очевидно, как раз то место, где рождаются ответы на самые трудные вопросы в жизни, и продолжал размышлять: как же так? Прямо из тюрьмы и такое доверие — получить хлеб, сахар. А может, это испытание какое? Подвох? Я долго стоял с глазу на глаз со своими думами и пришел к выводу, что Антон Семёнович просто ненормальный человек. Иначе как же доверить такое добро и кому!

Когда я зашел в склад, меня елейно-добренько спросили:

— Вы будете получать продукты? А кто вы такой?

— Потом узнаете, — и предъявил документы.

Всё, что полагалось, я получил, уложил в шарабан — сооружение, покоившееся на рессорах от товарного вагона. Через некоторое время пришел Антон Семёнович и, удостоверившись, что я поручение его исполнил, предложил запрячь коня и ехать.

При помощи вожжей, кнута, криков и причмокивания подобие лошади, с 36-летним опытом лени, тронулось с места. Отъехав не более двухсот метров от губнаробраза, Антон Семёнович предложил остановиться и обратился ко мне с такими словами:

— Я и забыл. Там вышло какое-то недоразумение с получением продуктов. Нам передали лишних две буханки хлеба. Отнеси, пожалуйста, а то эти кладовщики подымут вой на всю Россию. Я подожду тебя.

Мои уши и лицо зажглись огнем стыда. Отчего бы это? Раньше этого со мной не бывало. Соскочив с шарабана, вытащил из-под сена две буханки хлеба и направился на склад. А в голове мысли: что же он за человек? Сам же сказал, что его обвешивали, а я думал, как лучше сделать, чтобы отомстить кладовщикам хоть парой буханок хлеба, но он говорит «отнеси, пожалуйста».

— От спасибочки, молодой товарищ, — такими словами встретили меня кладовщики. — Мы так и знали, что это недоразумение и всё выяснится. До свидания. Будем знакомы.

Я обжег их ненавидящим взглядом и быстро вышел.

— Ты будешь грызть семечки с орешками? — предложил Антон Семёнович, когда я уселся в шарабан.— Я очень люблю.

Истории с хлебом как и не бывало. А мог бы Антон Семёнович рассудить и так: я тебе доверил, я рискнул своим благополучием, забрал тебя из тюрьмы, а ты соблазнился хлебом, опозорил меня. Эх ты...

Нет, он так не сделал. Не оттолкнул он меня такой бестактностью, боясь, видимо, обидеть меня, боясь помешать самому мне переоценить поступок, который казался мне актом справедливого возмездия. Если бы он стал меня упрекать, вряд ли мы доехали бы с ним вместе в колонию.

Так Антон Семёнович поступал и в других случаях: необыкновенно осторожно, тактично и непосредственно, то с неподражаемым юмором, развенчивающим «героя», то выражая суровый протест и беспощадное осуждение, то гневно взрываясь и вызывая к жизни если пока и не сознание у подростка, то на первый раз хотя бы страх. И в каждом случае он действовал по-разному, по-новому, не повторяясь. Убедительно, совершенно искренне и не колеблясь.

Теперь мне припоминается, что в бригаду по борьбе с самогоном привлекались как раз такие ребята, которые любили выпить и не раз в этом уличались. В особый ночной отряд по борьбе с грабителями на дорогах привлекались воспитанники, которые в колонию были определены за участие в грабежах. Такие поручения изумляли нас. И только спустя много лет мы поняли, что это было большое доверие к нам умного и чуткого человека, что этим доверием Антон Семёнович пробуждал у нас к действию спавшие до того лучшие человеческие качества. Забывая свои преступления, мы, даже как бы внешне не исправляясь, становились в позицию не просто критического отношения к преступлениям, совершаемым другими, — мы и протестовали и активно боролись с ними, а во главе этой борьбы был наш старший друг и учитель. Он вместе с нами заседал по ночам, подчас рисковал своей жизнью. Нам было бы стыдно предстать перед столом Антона Семёновича, нашего боевого друга и учителя, в роли нарушителя даже за самый малый проступок после того, как мы с ним, быть может рядом, лежали в кювете дороги, подстерегая бандитов. Какой простой и мудрый стиль воспитания! Какая тонкая, ажурная педагогическая роспись! И в то же время какая прочная, стойкая, действующая без промаха, наверняка!

Бесконечно многообразны методы воспитательного воздействия Антона Семёновича Макаренко. Но главное заключается в том, что он воспитывал всех и каждого из нас в коллективе, для коллектива, в труде и самим собою — личным примером, словом и делом. Зная очень близко Антона Семёновича с 1920 по 1939 год, я не помню за ним ни единого промаха ни в общественной, ни в его личной жизни. Ясно, что он был для нас постоянно действующим, самым живым и убеждающим примером. Нам хотелось хотя чем-нибудь быть похожими на него: голосом, почерком, походкой, отношением к труду, шуткой. Любили мы его настолько ревниво, что не допускали даже его права, допустим, на женитьбу. Мы готовы были считать это изменой. Каждый из нас имел право на сыновьи чувства к нему, ждал отцовской заботы, требовательной любви от него и изумительно умно ими одаривался.

Мне кажется, что А.С. Макаренко менее всего дрожал над тем, чтобы создать ежедневные благополучные условия и удобства для нас, подростков. Более всего Антон Семёнович трудился над нашим благополучием в будущем, над благополучием тех людей, в среде которых нам придется жить. Какие умные и подвижные, удовлетворяющие юношеский задор формы общественной и организаторской деятельности придумывал Антон Семёнович!

Каждый колонист входил в отряд и участвовал в работе по хозяйству: на огороде, на заготовке дров, на скотном дворе, в мастерских и т. д. Должность командира была у нас сменной, но не строго выборной. Все мы получали навыки организаторской деятельности, все учились оправдывать доверие своих товарищей, Антона Семёновича и всего педагогического коллектива. Именно поэтому мы все чувствовали себя хозяевами колонии, все болели душой за её судьбу, старались лучше работать. И когда к нам приходили новички, на них воздействовали не только Макаренко и другие воспитатели, но и сами колонисты. В такой обстановке ребята быстро избавлялись от дурных привычек и скоро находили нужный тон и стиль поведения.

В частной беседе со мной А.С. Макаренко говорил, что наказание обязательное, доведенное до конца и убеждающее виновного в его виновности, — одно из лучших средств тренировки сильной воли и характера. Всепрощение расшатывает волю.

Помню один эпизод, происшедший в 1921 году. Год был тяжелый, голодный. Нашей колонии приходилось испытывать большие трудности и лишения. Особенно было плохо с продовольствием. И вот в это время одна воинская часть подарила колонистам сто пятьдесят копченых кур. Вдруг выяснилось, что одна курица пропала из погреба. Подозрение в хищении могло пасть на доложившего о пропаже колониста Ивана Колоса, заведовавшего погребами и складами колонии.

Антон Семёнович верил в честность Колоса и, чтобы выяснить, кто совершил воровство, приказал дать сигнал общего сбора. В течение трёх минут шестьдесят четыре колониста встали в строй развернутой линией. Антон Семёнович вышел к нам из своего кабинета. Ошпарил всех своим возмущенным взглядом и заговорил:

— Я думал, что у меня есть коллектив, коллектив товарищей, уважающих себя. Нет. Вы еще не люди, вы микробы, способные пожирать друг друга. До какой подлости и низости мы дошли с вами, что сами же у себя тащим! Да еще что — подарок воинов, самих впроголодь живущих и в бой идущих. Ну, не черви ли после этого мы с вами? Так нет же, — я-то ни вором, ни микробом не хочу быть. Я человек! И мое презрение к воровству поможет мне найти вора. Слышите? Стоять так. Я буду подходить к каждому из вас, а вы смотрите мне прямо в глаза!

Антон Семёнович направился к правому флангу, и мне пришлось первому посмотреть ему в глаза. Примерно в середине шеренги он вдруг закричал:

— Выйди из строя! Мерзавец! Тебе больше всех есть хочется?! Ты более нас голоден?! — разносил Антон Семёнович выхваченного из общего строя нашего товарища по кличке Химочка.

— Я не ел её, — заговорил Химочка, — я спрятал курицу.

От этих слов Химочки мы оцепенели. В голове каждого из нас промелькнула мысль: как же Антон Семёнович узнал вора? «Гипнотизер», — так умозаключили многие.

Тем временем Химочка принес курицу, завернутую в лопухи.

— Так вот, — обратился Антон Семёнович к Химочке,— ешь! Раз уж ты её взял, прятал её где-то, как хорёк, мы её отдадим тебе на полное растерзание.

Химочка не спешил выполнять распоряжение, медлил, отнекивался.

Антон Семёнович подал команду:

— Колония! Стоять смирно до тех пор, пока Химочка съест курицу!

И сам стал рядом со мной с правого фланга.

Думается мне, что эта минута стоила самого большого напряжения не Химочке, не нам всем, а самому А.С. Макаренко. Он этой командой включил и нас в острый конфликт. Активно включил. На чью же сторону станут эти «серые человеки»?! Разум, общественный интерес взял верх над частным. Мы глазами требовали от Химочки исполнения приказа Антона Семеновича. Химочка начал кушать, а мы все почувствовали облегчение и стали ласково, улыбками подбадривать неудачного воришку...

Во время обеда кто-то из ребят подошел к Химочке с насмешкой:

— Ты, наверно, наелся курятины, — отдай мне свой борщ!

Через минуту этот шутник уже был в кабинете, и Антон Семёнович журил его:

— Твой товарищ ради всех нас понес тяжкое испытание. Немного найдется среди нас готовых совершить такой подвиг, как съесть курицу перед строем своих товарищей — как наказание. Химочка вырос в моих глазах, а ты — слеп. Подумай, чудак-человек!

— Я уже подумал, Антон Семёнович. Грубо это у меня получилось. Как вы думаете, простит мне Химочка?

— Не знаю, попробуй. И зарекись!..

Какой хороший сгусток чувства, жизни!

Переписываясь с товарищами по колонии, я поддерживал связь и с Химочкой. В одном из писем, перед самым началом войны, в 1941 году, жена Химочки писала: «Всем хорош Ваня, и как муж, и как отец, и ответственный пост занимает, а вот, странное дело, курятины не ест...»

Однажды утром в кабинет к Антону Семеновичу прибежали девочки и наперебой затараторили, что они больше во двор ни за что не выйдут.

— Будем всё время сидеть в спальне и в столовую ходить не будем.

— Это почему же? — спросил Антон Семенович.

— А потому, что Вася Гуд ругается, как сапожник. (А он и в самом деле был сапожник.)

— Неужели ещё ругается, девочки?

— Какой же нам интерес наговаривать?

Присутствуя при этой сцене, я чувствовал себя неловко. Сколько раз я слыхал ругань Гуда, а вот остановить ни разу не пытался.

— Хорошо, девочки, идите. — И, обращаясь ко мне, Антон Семёнович сказал: — Василия надо просто перепугать, и он перестанет ругаться. Позови его...

Вася Гуд робко переступил порог кабинета. Кстати, интересная деталь: если кого вызывали «к Антону»,— значит, по делу вообще, а если «в кабинет», — значит, отдуваться.

Вызывая Гуда, я сказал:

— В кабинет!

— За что? — спросил Гуд.

— Там узнаешь...

Взъерошенного Гуда Антон Семёнович встретил зловеще шипящим голосом:

— Значит, ты еще не перестал издеваться над славным русским языком? Ты дошел до такого бесстыдства, что даже в присутствии девочек ругаешься? А что же дальше?! Меня, меня скоро будешь облаивать?! Нет! Нет! Не бывать же этому! Как стоишь?! Пойдем! Пойдем со мной в лес, я тебе покажу, как ругаться! Ты надолго запомнишь, козявка ты этакая! Идем!

— Куда, Антон Семёнович? — пропищал Вася Гуд.

— В лес! В лес!

И пошли они в лес. Антон Семёнович впереди, Вася за ним. Отойдя примерно на полкилометра от колонии, Антон Семенович остановился на небольшой полянке:

— Вот здесь ругайся! Ругайся как тебе вздумается!

— Антон Семёнович, я больше не буду, накажите как-нибудь иначе.

— Я тебя не наказываю, я условия тебе создаю. Ругайся! Вот тебе часы мои. Сейчас двенадцать. До шести хватит тебе, чтобы наругаться вдоволь?.. Ругайся!

Антон Семёнович ушел.

Ругался или не ругался Вася, сказать трудно. Может, Вася рискнул бы уйти совсем, но мешали часы: они как бы на привязи держали его.

Ровно в шесть часов Вася явился в кабинет:

— Уже. Вот ваши часы.

— На сколько лет наругался? — спросил Антон Се­менович.

— На пятьдесят! — выпалил Гуд. Удивительное дело: Гуд перестал ругаться, да и не только он...

В кабинете Антона Семёновича всегда было многолюдно. Колонисты шли сюда посоветоваться не только по вопросам жизни коллектива, но и по сугубо личным делам. И с каждым Антон Семёнович находил время поговорить. Иногда серьезно, задушевно, а иногда ему было достаточно сказать какую-нибудь шутку, чтобы мгновенно убедить в чем-либо собеседника. Со мной, например, было так. В 1922 году я по-настоящему влюбился в одну девушку, звали её Ольга. Со своей трепетной тайной я пошел прежде всего к Антону Семёновичу, как к отцу. Выслушал он меня, потом встал из-за стола, взял меня за плечи и сказал тихо, с чувством:

— Спасибо тебе, Семён. Какую неизмеримую радость ты принес мне. Спасибо!

— За что же, Антон Семёнович?

— Во-первых, за твоё доверие ко мне. Эта твоя любовь только тебе принадлежит. Всякие бывают люди: доверишь иному свою тайну, а он в хохот или пошел звонить всем и вся. Я так не сделаю. Я сберегу твою тайну, как свою личную. (Тут уж я благодарно облучил его своими глазами, а он продолжал.) Во-вторых, ты помог мне убедиться, что никакие вы не особенные, вы такие же, как и все люди. Любви все возрасты и люди покорны, в числе их и мои хлопцы. Значит, ты человек по всем статьям. А теперь о самом твоем чувстве: не расплескай же его, не растопчи его во лжи и блуде. Люби красиво, честно, бережливо, — по-рыцарски... Ну, ради такого дела, и я не хочу сейчас работать, пойдем ко мне поужинаем...

Не отпугнул меня Антон Семёнович, не загнал в подполье мое чувство. Не опошлил нотациями, упреками, не оскорбил равнодушием или притворным участием.

И вот уже в 1924 году, когда я приехал в колонию на каникулы, мальчик Антон Соловьев сказал мне, что Ольга изменила мне и выходит замуж. Я побежал за три километра в деревню, где жила Ольга. Оказалось, что это правда.

В колонию вернулся я поздно вечером и зашел к Антону Семёновичу. Вид у меня был самый разнесчастный.

— Что с тобой, Семён? Ты болен?

— Не знаю, наверное больной.

— Ты иди в спальню, а я пришлю к тебе Елизавету Федоровну.

— Не надо. Не поможет мне Елизавета Федоровна. Ольга мне изменила. Замуж выходит. В воскресенье свадьба... Не верят нам, колонистам.

— Ты что? Неужели правда?

— Правда, всё пропало. Я думал — на всю жизнь, а тут...

Я заплакал.

— Не понимаю, ты прости меня, Семён, я ведь месяца три тому назад был у Ольги, говорил с нею. Она тебя любит. Тут что-то не так.

— Чего там не так, когда свадьба. А я, Антон Семёнович... только не сердитесь и не подумайте, что я это так... Я повешусь!..

— Тю! Ты что, сдурел, Семён?

— Не сдурел, но жить мне больше незачем.

— Ну и вешайся, черт с тобою! Тряпка! Только об одном тебя прошу: вешайся где-нибудь подальше от колонии, чтобы не очень воняло твоим влюбленным трупом.

Антон Семёнович сердито что-то передвинул на столе. Сказал же он это так, что мне и вешаться сразу расхотелось. А он подсел ко мне на диван и поплыл в мое сердце и разгоряченный мозг теплом и дружбой. Потом он предложил пойти во двор, посидеть под звездным небом и помечтать о лучшем будущем, о лучших, верных людях...

Антон Семёнович обладал прекрасными человеческими достоинствами, он был человеком большой души, у которого можно было многому научиться. В его знаменитой книге «Педагогическая поэма» показаны не вымышленные люди. Все персонажи этой книги действительно жили в колонии имени А.М. Горького. Автор изменил лишь некоторые имена. В конце книги Антон Семёнович говорит о дальнейшей судьбе своих воспитанников. Все они, бывшие беспризорники, правонарушители, стали на правильный путь. Они избрали профессии рабочих, инженеров, агрономов, врачей, летчиков, педагогов. Многие из них, уже будучи взрослыми людьми, коммунистами, храбро сражались с врагами в годы Великой Отечественной войны и сейчас трудятся на благо Родины, каждый на своем посту. Например, Иван Григорьевич Колос, названный в «Педагогической поэме» Иваном Голосом, стал инженером, работает в Мончегорске, Николай Фролович Шершнев (Вершнев) — ныне врач в Комсомольске-на-Амуре, Павел Петрович Архангельский (Задоров) — инженер-подполковник, Василий Илларионович Клюшник (Клюшнев) — офицер Советской Армии. Многие погибли во время войны. Вследствие осложнений после тяжелых ранений в 1954 году умер подполковник Григорий Иванович Супрун (Бурун).

И я и все мои товарищи, бывшие колонисты, с глубокой благодарностью вспоминаем нашего первого наставника Антона Семёновича Макаренко. Это его заботами и вниманием был создан в колонии тот коллектив, который стал умной школой жизни всем его отдельным членам.



Антон Семёнович говорил: «У человека должна быть единственная специальность — он должен быть большим человеком, настоящим человеком». Сам Макаренко в совершенстве владел этой «специальностью» и делал всё, чтобы ею овладели и мы, его воспитанники.

1 Опубликовано в журнале «Молодая гвардия», 1939, №4, стр.207-208

2 Шелюга – кустарниковое растение, разновидность ивы.

3 Шелухин в «Педагогической поэме» – Ваня Шелапутин; Браткевич – Антон Братченко, которому в романе посвящена глава «Братченко и райпродкомиссар».

4 Костя Кветковский в «Педагогической поэме» Костя Ветковский

5 Опубликовано в газете «Комсомольская правда» 1 апреля 1941 года.

6 Папуша – связка, пучок табачных листьев, бумаг и т.п.

7 Опубликовано в журнале «Семья и школа», 1955, №4, стр.15-18.


– –




База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница