Романюк Зинаида Ивановна



Скачать 217.21 Kb.
Дата08.11.2016
Размер217.21 Kb.
Романюк Зинаида Ивановна

И – Ваша фамилия, имя, отчество.

Р – Ну, ты не знаешь мою фамилию? Романюк Зинаида Ивановна. (Смеется)

И – Ивановна? Да?

Р – Да.

И - Год рождения?



Р – 26-ой.

И – Где Вы жили до?

Р – Деревня Брыцаловичи, Осиповичский район, вот.

И – Ага.


Р – Ну, когда до войны, естественно, в школу ходила. Потом началась война, пришли немцы…

И – А когда они пришли? Сразу после начала войны?

Р – Да, сразу. Это где-то дней через пять уже были у нас немцы на мотоциклах. Они сразу, у них задержки не было, они летели, ты знаешь как, напрямую и все, вот.

И – Уже?..

Р – Ну, пришли немцы, значит, ну, это ж естественно, не сразу, нам, нас это, значит, было, это самое, ну, забрали, разбили эту деревню, убили, ну, вот. Организовались партизаны…

И – Сразу же?

Р – Да, сразу же. Наш, это, наш житель, ен был командир отряда Бородина, Григорий, Григорий Никифорович, по-моему. И вот, это самое, организовали отряд партизаны, но их было еще мало. Ну, немцы пошли, ну, это самое, ну, по лесе как, нашли этот партизанский лагерь, вот. Вернулись, собрали людей, собрали их в дом, в дома, в три дома собрали этых людей. Потом этих людей распустили стариков, а молодых отобрали, погнали, это самое, в Германию, на работу.

И – А среди Ваших знакомых кого угнали? Были знакомые?

Р – Ну, знаешь, я ж уже не помню…

И – Ыгы.


Р – Это ж уже стольки гадоу прошло. Это ж было семнадцать, а мне уже семьдесят семь. Шестьдесят лет тому назад.

И – Конечно.

Р – Потом, это самое, пошли яны на этот лагерь у лес, ну, и там их уничтожили. Партизаны хотели сделать хорошее, хотели их уничтожить. Ну, яны когда ишли, яны уже не считались ни с кем. Они уже людей гнали и били, отчищали их, как футбольные мячи, вот. Яны ужо заходят у дом, только не брали Яны таких, як я была, уже с завязанной головой, яны боялись уже, что я тифозная, что у меня тиф, вот. Забрали этих людей, яны переночевали там и назавтра начали их бить.

И – Расскажите немножко, как Вы жили. Вот, Ваш дом опишите. Вот, как вы жили с семьей?

Р – Ну, ну, жили мы хорошо. Жили мы нормально: папа, мама и нас было трое. Я была старшая, брат с 30-го года, с 28-го брат, а я с 26-го, ен с 28-го, а сестричка с 30-го. Жили мы нормально, дом, ну, деревня. Дом, деревенский, дом был, все, как у деревни. Вот, ну, дальше что?

И – И когда, вот начали сгонять, когда маму Вашу забрали?

Р – Вот, забрали, когда пришли эти, приехали этыя немцы, на, эту самую, на блокаду нашего леса. Вот, собрали людей всех, ну, не всех, конечно, вот я больная. Больных не брали они. Потом уже, когда тех людей побили, они больных брали, забивали, и стягивали на сани и стягивали у кучу, туда, где трупы этыя были.

Вот, и вот когда зашли немцы, и я лежу. Заходят три немца, страшные, Оля, вот тут черепа на касках, тут этих, башлыки черные, такие бархатные, написано СС. Эсэсовцы, вот, и Яны, вот как сейчас у меня в глазах: и они заходят, мне так страшно, у мене глаза то видели, только голова была заматана у этом. Они заходят и что-то, давай, это, собирайся. Мама говорит: «Пан, гляди, дите больное, куда я пойду». Говорит, а они за ее и в двери. Сестричка эта стоит ля вакна, кричит: «Мамочка, и я, не оставляй меня!» они за ее голенькую и ее туда. А яна говорит: «Только дайте мне, хоть куртку какую надеть, фуфайку надеть».

Папа был в сарае, кормил хозяйство, брат на печи сидел в уголочке забитом. Ну, яны не искали в доме. Вот так, зашли, если кто-то где-то на виду, за их и все, и угоняли. Ну, вот, согнали, а потом пошли назавтра, яны ночь уже переночевали, этых уже отобрали. А потом пошли у лес, и вот там у них получилось, когда дотронулись до этой гитары заминированной, и пальто было с гитарой. Их порвало, разорвало там.

И – Заминировали, это партизаны заминировали?

Р – Да, партизаны. И их там разорвало одиннадцать человек. И вот их на санях привезли у этыя же самые Брыцаловичи. Тогда уже Яны, як вернулися с леса, тогда яны уже всех брали подряд, Тольки больных не брали, бо знали, что больные никуда не денутся. Но яны можа, не думали, что это, в смысле то что придуренное. Думали, можа, прауда, бальны.

И – А откуда Вы вот узнали, что они не берут больных, то есть, чтоб схитрить? Как стало известно?

Р – Яны боялися сильно тифозных людей. Я не знала, просто, я замотала, ну, как-то такое, были разговоры, что тифа боятся по Беларуси. Так мне мама завязала голову, и, это самое, мокрую такую забинтовала, и я лежу. Ну, забьють, так забьють. Заберут, так или тут забьють. Но они не брали этих самых. Потом уже, когда тех побили, они всех брали, били и на сани вытягивали, вот, как теперь показываюць, во цягнуць, все.

И когда перебили всех этих, что согнали их у эты сарай, вот, у три дома и у сараи. У сараи привезли, там, этой самой, соломы, где телятники этыя, коровы этыя, усе телки, позабирали, усе погнали всех у Осиповичи. Да, яшчэ когда, уже вот сення их били, вот в четыре часа, а в семь часов, у восемь часов всех коров открывали, забирали су всей деревни. Коровы этыя, Оля, рычат, они их колами бьют и гонят. Зима, это ж не лето, что корова пошла там что-то грызанула, это ж, это самое. Они забрали и этых коров…

И – И Вас тоже забрали, да?

Р – Да, забрали. А мы уже, когда в лес уходили, так открыли сарай, выпустили и кобанчика, и гуси у нас были, и куры у нас были. Ну, что хочате, куды хочаце, туды и идите, бесполезно. А там все попропадало. Кто, что забрал оно все спалили, яно усе сгорело. И когда уже, это самое, они всю деревню, поспали все дома, деревня вся сгорела дотла. И вот эти люди, которые уже побитые были, эты сарай запалили и эты сарай эты, люди эти, мясо это коптилось до марта месяца. С января месяца, с 14-го января до марта, пока немножко отстало, и партизаны пришли и закрыли эти кости. Птицы повытягивали глазы, поклевали, поклевали усе тело, это все, скажи мне, страшно…

И – А Вы участвовали в захоронении потом тех, кого убили?

Р – Мы не, пока не участвовали. Мы, эти самые, участвовали, ну, это самое, государство. Сделали, эти самые, мы ж еще у марте, мы ж пришли с леса у, этым самым, перед, как кончилась война. Это где-то третьего июля, июня война кончилася. А это уже присыпали партизаны этим самым, закрыли, короче говоря накидали, там же няма ничего ни гробов, ни могил. Могилу такую зрабили. Там пять могил: одна длинная, и четыре, эти самые, такие квадраты, вот. И, это самое, и тольки я участвовала, ну, як приезжают вот на, эти самые, на девятое мая как…

И – Я имею ввиду, вот первоначально, вот когда в марте Вы говорили, что их немножко присыпали…

Р – А я там не была.

И – Нет, да?

Р – Нет. Там, там были просто, ну, было, допустим, взвод, или отделение мужиков, хлопцев. И они эти все, это там, закопали. Ну, куды, деуку туды пошлюць или бабу, что она там будет рабиць. Тольки есци зварыць или што-нибудь. Вот, ну, и, это самое, эти хлопцы присыпали. А потом они сделали эти бордюры, такие сделали. Ой, Оля, там оно все заросло страшно, я туда поеду, так я месяц плачу. Я не могу пережить, потому что это не заслуженно, что люди погибли, столько погибли. И никаких, я говорю, уже говорила, ради Бога, этой самой, председателю сельского совета. Да, говорю, объявите, я, говорю, отдам пенсию свою, буду, говорю, жить, говорю, не знаю, говорю, как-нибудь, ну, говорю, это, говорю, тольки, не знаю. Было бы Ваше, говорю, там никого няма, то Вам душа не балиць.

Оно это, там, говорю, да, когда убили папу, дак я через одиннадцать лет, был приказ у 53-ем году превезти усех, этих самых партизан у эту братскую могилу. И одиннадцать лет, мы поехали, откопали эту яму, и достали гроб папин, там их, ен не один быу. Яны в одном не гробу, а просто в яме было три партизана, но у папы у моего был гроб. И еще у адным было, у яе два брата было у партизанах. Яна ишла тоже в лес, и немцы ее убили, так яны ее, эту сестричку забрали и похоронили в этом самом, в партизанском этом…

И – Ага. Понятно.

Р – Ну, дык вот дали приказ таки, собрать, усех с леса вывести и убрать эту Брыцаловскую могилу, похоронить там, у этыя. Ну, дык было, поехали мы, это ж брат же еще был, это ж у мене уже Валька была эта. Приехали мы туда, раскопали этую могилу. И я не перехоранивала, таки вот кусочек сгнивший был папы, это у папы. Эты гроб мы его залатали, открыли, поглядели – там ничего нет, усе сгнило, усе стлело, только лежал один скелет. Голова, волосы отсунутые, ну, ничога нету. Резиновые эти самые, ну, резиновые,этыя, туфли были раньше на резиновой этой подошве, так на этих костях эти были туфли и у руки, ну, что у партизанах, як и теперь вот кладешь, такие галифе, так они тиной узятые, так вот тронь этой самой, так они падают, ну, скелет, и все, не соломы, ничего нету, так мы уже не перелаживали. А те, где три, сделали большущий гроб и выбирали по костям: выбирали вот эти, вот кости, вот эти, потом этот скелет, потом вот эти три черепа положили. Ой, это невозможная жизнь, это рассказывать! Ты представляешь?

И – Расскажите, как Вы узнали о смерти мамы и сестры. И потом, как ушли в партизаны?

Р – Как что?

И – Как узнали о смерти мамы и сестры? И как ушли в партизаны?

Р – Ну, как узнала, двоюродная эта, уже двоюродного папиного брата дочка. Семь всю ихную выбили, а яе опырскало кровью родительской, и она уцекла в эту самую, вылезла в окно и прибежала к нам и говорит: «Что Вы тут сидите, уже всех людей побили, уже Вашу маму и Маню убили, сестру убили! Что Вы сидите!» И вот она нас спасла, она нас предупредила. И она сама пошла, правда, оставила брата своего, брат быу спрятаны, деда оставила. Но дед был старый, ен никуда не ушел, деда убили. И яна ушла, и нас спасла. И вот мы узнали об этом, а так мы бы сидели, и нас бы пришли, побили и хату б запалили и все.

Ну, мы, конечно, слышали, что очередь ишла раз за разом автоматическая. Папа говорит: «Дети, бьют людей». Говорит: «Я пойду, уже, наверное, маму нашу забили». Я говорю: «А мы куда? А мы, говорю, куда?» Останемся, я якая и, говорю, и Саня, говорю, звали брата Сашка, а мы куда? Ну, и все, и вот тады, ну, и через месяц ранили, папа погиб. Смертельно ранило, попало в бедро, пуля вышла у живот, по кишкам, вот. И после того, значит, остались мы с братом удваих, без родителей. Ну, и брат у 62-ом году помер, у 63-ем. Приехал ко мне в гости и через десять дней умер тут, был гипертоник. И я осталась вот одна, и живу, Оля, одна единственная, безродная, никому не…

И – Скажите, вот, что Вы делали в партизанском отряде, когда пришли, Ваши обязанности…

Р – Что я делала в партизанском отряде? Сразу мне, я пошла в стороевой, мене назначили. Ну, у партизанах, что я делала, ходила на задания, ходила..

И – Вот расскажите про задания.

Р – Ходила, ну, вот такое было задание. Значит, пошли подрывать эшелон, пять человек. Ну, сколько папа просил, кааб нас никуда не посылали на такие ответственные задания. Я все равно, у мене такой подрывник друг хороший. «Шура» - говорю –«Взять меня на это самое, на подрыв». Он говорит: «Пойдем». Ну, идем мы, идем мы, значит, и переходим мы Синьку. Ну, два перешло партизана, значит, иду я и ен, яшчэ один идет, значит, сзади. Иду, дошла до средины этой Синьки, а там же не то, что мост или что-то переделано, а просто бревно такое лежит, это бревно, вот так вот, ерзае. (Усмехается) Я подхожу под, эту самую, посредине, говорю: «А глыбока?» Яны говорят: «Померяй!» (Смеется) Я бух у гэту рэчку. Ну, ладно, вытягнул ен мене, и ен говорит: «Ну, что ты мне наделала? Что ты нам наделала?» Я говорю: «Ничего. Все, сейчас пошли».

Я была настырная, по страшному, упрямая такая я была. И теперь закаленная у меня душа, партизанская душа - никому не дам спуску. Хорошо, перахожу, мокрая ж вся, ну, и оружие, перахожу. На вторы раз попыталась – пошла. Яны сели отдыхнуть, я пошла за куст, все повыкручивала, повыжимала – надела, пошли. Пошли, значит, а там надо так, эты подрывник идзе упереди, мой друг-подрывник, два идзе упереди, а два стоят у тылу, чтоб уже было такое, что узнавали это, так заходили з этого, из тыла и ловили партизан.

Ну, хорошо, прекрасно подорвали эшелон. А ен мне тогда говорит: «Ну, что, мне так давать сейчас человека, и тебя отправят назад». Я говорю: «Нет, такое нет, все, вперед». Ну, пошли вперед, подорвали прекрасно эшелон и пошли. Я говорю и все. Ну, говорит, это, говорит, ладно.

Ну, потом, это самое, ну, на засаду ходили. Тут, это самое, ну, вот под Переного, потом у Комарино ходили, или тут тоже, на это самое, на засаду. Речка замерзла, так знаешь как, так нет, так вот вьюзом ползали, ползли, ну, это так. Я была, во-первых, в строевой, но выполняла работу - всякую, значит, мне, ну, я, меня не заставляли а предложили помочь. Хлеб пекли, у нас же пекарня своя там была. Пожалуйста, я умею, помогу. Допустим, картошку нас чистить, нас девок, скольки это, у каждом отделении по девке. Где-то человек пятнадцать нас там было или двадцать, я уже тут и не помню. Ну, так что нам по пятнадцать ведер чистили картошки, ты представишь? Я картошку чищу вот так, у меня идуць во руки, во хоть теперь якия. И так почищу, что лушпа я не знаю куды деть, тоненькие, как, это самое, шкурочка только снимается. И як сядем, так все наперегонки. (Смеется) Кто якой, ой, Оля, невозможно!

Вот, ну, значит, жалела своих, хлопцев которые, с которыми я была, я просто их жалела, потому что я понимала, ну, мы, мы же женщины, дак мы, а они так это ж хлопцы. Я им повыстирываю, что они прыдуць други раз из задания. Иду, иду, вот идем на эты, на пост. Идем, значит, два человека, идет пулеметчик и вторы номер пулеметчика с дисками, мало ли что такое бывало. Ну, бывало все то, что было приказано, вот. Я ж не была, допустим, командиром, я была рядовой партизанкой, рядовой. Потому что, ну, там командиров из женщин никого не было, вот. Были такие вот, более военные были, уже приходили, много приходило наших. Допустим, пооставалися, поразбивали части, пошли в партизаны, пошли некаторые пока временно к немцам – а тады все уходили к партизанам, пополнялся партизанский, партизанские отряды. Ну, (Вздыхает)…

И – Скажите, а Вам приходилось убивать вот так? Стрелять в человека?

Р – Нет, нет. Такого нет.

И – Скажите, а вот, как бы, что Вы носили? В чем ходили?

Р – Ой! (Смеется) это и не спрашивай. Ходили в чем попало. Такие страшные, что, Оля, миленькая, я сейчас як погляжу, говорю, Боже мой, якая моя молодость прошла, в чем я ходила! У чем, это не рассказать тебе! Это ходила в лесе, а вышла из леса, а вышла из леса. Родителей нету, помочь некому, ести нечего, жить негде! Ну, не возможно, скажи, чтоб хоть какая-то, хоть уголочек какой-то был. Я не знаю, приютила двоюродная сестра, у ее там жила с этым братом. И сама себе думаю: «Боже мой, когда дожить того время, чтоб подъесци и не хотеть есци, чтоб подъесци и не хотеть есци, хоть бы вволю поесть хлеба». Зварыш той суп, ды тая картошка бегае, другую шукае па каструли, представляешь? А теперь во погляжу даже на своих детей (Пауза), рассказываю им. Яны: «Мама, это война была»…

И – Скажите, а что Вы ели, вот что готовили, в партизанах когда были?

Р – Супы, адны и тыя супы два раза в день. Супы, никакого второго, никакого мяса. Это мясо разрешали партизанам, где у деревнях не разрешали брать, где вот партизанские деревни, которые вот много у партизанах были. И были, это самое, у нашим, допустим, отряде было очень дисциплина. Страшная дисциплина была. Там уже было, значит, можешь – иди под Осиповичи – ходили. Или где-нибудь, у, это самое, ну, там договаривались з колхозом, ци з яким где-нибудь такое. А чтобы, вот пайшоу, вот так вот, ну, нахально забрал, вывел корову у человека, такого не было, такого не было.

И – А как Вы вообще добывали пищу, то есть?..

Р – Ну, ездили по этих самых, то просили у людей, ездили, во таких вот, где были, деревня была, допустим, из партизанских. Давали, картошку давали люди, ну, муку, якую-нибудь, это самое, хлеб, так свою пекарню рабили, хлеб пекли сами.

И – А как, как вот скажите?

Р – Ну, хлеб пекли такая, такая вот, знаешь, как деревенская вот печь. Расчиняли…

И – Что, прямо в лесу была печь?

Р – Да. Дык не такая уже ж здоровая, там целый день почти ж. Одну выпек, другую начинаешь. Пока, несколько, это самое, ну, на несколько, допустим, булок. Ну, это самое, ну, и такое вот, одежу, так идешь вот, лично я, например, приходила у Переногу, переходили тут. Быу у нас з Перемоги партизан, ну, просишь, чтоб кто-то дал что-нибудь, или поесть с собой или одежу якую дау лишнюю. Не лишнюю, а хоть якую-нибудь, вот. Ходили, знаешь, якия, як бомжи во цяпер ходят, такие мы ходили.

Я говорю, Оля, я говорю: «Нам, ветеранам, тесно. Не то, что мне, например, надо, спасибо, конечно, ну, не обижают. Я и пенсию получаю, хоть какую. Но уважение к нам надо!» Вообще не знаю, мы стольки отдали сил и здоровья, и сколько партизаны помогли частям военным этим, что б победили этых фрыцау – это пятьдесят процентов. Это не только что, допустим, это самое, это у нашем тут вот это. А в этой бригаде шесть отрядов, а сколько на той стороне было, Альховец? И была такая прыказка, что «прыдзе Альхавец - пабярэ всех овец», вот. Потому что, знаешь скольки, без конца были связные, подрывали и в Осиповичах и цистерны, и вагоны и пера, пера, это самое, дорога вот эта Минск-Бобруйск, эта идзе, подкладывали мины.

Ты не представляешь, какие порядочные были хлопцы. Никто тебе никаких слов не скажа таких, каких-то подозрительных. Никто тебе нигде не цапне, не лапне, нигде ничога цебе, не вообще не предложить. Бывало, это как вот, как одна, даже наоборот, вот это землянка и в углу стоить эта, буржуйка, печка. Так они – лажыся ты там, каля во гэтай. Ляжу я, ляжить любой гэты партизан. Не тольки там кто-нибудь, это было одно целое. Во цяпер я говорю, я не знаю, тогда вообще, знаешь, как это самое, ну, как тебе объяснить. Вообще не было даже никаких намеков, никаких. Други раз даже, ну, я даже не могу табе выразиць этих слов. Очень хорошее было. Было одно, а второе – было очень дисциплина. Пускай только что-нибудь заметит командир отряда – сразу, ты нам не надо.

И – То есть никаких там симпатий быть не должно?

Р – Симпатии можно. Симпатизируй. И вот этот был мой друг, эти самые, ен таки подрывник гэтый, так я все время плачу и плачу, плачу и плачу. Ну, папа вот похоронены, допустим, ну, до, это самое, как тебе сказать, ну, вот як до школы этой первой, так?

И – Ага.

Р – Я пойду, наплачусь на этой могиле, прихожу. Брат этый на меня, ну, что ты думаешь, ну, что ты плачешь. И ты еще умрешь, а что я тады буду делать один? Все, прыдзе, ругается на меня. Придзе эты друг и буде говорить: «И брови хмуришь часто, и сердишься все зря, и злость твоя напрасна, а я люблю тебя». Я, говорю, знашь что, уберись отсюда, (Смеется) кааб я цябе не видела, говорю. Уходи, говорю. Ен, ну, зачем расстраиваешься? Опять мне повторяе: «И брови хмуришь часто…» Я говорю, уходи, говорю. И ни-ни, вот такое было. Симпатии, пожалуйста, и пошутиць, и поговорым, а чтоб, ну, там, чтоб какие-то такие вот были – не. Пускай тольки узнае это самое командир отряда - все. Дисциплина – же, же, это жесткая была.

И – А вот что-нибудь смешное, какой-нибудь такой случай, помните?

Р – Ну, такого (Пауза), ну, как тебе еще объяснить. Значит, пришел один батька с сыном в партизаны с деревни тут, из-за Ельника. И вот он мне рассказывает: «Ты, знаешь, я когда увидел тебя, мне так все это запало в душу». Я говорю: «Ну, и что?» И что ен мне сделал? Значит, когда ен узнал, что этот Шурка, что мне объясняе гэта, он яго убил, бедного. Пошли на задание. Пришли мы з гэтых, ой! (Вздыхает) Пришли мы з гэтай капусты зайчиковой, и тут же засада – немцы ишли. Яны прошли, чтоб, это их немцы, там бой у них завязался. Второго номера убили, а яго ранила. Ен переночевал и назавтра умер.

И – И как вы себя чувствовали?

Р – Ой! (Вздыхает) Не представляешь как? Это было очень жалко, очень жалко. И такой хороший парень, такой и симпатичный, и добрый, и, вообще, ну, во всех отношениях был человек. Ну, ладно, так гэты гаворыць:

- «Да, ты знаешь, что мне приснился сон».

- Я говорю: «Какой табе приснился сон?» «Я прихожу, а ты сидишь и разговариваешь с Шуркам».

- Я говорю: «Ну, и что, разговариваю и разговариваю. И с тобой разговариваю». Я говорю: «Это сон табе приснился?» Ен пришел, а мы жили, это самое, сразу, а потом уже, вот под конец, значит, нам сделали, сделали землянку отдельно, мы девчата жили. А ен прышоу, эты Шура быу у нашай землянке.

- Я говорю: «Да, это табе сон таки сасниуся? Ты – гавару – прышоу и увидеу, что Шура тут, таки – гавару – сон сасниуся?». Ен, знаешь, что зрабиу? Узяли злавили, а ен быу у, этой самой, у разведачной отделении, разведчиком.

И – Ага.

Р – И, вот, ен. Узяли, забили ужа, даже не забили, а словили. Завязали яму за голову и привязали к лямке. (Смеется) Я иду, это себе воображаю, задаюсь, голову эту завернула,иду. Ну, молодая ж была, какая я была. И не гляжу, что этот уж привязаны. Я – за эту лямку, эты уж – по мне - бах, я – «Ааа». Я яго тады да сябе вообще, на полшага не подпускала.

И – Значит, на эшелоны ходить не страшно, а с ужом страшно? (Смеется)

Р – Слушай, я говорю: «Ах ты гад ты такой!». «Это не я сделал!» А я говорю, а Яны стаяць утраих и смеются, а я иду и воображаю себе, что Вы подождите, на черта Вы мне там. Это, эты уж по мне – бах. Я як испугалася…

И – Скажите, а были ли в партизанском отряде семейные пары?

Р – Были.

И – Как они жили?

Р – Ну, обыкновенно жили. Были, были, вот это, что я рассказывала, когда немцы сказали – бросай младенца – а яны охотились. Ну, я рассказывала, что бросай маленького ребеночка, а яны на ходу убили яго. Это когда расстреливали деревню. Ну, дык осталась яна жива и муж живой. Ну, и были в партизанах, у этих самых. Яна была на кухне работала, а ен быу у строю.

И – А детей больше не было?

Р – Там – нет.

И – Нельзя?

Р – Там нельзя. Там была одна, за это самое ее сразу в тыл.

И – А расскажите про нее немножко. Как, у нее тоже муж был или как?

Р – Ну, у ее быу не муж, ну, как сказать, ен быу сам сибиряк, з Сибири. Ен, ну, военнопленный быу. Ну, а она была брыцаловская, яе, пошла у партизаны. Ну, там было ж хозяйственная, хозяйственный взвод. Там и повара были, и это, и медсестры были, и повара были, и картошку это ж надо чистить. Картошку это ж чистить, не каждый день мы чистим, это ж иногда, помогаем, когда там не справляются. Это ж есть свой хозвзвод, допустим, и яны сами это обрабатываюць и чистят, и кормяць. И у каждого котелок, как у солдата. Ложка, котелок, все – пришли, супу черпаком улили и иди хлебай. Вот, ну, так она была забеременела. Ну, и яны яе отправили в тыл, от яго. Не разрешалось, даже, я тебе говорю, если у, это самое, узнае, что идзе, допустим, ну, там не было такого, вот любоу такая, что там встречаются где-то. Ну, там встречаться, конечно, можно, это ж лес.

И – Ага.

Р – Там же кусты кругом, там же няма ничога. На одну сторону – землянки, на другую сторону – землянки. Тольки, это самое, дорога – и все. Ну, нет, этого не было. И вообще, какие-то были и хлопцы, я не знаю, Яны, вот, прыдуць, ну, какие-то такие деловые разговоры. Какие-то, рассказывают, кто один быу таки, ен, значит, даже не знаю адкуль, з якой ен нации, черт его знает. Толи узбек, толи таджик, толи, не знаю. И поехал, у, это самое, у деревню, и у деревни взял меда. Там был мед, пасека была у хозяина. А там была пчела и укусила его за язык. (Смеется) Так у яго, знаешь что, распух язык. А я в лесу была, ну, молодая, воздух свежий, хоть голодныя, но я такая полная девка, здоровая, высокая, такая сильная. Дык ен, иду, так ен говорит: «Зинка! Чаго ты распухла?» А я гавару: «А ты чаго, а у цябе чаго язык распух?» (Смеется) Табе пчелы укусили, а меня все обкусали пчелы – говорю – вот поэтому я распухла. Ой, чудо, ну, разное такое было, знаешь, уже даже и не вспомнишь такого. Это, я тебе говорю, если б все это вот так вот, усе произошевшего, порассказать, вот, или описал…

И – А вот девочки когда, ходили, как Вы прически делали? У Вас волосы были?

Р – Ой, какие!

И – Коротенькие были?

Р – Коротенькие, прышкрабанные, да и все. Платок и все, как бабули ходили.

И – От вшей спасались как?

Р – Не было вшей.

И – Не было?

Р – Не было вшей. Еще таки смешны быу эпизод. Сидим у землянке, на, такая полочка уверху сделана, и стаиць этот, магнитофон, так. А на им скручаны вуж и тык, тык, тык. Я говару: «Братцы, глядите, что такое!» (Смеется) И еще, в землянке было. Значит, на зимовку ушли ужи, под пень, под такой корчь, так?

И – Ага.

Р – И каждую ночь вылазиць этот уж и ползае па этых людях, эты самы. Ну, что обнаружили, Оля, як раскопали, их там клубками вот так вот. Закипятили, эту самую, воды котел и на их - кипятка. Так яны як раскрутятся, да як падымуцца – и страшно и смешна. Всяких эпизодов, ну, что ты, почти два года быть…

И – Вы, кстати, ужей не пытались есть там? Их же, змей едят в некоторых странах.

Р – Нееет. Ты что!

И – Нет?

Р – Нет. Один раз выгнали нас немцы, и мы остановились, остановились в такой делянке, что одни змеи. И нам команда – идти. Ну, знаешь, укусит, чем лечиться, все?

И – Ыгы.

Р – Все, всякое было. Ой, ты знаешь!..

И – А чем, кстати, лечились, вот если кто-то болел?

Р – Ну, чем мы лечились – ничем не лечились. Доставали, были связные, где-то доставли медикаменты. Было, были, эти самые, у нас, эти самые, медсестры, были и врачи. А вот у центры, допустим, у этой самой, у нашай брыгаде Короля, там вообще были хирурги. Там даже операции делали, или туда возили, или выезжали яны па атрадах. Атрады ж не стояли усе радом. Допустим, наш атрад эты стаяу тут, у Осиповичским районе, Брыцаловичы, Устиж, там вот это самое. Там дальше идзе вон туды, у Рыдянках стаяу один, там дальше, это самое, поэтому. А еще – за речкой Березина, этой, туда дальше. А тут, отсюда, туды через дорогу сюды, на Кораны – другие партизаны были. Короче говоря, тут увесь лес быу заполнен партизанами…

И – Скажите, а вот ребята, которые вот с Вами в отряде были, они к Вам как относились? Как к девушке или как наравне с собой, то есть, как к члену отряда просто, вне зависимости от пола?

Р – Нет, они, ты, знаешь, я тебе хочу сказать, они относились вообще, ну, как тебе сказать, уважительно, как, и как, ну, мы ж выполняли тоже, что и яны. И раз я стояла у строевом отряде, так я ж была такая, як и ен, но еще плюс к тому, что я женщина. Что я ж не, не то, что мужик усе, если, если ен, допустим, другой раз, не все, не всегда ж я иду с ими на задание. Идут же по несколько, допустим, там два человека, а если нас пятнадцать, все ж не выйдут – два-три человека идут. Если они придут и, допустим, такие усталые, мокрые там, якия-нибудь такия, у грази, усе. Если я возьму, я не шла и у этот день не шла на задание, каждый день же не ходила, я им постираю портянки, постираю там им рубашку якую или что-нибудь, то они, конечно, ко мне, ко мне они вообще относилися как, как и там. Яны гаворыць, что мы, мы твои часы возьмем на сябе и полчаса больше будем стоять у карауле, чтоб ты не ишла у караул. Я говорю: «Зачем? Пойду и я постою два часа и все».

И – А командир как Вас, как-то выделял или тоже как со всеми равной?

Р – Как, нет, как все, равные. Мы считалися ж, как все, равные. А, этыя, хлопцы у отделениях относились к нам и как к равной, и как к…

И – И какой возраст был приблизительно?

Р – Всякий.

И – Какой?

Р – Всякий. И старые были, и по сорок, и по сорок пять, и по тридцать, и по восемнадцать, и по двадцать. Разные, возрасты были разные.

И – А Ваш, как Вы заботились о своем брате младшем?

Р – Брат мой был у хозяйственном взводе.

И – То есть Вы были в разных местах, да?

Р – Да. Ен быу у хозяйственном взводе. Ен, ну, что там помогал. Ен же еще быу, можно сказать, младше. Яму ж было – пятнадцаты год. Вот ен там помогал, что подвезци, что поднесци, что костер разложить, что тое зрабиць, что это зрабиць, что такое. Ен на задания не ходил, хозяйственный взвод на задания не ходил, вот.

Вот, ишли мы, когда кончилась война, и нам уже предложили, это пришла нам уже такая извещение, идти на соединение в Осиповичи. И мы, значит, ишли, и у связауницы да малинауки, эээ, да липеня, прорвала немецкая, там черт их знае, полк или что-нибудь немецкий. Мы их там взяли двести человек у плен, так? И яны что там были, такия были, что эти самые, у пераплау, пераплывали речку Свислочь, кто на чем, у дереунях побрали корыты, и абы у чом, каб тольки эту речку перейти. Ну, мы тут их на расстоянии взяли. Дошли мы до Брыцалович, так? А у Брыцаловичах залезли на сосны человек, уже я не могу вспомнить, то ли семдесят, то ли девяносто их было, черт их знае. И женщина русская, так? И когда мы шли, значит, этыя фрыцы, они ж без оружия идут, тольки колоной идуць, а мы, партизаны, идем по сторонам. Значит, типа, их как бы воспровождаем или охраняем, вот, так. Тольки доходим до этого, там у нас есть, такое место, это самое, сосны, а по нас там как дали с пулемета, это с автоматов, так? И хрицы этыя, яны думали, что фрицев этых освободяць. Фрыцы этыя не разбеглись, ну, и будут держать, яны ж наверху, на соснах сидят, на деревьях, а мы понизу. Мы кинули этых фрыцау – кто куда. Знаешь, уцякаць? Кто, кто, я говорю, кто куда. А потом в Брыцаловичах уже были наши танки, танк наш на эты бой подъехал. Сняли их оттуда и эту бабу, так ты представишь что, или она переводчица их была, или она женка чья-то была, черт ее знает, там что было. Ну, короче говоря, яе не забили, ну последнюю ее отпустили, и это, ишла уже колона, и она ишла последняя и дубчиками яе, знаешь такими, не палками, а просто тоненькими этими дубчиками. Не сказала кто и что яна, я даже, дальше не знаю где она, где ее дели, черт их знает, вот.

Ну, пришли мы сюды, у этае Загорошку, тут их уже отправили в Осиповичи, но а мы еще задержались. А потом нам уже дали команду идти у Осиповичи. И, Оля, развязался бой от Угорошки до Замощья, ты представляешь, я тут чуть не погибла. Прошли, это самое, мы, потом за нами немцы, а за немцами наши войска. И кто стрелял у кого - не понятно было что. Тут мы потеряли тридцать человек, перед самыми Осиповичами. Ой, я тебе говорю, что это рассказать тебе, так это…

И – А самое, самое страшное, что было?

Р – Знаешь, ну, самое страшное, почто все страшно, все страшно. (Пауза) Потому что вот, ты понимаешь, идзе вот армия, идзе уперод и усе. А мы жили у лесу – из каждого угла мы ждали. То ли отсюда, то ли отсюда, то ли отсюда. Скольки приходят шпиены, приходит девочка прекрасная с причесочкой, привяли яе, у отряд взяли. И раскрутили ей причесочку, а там мышьяк. (Пауза) Все, вот она бы всунула, это самое. Ну, конечно, питание приготовят, и пробу снимает медсестра и только через пятнадцать-двадцать минут раздают еду. Вот, не дают такое, ну, и, конечно, там контроль, там вообще глядяць. И вот, когда я рассказывала, что эты доброволец ушел, а прышоу яго, яго сказау, что если не уйдешь, я тебя убью, значит, ен прышоу и з женой, а тая жена хотела сильно на кухню. А ее поставили картошку чистить, сказали остальным женщинам: «Все. Яна – у туалет – з ей. Яна туда- и з ей, яна туда – и з ей, чтоб яна нигде без никого не осталася». Оказалось, что эты яе мужик быу командир взвода этага добровольцев этых. Ну, их, конечно, уничтожили, на нас напали, и ен, як прышоу и, наверное, через два дня на нас напали и нас, мы ушли у такое место, что у болото, и что невозможно было, потому что мы бы потеряли очень много тут партизан, очень много партизан. У лесе было все, Оля, страшно, потому что каждый куст быу страшны. Ну, во-первых, я, например, теперь больше у лесе боюся, чем тогда. Ну, тогда, что было тольки страшно, когда идет, допустим, шпиен, ен же в тебе не стреляе, а ен идзе, чтоб узнать, ен добивается добровольным путем, чтобы к тебе прийти. Что б узнать, сколько у цябе партизан, какое оружие, где расположен отряд – все яму это надо. А потом он уйдет. А теперь пойди в лес – так черт его знает, гляди кто идзе, да оглядывайся. Так ен можа табе…

И – Страх, наверное, остался, да, с тех пор?

Р – Да. (Пауза)

И – Расскажите, как закончилась война, вот, что изменилось?

Р – Ну, вот закончилась война, ну, что изменилось…

И – Как Вы ушли из партизанского отряда?

Р – Ну, пришли на соединение в Осиповичи. Конечно, партизан, усех брали, у, это самое, на фронт. Я с удовольствием бы пошла на фронт. Пожалела брата, оставить яго одного. Посоветовалась, ну, говорят, что ты пойдешь, а ен, гаворыць, где. Я думала – пойду. Ну, я, конечно, не медсестра, ну, я в этом деле вообще понимаю, ну, ладно. И брали меня, усе ишли этыя хлопцы. Ну, осталась, осталась, я ж тебе говорю, негде жить, нешто есци. А было нейкае платье, и тое солдат украл. Я тое платье постирала и ен ишоу, сняу и пошел.

И – А зачем ему платье?

Р – Черт яго знае. Можа, якой невесте, я знаю? Война кончилася, голые якия люди были – голыя! Осталась голая, раздетая, разутая и голодная. Ну, и что – начала трудиться, начала людям помогать. То копала, то садила людям картошку. Повстречала своего этого друга, ен быу офицером, вот. (Пауза) Ну, познакомилась…

И – Это до войны Вы не знали этого друга?

Р – Не, познакомилися с ним, еще дальше ишла война. Еще Латвия там, Литва, и до, этой, Германии. Еще до Литвы дошел, да. Ну, познакомились, потом, значит, ен мне писау письма. Ну, яшчэ один у мене быу друг таки, писау письма мне. Как писау, ты представишь, это самое, я везла из деревни водку. Самогонки узяла.

И – Ыгы.

Р – А едем мы, так ен подвез. Ну, сомогонки в деревни, яна ж вонючая, гэтая самогонка.

- Ен гаворыць мне: «Дзе Вы были?» Не: «Как Вас звать?»

- Я говорю: «Мария».

- Ен гаварыць: «А дзе Вы были?»

- Я гавару: «У мамы».

- «А что Вы везете?»

- Я говорю «Молочко».(Смеется)

- Ен гаворыць: «З под бешеной коровки?»

- Я говорю: «Не знаю с под беной, не с под бешеной».

Короче, познакомилися мы з им, тоже так вот разговорами. И вот он мне начал писать письма. Тот Николай звался. И эты пишет. И я того почитаю письмо, этого почитаю письмо. Этого почитаю письмо - закину, а того яшчэ пять раз почитаю. Тады ен мне пиша: «Я дошел до Германии, я собрал тебе посылку». Я говорю, пишу: «Никакой посылки я не получила». А потом ен мне пиша: «Я пошел, у эты, у бой, и мне отняли ногу и поставили протез». Ну, я вообще, так понимала, знаешь, тут отняли ногу и поставили протез, где такое бывает, это ж надо полечиться, надо ж все залечить. Ну, я ему и пишу, ну, и ковыляй потихонечку, брысь. (Смеется)

И – Ну, и что?

Р - Ни единого слова не написал даже, пошла ты к черту. Думау, я цябе выпрабаю, якая ты, а я думаю, а, что ты меня будешь выпробывать. Если ты по-хорошему пишешь…

А эты пишет: «Я рассказал своим друзьям, я рассказал своим родителям, заехал в Нижний Тагил, кали ездиу танки получать. Мяне ругали родители, чаго я цябе дамой не привез, и ты-ты-ты-ты-ты-ты». И потом, як прыехау – и никуда. Ну, и никуда, так и никуда. Я к адный родне поехала, к другой. Яны гавораць: «Что мы табе можам посоветовать? Мы ж яго не знаем, яки ен. Гляди сама». Ну, и ен прыехау седьмого ноября, четырнадцатого мы расписались. И это буде четырнадцатого ноября, нам буде пятьдесят восемь лет, як мы живем. Скоро будет брильянтовая свадьба, кали доживу, ага. Это самое, я пойду, а ен тую деревню запомниць, дзе велосипед возьмиць, на той велосипед и за мной прет у деревню, у тую Знаменку. Слушай, говорит, хохол там твой стоит. Я говорю: «Выдумай! В такую даль, ен дороги не знае». Ну, точно, говорит, ен, гаворыць по фотографии. Ну я говорю: «Як ты попал?» Спросил у людей и приехал. Во, чудо! Ну, и вот так вот вышла. Ну, ен у меня не плахи мужик, хороший. Водки ен не пье, Оля, не курыць, не бьецца – нормально!



Значит, этот быу, как это, подожди, бургомистр. Значит, ен что, это, закидау гранатами евреядбюи, потом, речка у нас такая, Свислочь, высоки мост, перила такия. И ен привяде этых яурэяу и на это перила, и прыгайте у эту речку. Этыя яурэи прыгаюць, ну, куда уже денешься, уже все, кидаются у гэтую рэчку, а яны стреляют у их, и яны повыплывали на берега этих речки, к берегам, желсть полопала и их черви поразъедали, пораздувалися яны. Ну, короче говоря, издевалися, их по первое число. Хорошо. Потом пошли, поехали наши партизаны в это самое, на задание, приехали на задание, значит, это самое, приехали на задание. А ен напиуся и идзе, говорыць, я свой, я бургомистр. Ага, сволочь, ты нам нужен таки. Ну, яны яго злавили, прывезли у лес, прывезли у лес, что делать табе? Ну, что, ну, застрелить, дай пулю и все, и застрелить. Яго узяли раздели догола, привязали к дереву, и яго заели комары и оводни, вот что табе. За всех яурэеу, за усех русских, за усех белорусов. Ты же свой, зачем же ты з их издевался, скажи, зачем? Дак я , дак я этому самому, Шыльцу этаму гавару: «Все, дорогой…» (Конец записи)






База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница