Реконструкция скелета



Скачать 455.03 Kb.
страница1/3
Дата28.10.2016
Размер455.03 Kb.
  1   2   3


Ксения Драгунская

РЕКОНСТРУКЦИЯ СКЕЛЕТА


Главные роли
Рындина

Пирогов


Барнев

Костик


Серафим
Роли
Зоя Константиновна

Волшебник

Шура-гибрид

Девочка


Княжна Лика

Митя
Эпизоды


Полицейский

Старики на террасе

Яблочник

Соседка


Врач

Товарищ Фёкла

Рахиль

Наташа


Мужик с телегой

Родители Пирогова

Парень с катушкой

Дети


Волонтёры

2010


1. Серый день, тёмная вода маленькой речки.

Из воды, из реки виден пустой берег.

Мальчик выходит из воды на берег. Он в рубашке и брюках. Ему трудно дышать.

Он ложится на траву лицом вниз, закрывает глаза. Он дрожит.

Проходит время. Его накрывают тёплым платком.

Мальчик открывает глаза. Рядом с ним – девочка в длинной тёмно-зелёной юбке. У неё рябиновые бусы.

- Ты меня не бойся, - тихо говорит девочка. – Я тоже плакала, когда узнала. Мы с мамой свечки в церкви ставили. А папа у нас – за красных.

Говоря это, она помогает ему снять рубашку, выжимает, а его получше укутывает платком.

- Иди, а то простынешь совсем. Иди домой...

Мальчик идёт, но оборачивается.

Пустой берег, никого.


2. Америка, наши дни.

По хайвэю мчится автомобиль. Впереди дорога перегорожена полицейскими машинами.

Автомобиль останавливается. Открывается окно. Человек молча смотрит на чернокожего полицейского.

- Вы что, новости не смотрите? – удивляется тот. – В штате чрезвычайное положение.

- Что случилось?

- Кто-то выбросил банку из-под пива на детскую площадку. Идут розыскные мероприятия. Дороги перекрыты.

- Я опаздываю в аэропорт, - говорит человек в машине.

- Мне очень жаль, сэр…

Полицейский уходит.

Человек смотрит на часы. Звонит по мобильному.

- И, пожалуйста, не вздумай трогать Нахалку без меня, - строго говорит он по-русски.

- Едешь в рай, в настоящий рай! – с обидой отвечает ему детский голос. – А мне на какой-то лошади покататься не разрешаешь…

- Почему ты думаешь, что там рай? – удивляется человек.

- А что же? Рай и есть! Бабушка и дедушка добрые, всё разрешают, всё покупают, на улицах полно собак и кошек, которые просто так, без никого…

Пробка начинает двигаться, полицейский машет рукой в белой перчатке.

- Не забудь, что с тебя пять стихотворений, - напоминает человек по мобильному. – Пока.

Он медленно едет мимо полицейского, и тот улыбается ему.

- Вычислили мерзавца, - довольным голосом говорит полицейский. – Нелегал из Беларуси. Теперь ему не уйти. Счастливого полёта, сэр.




3. Московский аэропорт.

По залу прилёта нервно шагает женщина в кожаном плаще. Жуёт жвачку и говорит по мобильному:

- Какие материалы? Вас очень плохо слышно. Вы откуда звоните? Кто вам дал мой номер? Да, я его прекрасно помню. Царство небесное. Но поймите, я больше не занимаюсь этим. Послушайте…

Женщина раздражена, худое нервное лицо, она хочет говорить дальше, но видит человека, выходящего в зал прилёта, с чемоданом на колёсиках, близоруко щурящегося…

- Пирог! – радостно орёт она и подпрыгивает, и машет руками. – Пирог, я тут!

Человек видит её и прёт напролом через толпу к ней:

- Рында! – тоже орёт он в восторге.

Они обнимаются.




4. Подмосковье, старая бревенчатая дача, постройки тридцатых годов. Мемориальная табличка: «Дом-музей писателя Константина Соколовского».

На веранде с цветными стёклами компания стариков играет в карты. Верховодит рослая усатая старуха лет восьмидесяти. Её партнёры – дедушка в инвалидной коляске и беременная сухонькая старушенция.

На старом громоздком буфете буднично пылится темно-жёлтый человеческий череп с дыркой в темени.

В укромном уголке заросшего сада девочка с маленькими золотыми серёжками в оттопыренных розовых ушах мучает большого пожилого кота.

Она держит его на руках, крепко зажав мохнатые задние лапы между колен. Одной рукой держит передние лапы, а другой заносит тонкий острый нож над кошачьим пузом.

- Вот вырежем сейчас аппендицитик, и не будет болеть…

Кот истошно орёт и извивается.

5. По тропинке, выложенной растрескавшимися плитками, отводя цветущие ветки разросшегося жасмина, идут Рындина и Пирогов с тортиком.

Девочка, мучительница кота, оглядывается на звук шагов и голоса и ослабляет хватку. Кот опрометью несётся прочь.

Пирогов и Рындина поднимаются на веранду.

- Здравствуйте, Зоя Константиновна, - принимается сюсюкать Пирогов. – Вы нас, наверное, не помните? Мы студенты Юрия Алексеевича, учились у него когда-то давно. Теперь вот, знаете ли, много времени прошло…

Усатая старуха так же сюсюкающе отвечает Пирогову, они ведут светскую беседу.

Старичок в кресле молча хлопает глазами.

Рындина глядит на беременный живот сухонькой старушки.

- Да, дорогая моя, - с сильным немецким акцентом говорит старушка. – Да! В молодости, в капиталистической стране, я, одинокая мелкая служащая, не могла позволить себе иметь ребёнка. Но теперь я на пенсии… Замечательные русские врачи из клиники «Солнышко» совершили чудо, и у меня будет мой маленький Тобиасик.

В ответ на это Рындина встряхивает головой, как от дурного сна.

- Мы приехали поговорить с вами о нашем мастере, о вашем сыне, - решительно, без любезностей и экивоков, обращается Рындина к Зое Константиновне.

Лицо старухи меняется.

- У меня нет сына, - железным голосом чеканит она и тут же истерично взвизгивает: - У меня нет сына!

- Послушайте, Зоя Константиновна, - начинает уговаривать Пирогов.

- Да вы что, вечно жить собираетесь? – напрямик рубит Рындина. – Вам сколько лет? А ему? Да вы понимаете, что ваш сын – несчастный одинокий старик, у него даже семьи нормальной нет, по вашей милости! Вы хоть понимаете, что он гений?

- Вон из моего дома, бандиты! – кричит старуха.

Череп таращится на бранящихся.

- У вас череп на шкафу, - ошарашено говорит Рындина.

- Да! – с энтузиазмом подтверждает старуха.

- Это нехорошо, - Пирогов тоже смотрит на череп.

- Это череп фронтового товарища моего отца! Товарища по гражданской! Настоящего большевика, светлого человека. Он завещал свой скелет школе, детям, для изучения, но прошли годы, мытарства, неустройства, переезды, скелет потерялся, остался череп. И пока я жива… Мы не такие, как вы… У нас есть убеждения, есть идеалы…




6. Пирогов и Рындина уходят обратно с тортиком, по осенней тропинке, отводя голые ветки жасмина.

Выходят за калитку. Кругом высокие кирпичные заборы, камеры слежения.

- До неузнаваемости… Я тут в детстве живала подолгу, - говорит Рындина. – У тётки на даче. Она продала потом. А рядом жил Онуприенко, и с ним никто играть не хотел…

- Онуприенко? – изумляется Пирогов. – Тот самый?

- Ну да.

- И ты такие знакомства никак не используешь?

- Тоже мне, знакомство… Мы его в детстве знаешь, как дразнили? Шура-гибрид. Он вроде и сейчас тут…

- Да ладно, ему служебная дача положена…



7. Пирогов и Рындина садятся в машину.

Молча едут.

Думают.

За кадром:

Когда и кто первым назвал его Волшебником? Теперь и не вспомнить. Мы все были в него влюблены. Девочки по-настоящему, а парни… Ну, для нас он был таким… Недостижимым идеалом… Он всегда так одевался… Тогда ни у кого ничего не было. Джинсы у фарцовщиков покупали. А он всегда был так клёво одет, и было видно, что ему это всё по барабану, и от этого ещё лучше выглядело… Но не в этом дело, конечно. Он был свободный. Даже походка такая… Что вот идёт свободный человек… И эти его фильмы, ведь это же были детские фильмы, сказки, какие-то старые дачи, речки, мостки, дети, не похожие на пионеров… Эти фильмы просто дышали свободой… Когда я узнал, что принят в его мастерскую, что он будет моим мастером, я просто не поверил… Тупо смотрел на экзаменационный лист с его подписью… И все эти пять лет рядом с ним… А потом времена изменились, какие на фиг сказки… Из нашей мастерской никого путём и не вышло… Разбрелись по свету… О том, что Волшебник нищенствует и загибается, я узнал случайно, из чужой переписки в Интернете.

Так они его вспоминают за кадром.
8. В кадре – заброшенная, неприбранная квартира, афиши фильмов семидесятых-восьмидесятых годов (можно просто впрямую реальные афиши, можно делать коллажи и названия, похожие на фильмы Александрова и Соловьёва).

Человек, лица которого мы не видим, мешковатые джинсы, майка-«алкоголичка», ходит босой по квартире. Ему худо. Пытается налить в стакан портвейн из трёхлитровой банки, не выходит, худые, измождённые руки дрожат…

Пьёт прямо из банки, гулко и жадно глотает. Закуривает папиросу. Тяжело ступая, идёт обратно в комнату. Ложится на кровать, курит, дым в потолок…

Папироса выпадает из руки, дымится на полу, где много старых газет…


9. В машине Пирогов отворачивается от окна и смотрит на Рындину. Рындина смотрит на дорогу.

- Петь, а ты зачем тогда уехал? – вдруг спрашивает она.

- Все валили, и я свалил.

- Угу. А теперь чего приехал?

- Чтобы поддержать его. Чтобы сказать ему «ты ещё ого-го».

- Какое «ого-го»?

- Ну, если у человека рак или там СПИД, надо сказать ему, что он ещё «ого-го».

- Да, - соглашается Рындина. - От этого многие выздоравливают. Если уже не умерли.

Пирогов долго смотрит на профиль Рындиной.

- Ань, знаешь, что?

- Ну, что?

- Тебе круговую подтяжку делать пора, - с мстительным удовольствием говорит он.

Но Рындина равнодушно пожимает плечами.

Помолчали.

- Ты знаешь, где он живёт? Поехали.

- Это не самое весёлое зрелище. Он может нас вообще не узнать.

- Разберёмся.

- Тогда за яблоками заедем по дороге.


10. Пирогов и Рындина заезжают за яблоками.

Один дом у дороги, остальные снесены, а по обочине уже вырублены кусты и деревья, стоит дорожная техника.

За дощатым забором – сад, в саду старый деревенский дом с резными наличниками, старый автомобиль. Глава семьи – хромой дядька лет сорока, в тельняшке. Сушится бельё. Дети разновозрастные бегают. Младший – на деревянной, расписной качалке-лошадке.

На покрытом клеёнкой столе - катушечный магнитофон. Высоцкий.

Такой оазис, заповедник, другое время.

Хозяин насыпает Пирогову и Рындиной полный пакет яблок и рассказывает:

- И из управы приезжали, и из министерства… Лично этот, как его, руку тряс… А мне чего? Уширяете трассу, и уширяйте, я-то тут причём, у меня ещё семь метров запас, никуда я не поеду, мы тут при царе Горохе жили, и дед мой с этого дома на войну уходил, и я в Афган… Жили и будем жить, наш дом, наш сад… Никуда мы не поедем. Пусть вперёд ногами выносят, и баста…

- Вы такой молодец, Владислав, - говорит ему Рындина. – Вы просто образец для всех нас, пример мужества, стойкости и сопротивления. Вы всех победите!



11. Пирогов и Рындина с яблоками поднимаются по засраной лестнице пятиэтажки. Долго звонят в дверь.

По лестнице спускается соседка с дворнягой на поводке.

- А нету его. В больницу забрали.

- Давно?


- Да утром. Станиславна, нижняя, чует, дымом пахнет… Насилу дверь сломали. Он лежит сам отключивши, вконец обожравши, а на полу газеты от папиросы загорелись… Интересное дело! Этак он нас всех спалит… А ведь ещё недавно какой мужчина был интересный, уважаемый… ОпилсЯ, вконец опилсЯ…

- В какую больницу?

- Да тут у нас одна. Райбольница.
12. Дача Зои Константиновны. Старики играют в карты, им весело.

На поросших мхом бутовых ступеньках террасы появляется полное невысокое существо с розовым, гладким лицом, модной стрижкой, маленькими серёжками в ушах и колечками на аккуратных пальцах. Как ни приглядывайся, половую принадлежность существа определить трудно.

Одето существо в треники, обуто в садово-огородные калоши типа «дачник». По-домашнему, по-соседски пришёл человек.

Это Шура-гибрид.

- Зоя Константиновна, тут у вас девочка гостит, так вот, она моего кота лишаём заразила.

- Вот что ты городишь, Шура, - мельком отрывается от карт Зоя Константиновна. – Постыдился бы…

- Она его постоянно тискает, тащит куда-то, у него стресс глубокий, шерсть уже вылезает клочьями, его тошнит постоянно, вы понимаете?

- Не позорься, Шура. Лучше бы женился, честное слово. Сын таких уважаемых людей, а ходит бобылём… Тьфу…

Шура кротко улыбается.

- Зоя Константиновна, я, между прочим, и по вертушке позвонить могу, - с укоризной говорит он.

Он уходит, шлёпая пятками резиновых калош.

13. Пирогов и Рындина стоят перед стойкой в больнице.

Женщина в белой шапочке медработника говорит им:

- Я понимаю вашу обеспокоенность, но пропустить вас не могу. Это волеизъявление больного. Юрий Алексеевич, едва придя в сознание, установил строгий дресс-код для всех посетителей. Вы, прошу прощения, неподходяще одеты.

Пирогов и Рындина с изумлением таращатся на доктора, потом оглядывают друг друга – джинсы, свитера, кожанки.

- Одного, правда, пришлось пропустить, - доверительно говорит доктор. – Он священник.

- Барнев! – с досадой хлопает рукой по стойке Пирогов. – Везде пролезет со своей постной рожей, с крестом на брюхе…

- Это кто? – не понимает Рындина.

- Кто из нас за океаном живёт – ты или я? – удивляется и раздражается Пирогов. – Барнев, Антоха, учился на пять лет раньше нас. Из предыдущей мастерской Волшебника. Священником стал в девяностых. Его по телеку часто показывают. Любой вопрос осветит, без запинки. Крутой поп, сука… Здравствуйте, батюшка, - без малейшего перехода вежливо сказал он.

Рядом с ними стоял рослый, слегка располневший, но весьма видный мужчина лет сорока пяти, в подряснике. Глядел приветливо.

- Мать честная, Петюня ведь Пирогов! – он радостно пожал руку Пирогову, затем троекратно поцеловался с ним.

Пожал руку Рындиной.

Она спросила:

- Как он?

- Под капельницей, в полубессознательном состоянии. Бредовые речевые интерпретации, оттуда и дресс-код. У меня в храме сорокоуст читать будут, усиленную молитву. Надеюсь, обойдётся. Надо бы к его матери съездить.

- Уже были. Невменяема.

- А череп всё там?

- А он вообще откуда, чей?

- Неизвестно. Но похоронить его всё равно надо.

Батюшка улыбчиво, ласково смотрит на своих друзей и спрашивает:

- Ну что? По маленькой, со свиданьицем?

- Поехали ко мне? – Рындина говорит.

14. Квартира Рындиной. Трое выпивают. Пирогов прохаживается по комнате, глядит в окно.

- Давно я в это окошко не глядел…

- Теперь другой вид совсем…

- Раньше четыре высотки можно было насчитать. А там что за адыробло такое торчит?

- Москва-Сити…

- Поди ж ты…

У Рындиной звонит мобильный.

- Послушайте, юноша, вы слова понимаете? – раздражается она. – Говорю вам, я больше не занимаюсь этой темой! Что значит, вы специально приехали в Москву? А кто вас звал? Кто вам отмашку давал, я вас спрашиваю…

Рындина отключает мобильный.

- Деревенский малый, косноязычный такой, а настойчивый… Говорит, у него какие-то редкие материалы по затопленным территориям. Не в жилу уже всё это… Никому это неинтересно…

Тем временем Пирогов обнаруживает на подоконнике старый, старинный, тёмно-зелёного металла бинокль. Берёт в руки.

- Положи, пожалуйста, на место, - советует Рындина.

- А что такое? – Пирогов не слушается.

- Вещь старая, ценная, лежит себе и лежит. Времён Первой мировой… Это оттуда, с затопленных территорий. Чёрные водолазы продали.

- Какие водолазы?

- Ну, типа мародёров. Выезжают на катерах, ныряют, собирают, что осталось… Там монастырь был, после революции монахи ценности спрятали, потом затопление… До сих пор ныряют, клады ищут…

Пирогов подносит бинокль к глазам.

- Петя, положи, говорю, ты, руки-крюки…

Пирогов глядит в бинокль…
15. …Издалека:

По мощёной гладкими камнями дороге едет мотоциклетка образца начала прошлого века. В мотоциклетке – кто-то в шлеме, защитных очках и кожаной куртке. Кругом поля и леса, лето, красоты.


На скамейке у деревенского дома – трое. Юноша в очках, молодая женщина и мальчик лет двенадцати.

- Поймите, всё, что я говорю, - убеждает юноша. – Я говорю только для вашего блага. Как сестре расстрелянного контрреволюционера вам необходимо по праздникам вывешивать красный флаг. От души советую, так будет лучше для вас же. На Первомай, на Октябрь. Дальше. Третьего дня в городе были народные ликования по поводу устройства детского парка на месте фамильного кладбища купцов Голобукиных. Почему вы не ходили вместе со всеми ликовать? Чего вы от меня хотите после этого, Лика? Лика не ходила ликовать...

Стрёкот мотоциклетки нарастает. Трое встают со скамейки и смотрят на дорогу. Мотоциклетка подъезжает к ним и останавливается. Ездок снимает шлем.

- Серафим! – оторопело, одними губами шепчет юноша.

- Костик! – радуется ездок.

Они обнимаются.




16. Вечер. В комнате уже чуть смеркается, а на улице ещё долго будет светло. Короткие ночи, лето.

- Значит, ты теперь комиссар, - говорит Серафим. – А я вот – не комиссар...

- Да никакой я не комиссар, - Костик умывается за ширмой. – Уполномочен уездным исполкомом провести опись сокровищ в княжеском дворце, подлежащих национализации. Имею кое-каких знакомых среди уездных и губернских властей. Вот и всё.

- Комиссар, да... – словно задумавшись, повторяет Серафим. – Коммунист... – с восхищением, чуть ли не с завистью.

- Чудной ты какой, - скромно усмехается Костик. – Ничуть я не коммунист, просто... Пойми, если можешь, коммунистическая власть в России определена не волей коммунистов, а историческими судьбами России, и, поскольку я хочу проследить эти российские исторические судьбы, я – с коммунистами, то есть, поскольку коммунисты с Россией, постольку я с ними...

Журчит и звонко льётся в таз вода.

- И много сокровищ во дворце? – деловито спрашивает Серафим.

- Какие сокровища, так, чепуха, пистолеты дуэльные, живопись. Они бедные были. Одно название, что князья, древний род... Жили в Москве, служили кто где, сюда приезжали летом, вроде как на дачу. Кстати, крестьяне их до сих просто боготворят, вот темнота. Когда в Москве голодно стало, приняли их здесь, как родных... Барышню с отроком видел? Ничего, да? Княжна Челганова, собственной персоной. Я её тут опекаю. Муж пропал без вести, брат расстрелян, сын какой-то недотыкомка, дворец национализирован, живёт в простой крестьянской избе, подрабатывает тапёршей в синематографе в городе... Какие уж там сокровища!...

Серафим пристально смотрит на него.

- Что ты так смотришь?

- Давно тебя не видел, - улыбается Серафим и встаёт. – Ты возмужал, загорел... А как твоя астма?

Костик не успевает ответить, Серафим приближает к нему лицо и шепчет доверительно, тихо, скороговоркой, словно боясь, что подслушают:

- Астма, приступ астмы в Батуме, в прошлом году, в сентябре, комнатка над зеленной лавкой, приступ астмы свалил тебя, помешал успеть на последний пароход в Константинополь...

Костик напряжённо молчит. Они смотрят друг на друга. Вдали поют песню.

- Что ты, Серафим? Это, верно, не я. У меня и астмы-то никогда не было...

- Не было? Значит, я путаю. Прости. Кстати, ты знаешь, что совсем скоро можно будет одним прикосновением к коже человека узнать про него всё – болезни, привычки, склонности... И мечты, и сны, и мысли!

- Да? – видно, что Костика эта перспектива не очень радует, но он восхищённо улыбается. – Здорово, чёрт возьми... Это как же? Анализом?

- Нет! Не потребуется даже капли крови. Специальный прибор считает всё необходимое с поверхности кожи.

- Ни капли крови?... Здорово! Сам придумал?

- Не веришь?

- Верю, – друг берёт друга за плечи, ясно и радостно глядит в глаза. - И в то, что ты станешь великим учёным – тоже верю. Только время сейчас для науки не очень подходящее.

- Время, Костик... Кстати, тут вот что... Я хотел тебя попросить...

- Да, конечно. Говори.

- Если со мной что-нибудь случится. Ну, ты понимаешь. Если меня не станет. Позаботься о том, чтобы мой скелет отдали детям. В школу. Для изучения. Чтобы я и после смерти приносил пользу прогрессу.

- Неисправим! – восклицает Костик. – Неисправимый фантазёр!

Но друг глядит на него серьёзно, даже грустно.

- Конечно, - соглашается тогда Костик. – Обязательно.
Они сидят, разговаривают и смеются, машут руками... Серафим рассказывает что-то невероятное. Бойкая молодая тётка из местных вносит самовар... Слушает их разговор, тоже смеётся, качает головой, удивляется...

17. Ясный день. По деревне идёт Серафим с планшетом.

Княжна Лика Челганова вешает бельё во дворе. Серафим останавливается и кланяется ей:

- Здравствуйте!

18. Тот же день, чуть позже. По парку, уступами спускающемуся к реке, гуляют Серафим с планшетом, Лика и её сын.

- В Университете я зачитывался книгами вашего деда, - восторженно говорит Серафим. – Представить себе не мог, что пройдёт всего несколько лет, и я буду командирован сюда, для национализации его знаменитого дендрария! Пожалуй, надо подготовить проект об основании здесь, на базе дендрария, орнитологической станции. А? Как вы думаете, молодой человек? - Серафим обращается к мальчику.

Тот молча без улыбки смотрит на Серафима и уходит вперёд.
- Мой сын вовсе не так дурно воспитан, как может показаться, - сухо говорит Лика. – Он нездоров.

Серафим смотрит вслед удаляющемуся мальчику.

- Замкнулся в себе год назад? – не спрашивает, а утверждает он. – Узнав о гибели императорской семьи?

Лика удивлённо смотрит на Серафима – откуда, дескать, вы знаете?

- Представляете, - задумчиво говорит Серафим, - сколько детей в России обожали наследника? Так вот, орнитологическая станция... Признаться, это несправедливо, что какой-нибудь там аист, озябнув по осени в наших широтах, преспокойно взмахивает крыльями, и без всякого мотора, не имея ни малейшего представления об аэродинамике, отправляется в Палестину... Но скоро и птицы будут служить человеку, добывать секретную информацию, переносить оружие... – Серафим говорит мечтательно, с видом загородного зеваки-естествоиспытателя глядит в небо, потом смотрит на мальчика, шагающего поодаль, опять в небо и вдруг говорит совсем другим голосом: - Лидия Дмитриевна, сядемте. Времени мало. Я сидел в Бутырках в одной камере с вашим братом...

- С Володей! – восклицает княжна.

- По тому же делу, что и он. Он взял с меня честное слово, что если я останусь жив, то помогу вам с мальчиком перебраться к родне в Данию. Не позднее, чем послезавтра вы должны сесть в поезд до Риги, а там пересесть на пароход. Паспорта, визы, билеты – положитесь на меня. Я же провожу вас до станции в Псковской губернии.

Пауза.


- Вы провокатор?

- Нет.


- Но вы из чека, это ясно.

- Нет.


- Кто вы?

- Не знаю! Уже не знаю! – вдруг с отчаянием почти кричит Серафим.


Помолчали. Серафим берёт себя в руки, срывает травинку, жуёт.

- А вот что завтра в Новоторжске случится неприятность с автомобилем товарища Сысоева, я знаю. Начнут хватать первых попавшихся, на смерть одного большевика отвечать сотнями смертей классовых врагов, кровь, кровь, кровь без конца – это я тоже знаю.

Серафим срывает другую травинку, опять жуёт.

- Удивительно вкусная тут трава. Молочный край... Да...

- Вы сидели по тому же делу, что и Володя? Почему же вас не расстреляли?

- Родные пошли на приём к Дзержинскому...

- Мама (ударение на второй слог) тоже ходила... С невестой Володи, княжной Туркестановой. Но в кабинете Дзержинского княжна упала в обморок, не выдержав его взгляда. Мама стала ходить одна. Некий высокий большевистский чин обещал, что Володе сохранят жизнь, если он даст слово никогда больше не бороться с большевиками. На свидании мама передала брату эти слова. В ответ он только сожалел, что самый близкий человек призывает его солгать. Ничего не помогло... Их всех расстреляли, у задней стены Всехсвятского кладбища. И похоронили там же, в братской могиле. Наша семья... мы... всегда будем приходить туда.

- Кладбища скоро не станет, - хмуро говорит Серафим. - Зальют асфальтом. Там будет конечная остановка электробуса, круг.

- Как?

- Разворот электробусов. Это такие... вроде омнибусов. Но электрические. От проводов. Конечная остановка электробуса, а потом метро. Станция «Сокол».



Лика смотрит на Серафима.

- Как я сразу не поняла... Конечно... Городской сумасшедший... Бред...

Она поднимается со скамейки, чтобы уходить.

Серафим улыбается.

- Хотите, скажу, которая ступенька в доме особенно скрипела, когда вы с братом и сестрой тайком пробирались на чердак?

Лика молча смотрит на него.

- А любительский спектакль летом девятьсот шестого, помните? Хотите, скажу, кого вы играли? И как вы оконфузились, и как вас потом дразнили?

Он прутиком начинает писать на песке французское слово.

Княжна вскакивает.

- Митя! - зовёт она. – Нам пора!


  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница