Региональная национально-культурная Автономия российских немцев Тюменской области Представительство gtz



страница34/45
Дата22.04.2016
Размер7.66 Mb.
1   ...   30   31   32   33   34   35   36   37   ...   45
konventikelplakatet was however not obeyed. Numerous protocols and documents witness about the spreading religious activity in the country and here we find among others the names of former prisoners from Tobolsk and other places. One outstanding name which in some incidents appear to be a foreground figure in some aspects within the local pietistic movement if the documents are reliable is the above mentioned von Wreech.

Together with the ideas of the enlightment and the pietistic movement spreading into society at large Sweden experienced in the ХIХth Century a notable change in the society. Slowly the country was undergoing a structural change from an almost sole agrarian society towards a more mixed society where industrialism played a growing role in the economy of the country. The working classes became conscious about their situation and importance in society. They got to a much lager extent access to education and this came into reach for all individuals. The growth of the popular movements, both the religious new groups with a clear pietistic ideological foundation and the social - political groups who in many aspects shared this ideological foundation, was a significant part of the great change of society and without any doubt contributed to this in many ways. In the majority of cases these groups both engaged the working classes and larger groups within the middle classes and the better educated radical political aware citizens. In some instances individual members of the clergy and others were involved, but the revival which often started among the members of the church soon found itself outside the boundaries of the church. The Temperance Movement, The Labour Movement which later became the Socialist Movement, as well as the Religious movements which later divided into Free Churches and Free Congregations on one side and minor groups within the Church were all part of the same revival in society. They engaged as mentioned above often the same people which can be seen according to the local lists of membership. They started mainly locally and later merged with other like movements and became stronger and more nationwide. A division between the members who were engaged in the revival for religious reasons and those who were engaged for political reasons came about first late in the ХIХth Century34.

It is well known that the popular movements of the ХIХth Century formed and educated for functioning in the democratic institutions the people of the growing new Swedish society. In the organisations the respect for the right, the opinion and the responsibility of the individual towards primarily him or herself was recognised as vital. Practical skills essential for the leading, administrating and partaking in the every day life of the organizations was taught. Furthermore this lead to the education in and exercise of democratic values in these newly created democratic institutions and this was indeed vital for the development of society.

It was among those «awakened» citizens the economic entrepreneurship, the economic new thinking in many cases could be found. The leaders of the political Sweden in the ХХth Century had often received their first organisatorial education and training in the circles of the popular movements whether they were political or religious labelled. This could be noted in the numbers of active members at all political levels in society, from the local governing boards to the national parliament. The members with a background from the popular movements of the ХIХth Century lead out in numbers in the institutions of the democratic Swedish society of the ХХth Century where the Modern Welfare State Sweden became a reality.

Taking the above into account it can with good will be asserted that the religious revival the soldiers and officers underwent during their time in the Russian imprisonment following upon the defeat of Karl XII's army at Poltava in 1709, at least indirectly had an impact on the direction the Swedish society would develop in during the centuries following this time in Russia and in this way played a not insignificant role in the making of contemporary Sweden.
РЕЗЮМЕ

В статье шведского профессора Остера рассматривается судьба 25 тыс. шведских пленных в Сибири в 17091745 гг. Высказывается мысль о том, что шведы, прожившие более четверти века в Сибири, испытали радикальное изменение социальной психологии, приобрели иной менталитет, главным содержанием которого стал пиетизм. Возвратившись в Швецию, они не могли не оказать влияния на общественное развитие своей страны.



Hintzsche W. /Halle, Deutschland/
DIE REISEJOURNALE GEORG WILHEIM STELLER VON DER

2. KAMCATKA EXPEDITION


Ende des 16. Jahrhunderts begann mit den Feldzügen des Kosaken Ermak Timofeev die Eroberung und Erschließung Sibiriens. Nachdem dieser die Tatarenherrschaft entscheidend geschwächt wurde, setzte im 17. Jahrhundert eine systematische Kolonisation durch Kosaken, Pelztierhändler und Abenteurer ein, die einen vorläufigen Abschluß fand, als der Kosake V. Atlasov (etwa 1652–1711) Ende der neunziger Jahre des 17. Jahrhunderts Kamčatka eroberte. Nachrichten über Rußland und Sibirien aus dieser Zeit gelangten vorwiegend durch die Berichte von westeuropäischen Reisenden nach Westeuropa. Diese Berichte waren vorwiegend von Nichtwissenschaftlern verfaßt worden, beruhten in vielen Teilen auf Hörensagen und enthielten zahlreiche Fehler und Ungenauigkeiten.

Eine systematische Erkundung Sibiriens wurde vom Zaren Peter I. (1672–1725) eingeleitet, der Anfang des 18. Jahrhunderts Geodäten zur Kartographierung der nördlichen und östlichen Gegenden entsandte und kurz vor seinem Tod den Dänen V. Bering (1681–1741) mit einer Expedition, der 1. Kamčatkaexpedition von 1725 bis 1730, beauftragte, deren Hauptaufgabe es war, zu erkunden, ob zwischen Rußland und Amerika eine Landverbindung besteht. Etwa zur gleichen Zeit begann mit der Forschungsreise des Arztes D.G. Messerschmidt (1685–1735), die diesen von 1720 bis 1727 bis zum Fluß Lena und in die transbajkalischen Gebiete an der chinesischen Grenze führte, die wissenschaftliche Erforschung Sibiriens.

Da die Ergebnisse der 1. Expedition von V. Bering in Sankt Petersburg angezweifelt wurden, schlug dieser vor, eine weitere, größere Expedition zu organisieren. In der Folge wurde, wiederum unter der Gesamtleitung von V. Bering von 1733 bis 1743 mit über 3000 Teilnehmern eine der größten Expeditionen in der bisherigen Geschichte ausgerichtet, die 2. Kamčatkaxpedition. Ihre Hauptaufgaben waren die vollständige Erkundung und Kartographierung der nördlichen und östlichen Küsten Rußlands und Sibiriens sowie die Erkundung von Seewegen nach Amerika und Japan, um die Möglichkeit zu schaffen, neue Handelswege nach Japan, China und Indien aufzubauen, aber auch, um die Grenzen des Russischen Reichs besser gegen fremde Mächte absichern zu können35.

Zu dieser Expedition wurde von der einige Jahre zuvor gegründeten Kaiserlichen Akademie der Wissenschaften eine Gruppe entsandt, die die Aufgabe hatte, in umfassender Weise die Flora und Fauna, die Geographie und die Geologie der bereisten Gebiete zu untersuchen und die dort lebenden Völker, ihre Geschichte und ihre Sitten einschließlich ihrer Sprachen zu beschreiben.

Diese Gruppe, geleitet von dem Arzt und Naturforscher J.G. Gmelin (1709–1755), dem Historiker G.F. Müller (1705–1785) und dem Astronomen L. De l'Isle de la Croyère (vor 1688–1741), reiste, begleitet von Geodäten, Malern, Handwerkern, Studenten und Soldaten, mit zahlreichen Büchern, wissenschaftlichen Instrumenten und anderen Materialien einige Monate nach der Marinegruppe im August 1733 aus Sankt Petersburg ab. Ihr Weg führte sie nach Novgorod und Tver', dann vorwiegend auf dem Fluß Volga über Kazan' nach Tobol'sk, der Hauptstadt Sibiriens. Von Beginn der Reise an absolvierten sie ein umfangreiches Forschungsprogramm, dessen Ergebnisse in Tausenden von Manuskriptseiten niedergelegt wurden. Der weitere Reiseweg führte Gmelin und Müller getrennt von De L'Isle de la Croyère nach Irkutsk, über den Bajkalsee bis an die chinesische Grenze und nach Jakutsk, wo sie sich bis 1737 aufhielten. Von dort aus war es für Gmelin und Müller auf Grund fehlender Transportmittel und Proviantmangels nicht möglich, nach Kamčatka weiterzureisen. Gezeichnet von Krankheit und Entbehrungen ersuchten sie um die Genehmigung zur Rückreise, die sie jedoch erst 1740 bzw. 1741 erhielten. Um einen Teil der erforderlichen Aufgaben auf Kamčatka auszuführen, schickten sie den Studenten S. Krašeninnikov (1713?–1755) mit wenigen Begleitern als Vorauskommando von Jakutsk aus dort hin. Bis zu ihrer Rückkehr nach Sankt Petersburg Anfang 1743 bereisten und erforschten sie noch weite Teile von Mittel- und Westsibirien. De L'Isle de la Croyère führte in Ostsibirien vorwiegend astronomische Untersuchungen durch und reiste 1740 nach Kamčatka. Als Wissenschaftler begleitete er 1741 Kapitän A. Čirikov (1703–1748) auf dem Schiff «Sankt Paul» auf dessen Amerikareise, starb jedoch im gleichen Jahr, vermutlich an Skorbut, bei der Rückkehr nach Kamčatka.

Zur Entlastung von Müller und Gmelin waren im Jahr 1737 der Adjunkt der Akademie G.W. Steller (1709–1746) und im Jahr 1739 der Adjunkt J.E. Fischer (1697–1771) zur 2. Kamčatkaexpedition nachgesandt worden36.



Georg Wilhelm Steller, der 1709 in Windsheim/Franken als Sohn eines Kantors geboren wurde, hatte ab 1729 in Wittenberg Theologie und Medizin studiert. Im Jahr 1731 setzte er sein Studium an der Universität Halle fort, wo er von dem Mediziner F. Hoffmann (1660–1742) gefördert wurde. Er wirkte zugleich als Lehrer an den Franckeschen Stiftungen, die zu dieser Zeit enge Kontakte mit Rußland besaßen. Sein besonderes Interesse galt bereits zu dieser Zeit der Botanik. Durch botanische Exkursionen in die Umgebung von Halle eignete er sich umfangreiche Kenntnisse an und hielt Privatvorlesungen an der Universität. Da sich keine Aussicht auf eine feste Anstellung an einer deutschen Hochschule ergab, ging er, vermutlich mit entsprechenden Empfehlungen versehen, im Jahr 1734 nach Rußland, wo er in Sankt Petersburg anfänglich beim Erzbischof F. Prokopovič (1681–1736) eine Anstellung fand, gleichzeitig aber auch dem Botaniker der Akademie J. Amman (1707–1741) bei der Erstellung des Herbariums der Akademie half. Seine vom Erzbischof unterstützte Bewerbung für die Teilnahme an der 2. Kamčatkaexpedition wurde 1737 positiv beschieden. Am Ende des Jahres wurde er als Adjunkt für Naturgeschichte abgesandt, um die Professoren Gmelin und Müller in ihrer Arbeit zu entlasten. Begleitet wurde er von seiner Frau, der Witwe von D.G. Messerschmidt, die jedoch in Moskau zurückblieb. Ende 1738 traf Steller in Enisejsk bei Gmelin und Müller ein, die ihn Anfang 1739 mit einer kleinen Gruppe weiter nach Kamčatka schickten. Die Weiterreise in Irkutsk verzögerte sich jedoch um fast ein Jahr. Steller nutzte diese Zeit zur Erkundung des Bajkal- und Transbajkalgebiets. In dieser Zeit entstand sein botanisches Hauptwerk, die «Flora Irkutiensis». Die Reise wurde im März 1740 fortgesetzt und führte zum Fluß Lena, auf diesem nach Jakutsk und von dort aus nach Ochotsk, wo es zu einem ersten Treffen mit V. Bering kam. Im Herbst setzte man mit einem Schiff zur Halbinsel Kamčatka über, wo Steller von Bolšeretsk aus erste Erkundungen unternahm. Als Bering ihn zur Teilnahme an der Amerikareise einlud, nahm Steller dankend an und nahm ab Juni 1741 auf dem Schiff «Sankt Peter» an diesem Unternehmen teil. Auf der Insel Kayak direkt vor der Küste Alaskas war es Steller im Juli möglich, für einige Stunden an Land zu gehen und als erster Naturforscher Flora und Fauna sowie Spuren der dortigen Ureinwohner zu untersuchen. Auf der Rückreise kam es zu einer erstmaligen, von Steller beschriebenen Begegnung mit dem Volk der Aleuten auf der gleichnamigen Inselkette. Bei Sturmwetter erlitt das Schiff im November auf einer später nach Bering benannten unbewohnten Insel Schiffbruch. Viele der Besatzungsmitglieder waren bereits an Skorbut gestorben, einige, unter ihnen Vitus Bering, starben noch auf der Insel. Unter unsäglichen Strapazen mußten die Überlebenden dort überwintern und konnten erst im Sommer des folgenden Jahres mit einem aus den Resten des alten Schiffs gebauten kleineren Schiff nach Kamčatka zurückkehren. Steller wirkte während dieser Zeit als Arzt, wohl auch als Seelsorger und erforschte die Insel. Hier entdeckte und beschrieb er auch die später nach ihm benannte Seekuh. Nach der Rückkehr nach Kamčatka führten ihn bis 1744 Reisen nach Norden bis zur Insel Karaga und im Süden bis zu den ersten Kurileninseln. In seinem erst 1774 erschienen Werk «Beschreibung von dem Lande Kamtschatka» sind Stellers Untersuchungen einschließlich der Beschreibung der dort lebenden Völker der Korjaken und der Kamtschadalen oder Itelmenen zusammengefaßt. Im Jahr 1744 trat Steller die Rückreise an, starb jedoch im November 1746 an einem Fieber in der westsibirischen Stadt Tjumen'. Von seinen zahlreichen Arbeiten sind bis heute nur sehr wenige publiziert worden. Dazu gehören neben der bereits genannten Beschreibung von Kamtschatka eine Beschreibung der wilden Meerestiere mit der Beschreibung der Seekuh und die erstmals von P.S. Pallas (1741–1811) in der zweiten Hälfte des 18. Jahrhunderts herausgegebene «Beschreibung der Beringinsel» und der Reisebeschreibung nach Amerika.

Die Tatsache, daß von den Ergebnissen der Expedition insgesamt nur sehr wenig publiziert wurde, hat seine Ursachen zum einen in dem seit Beginn der Expedition befohlenen Geheimhaltungsgebot. Dies galt auch noch nach der Expedition. Nach der R. Gmelins und Müllers von der Expedition herrschte in den vierziger und fünfziger Jahren an der Akademie der Wissenschaften eine gespannte, von Ausländerfeindlichkeit gekennzeichnete Atmosphäre. Gmelin verließ 1748 wie auch der Astronom J.N. Delisle (1688–1768), der Bruder des verstorbenen Louis De l'Isle de la Croyère, im Zorn Rußland. Müller wurde der Spionage beschuldigt und zeitweise zum Adjunkten degradiert. Die meisten Manuskripte blieben in den Archiven verbannt, konnten jedoch von den Mitgliedern der Akademie eingesehen werden. P.S. Pallas nutzte in der zweiten Hälfte des 18. Jahrhunderts diese Möglichkeiten ausgiebig und publizierte auch einige dieser Arbeiten.

Die bereits genannten Geheimhaltungsvorschriften, zu denen auch gehörte, daß die Wissenschaftler nach ihrer Rückkehr von der Expedition alle ihre Aufzeichnungen zum Teil unter Einbeziehung ihrer Privatbriefe an die Akademie abzugeben hatten, erweist sich natürlich aus heutiger Sicht als ein Vorteil. Dies führte dazu, daß nahezu alle Dokumente an zentraler Stelle im Regierenden Senat und in der Akademie der Wissenschaften verwahrt worden sind. Sie blieben größtenteils bis heute erhalten und befinden sich jetzt vorwiegend im Archiv der Akademie der Wissenschaften (Zweigstelle Sankt Petersburg) und im Russischen Staatlichen Archiv für alter Akten (RGADA) in Moskau37.

Von welcher Art sind nun diese Manuskripte und Dokumente? Wir haben auf der einen Seite wissenschaftliche Beschreibungen aus allen Gebieten der Naturwissenschaften, historische Arbeiten und ethnologische Arbeiten in Form von Notizen und ersten Konzepten bis hin zu fertig für eine Publikation ausgearbeiteten Manuskripten. Viele davon, speziell die aus den Naturwissenschaften, sind in lateinischer Sprache verfaßt. Entsprechend den Instruktionen und Befehlen für die Expedition sollten diese Beschreibungen auch in russischer Übersetzung an den Regierenden Senat geschickt werden. Nach einigen Versuchen am Anfang der Expedition wurde dies jedoch aufgegeben, da die Professoren nicht in ausreichendem Maß die russische Sprache beherrschten, die russischen Studenten und Kopisten andererseits nicht genügend Lateinkenntnisse besaßen. Viele der geographischen Beschreibungen wurden in deutscher Sprache verfaßt und zum Teil später ins Russische übersetzt. Die unter der Anleitung von G.F. Müller, J.G. Gmelin und G.W. Steller durch die russischen Studenten, zum Beispiel S. Krašeninnikow, A. Gorlanov (gest. 1759) oder I. Jachontov (gest. 1739) erstellten geographischen Arbeiten wurden in russischer Sprache verfaßt.

Ein beträchtlicher Teil der Dokumente sind offizielle Schreiben des Senats, der Akademie, des Sibirskoj prikaz, der Gouvernementskanzleien und der örtlichen Administrationseinheiten an die Expeditionsteilnehmer und Schreiben der Teilnehmer an jene Institutionen, Befehle und Instruktionen für die Studenten und dritte Personen sowie Rapporte und Antworten lokaler Kanzleien auf Anfragen der Professoren. Viele dieser Schreiben haben Probleme des Transports, der Bereitstellung von Proviant und von Sold zum Inhalt. Die Form dieser Schreiben unterlag bestimmten Regeln, sie war durch Muster vorgegeben.

Im Vergleich zur großen Anzahl der ebengenannten Dokumente gibt es, mit Ausnahme des Briefwechsels zwischen Müller und Gmelin, relativ wenig private Briefe der Expeditionsteilnehmer sowie anderer Personen in Sibirien. Diesen zur Seite stellen kann man die Reisejournale und Reisetagebücher, die fast jeder der Teilnehmer führen mußte. Da neue Beobachtungen, Begegnungen und ungewöhnliche Ereignisse meist unmittelbar niedergeschrieben wurden, erhält der heutige Leser die Möglichkeit, die Emotionen der Reisenden, ihre Abenteuer, Sorgen und Ängste nachzuvollziehen. Das bestbekannteste Beispiel für ein Reisejournal der 2. Kamčatkaexpedition ist das von Gmelin, das in einer von ihm selbst bearbeiteten Form 1751/52 in vier Bänden unter dem Titel «Reise durch Sibirien» publiziert wurde. Vergleicht man diese bearbeitete Form von Tagebüchern jedoch mit unbearbeiteten, stellt man fest, daß in der bearbeiteten Form ein Teil der Authentizität verlorengegangen ist und viele Beobachtungen wissenschaftlicher Art weggelassen wurden.

Als ich vor 10 Jahren mit meinen Archivarbeiten in Rußland speziell zu Georg Wilhelm Steller begann, war folgender Stand zu verzeichnen. Als Teile von Stellers Reisejournalen waren lediglich die bereits erwähnte Beschreibung der Reise nach Amerika und die Beschreibung der Beringinsel bekannt, die bereits von P.S. Pallas 1793 bzw. 1781 publiziert worden waren. Diese Arbeiten in deutscher Sprache sind als Manuskript in der Handschrift eines Kopisten in einer bereits für die Publikation vorgesehenen Barbeitung vorhanden. In der Pallas'schen Edition sind selbst diese Texte noch einmal gekürzt worden. Eine ungekürzte Ausgabe dieser Texte erfolgte erst Anfang der zwanziger Jahre dieses Jahrhunderts in englischer Übersetzung durch den Amerikaner F. Golder (1877–1929).

Aus Briefen Stellers und anderen Dokumenten war jedoch bekannt, daß ein Reisejournal Stellers vom Beginn der Reise mindestens bis nach Kamčatka existiert haben muß. Der amerikanische Zoologe und Steller-Biograph L. Stejneger (1851–1943) schreibt 1936 dazu During his long yoyage from St. Petersburg to Okhotsk, which took nearly three years to accomplish, Steller kept a diary (Itinerarium und Journal von St. Petersburg bis nach Kamtschatka) which unfortunately has been lost. If it was kept with anything like the detail and zest with which he wrote his Tagebuch seiner Seereise, what a wonderful commentary we should have had on men and conditions as they prevailed during the time of the Second Kamtchatka Expedition!

Unter den zahlreichen Akten des Petersburger Archivs der Akademie befinden sich viele, in denen Hunderte von Manuskriptblätter verschiedener Autoren und in verschiedenen Sprachen willkürlich ohne Zuordnung eingebunden wurden. Unter solchen Akten konnte ich in den letzten Jahren die wichtigsten Teile des Stellerschen Reisejournals in der Urform identifizieren. Dies waren der Abschnitt der Reise von Enisejsk bis nach Irkutsk vom Februar 1739 bis zum Mai 1739 und der Abschnitt der Reise von Irkutsk über Jakutsk und Ochotsk nach Kamtschatka aus dem Jahr 1740. Es fehlt bisher noch der Teil aus dem Jahr 1739, der Stellers Reise von Irkutsk über den Bajkalsee nach Barguzinsk beschreibt. Der Abschnitt von Irkutsk nach Kamčatka wurde inzwischen im 2 Band unserer Publikationsreihe veröffentlicht.

Der wichtige Abschnitt von Stellers Abreise aus Sankt Petersburg nach Enisejsk vom Dezember 1737 bis zum Januar 1738 galt bereits seit der 2. Hälfte des 18. Jahrhunderts als verschollen. Dies war auch deshalb bedauerlich, da für diesen Zeitraum kaum weitere Dokumente über Stellers Wirken vorlagen. Vor einigen Jahren konnte ich schließlich dieses Manuskript entdecken. Es war vermutlich im vorigen Jahrhundert Johann Eberhard Fischer zugeordnet worden und ist offensichtlich seit dieser Zeit von niemanden eingesehen worden. Das Manuskript enthält über 330 engbeschriebene Seiten. Es ist in deutscher Sprache verfaßt – die eingeschobenen naturwissenschaftlichen und ethnologischen Beschreibungen liegen meist in lateinischer Sprache vor – und umfaßt die Reise von Sankt Petersburg über Moskau, Kazan', Tobol'sk, Surgut, Narim und Tomsk nach Enisejsk.

Es enthält neben den täglichen Eintragungen zum Tagesablauf u. a. Angaben zu klimatischen und geologischen Besonderheiten der Gegenden um den Reiseweg, zur Vegetation und zur Tierwelt, zur lokalen Geschichte, zur Erwerbstätigkeit der jeweiligen Bevölkerung und ihrer sozialen Lage sowie topographische Beschreibungen der Städte am Reiseweg. Die Ergebnisse der wissenschaftlichen Untersuchungen während dieser Reiseperiode sind nahezu vollständig als Einschübe im Reisejournal enthalten. Dazu gehören exakte Beschreibungen von Vögeln, Fischen und anderen Tieren, Pflanzenverzeichnisse und Beschreibungen der jeweiligen Flußsysteme einschließlich des Vorkommens entsprechender Fischarten. Einen besonderen Schwerpunkt bilden umfangreiche ethnologische Beschreibungen verschiedener am Reiseweg lebender Völker wie z. B. Tscheremissen, Tschuwaschen, Wotjaken, Samojeden, Ostjaken und verschiedener tatarischer Völkergruppen. Diese Beschreibungen werden ergänzt durch Vokabularien der entsprechenden Sprachen und ausführliche Angaben zur Volksmedizin der Russen wie auch der sibirischen Völker. Einblick in die gründliche Vorbereitung für die Reise geben die Abschnitte des Aufenthalts in Moskau, wo Steller die Botaniker T. Gerber (gest, nach 1742) und J.G. Heinzelmann (gest. nach 1738) sowie den Arzt Damian Sinopeus trifft (gest. 1776), deren Aufzeichnungen von Reisen nach Baschkirien, dem Gebiet des Kaspischen Meeres und nach Persien er studierte und auszugsweise seinem Reisejournal beifügt.

Die Reisejournale geben einen wichtigen Einblick in die Arbeitsmethodik der Wissenschaftler während der Expedition. Während der Zeit der Reise selbst werden im allgemeinen alle Beobachtungen einschließlich detaillierter Beschreibungen von Pflanzen und Tieren eingetragen, wobei jeweils Ort und Zeit genau bestimmt sind. Bei einem längeren Aufenthalt an irgendeinem Ort erfolgt dann die Ausarbeitung entsprechender Manuskripte, Rapporte u. s. w. Für botanische und zoologische Betrachtungen sind die Angaben von Fundorten und -zeiten außerordentlich wichtig. Diese Angaben liegen für die Stellersche Reise vor. Für den zweiten Naturforscher der Expedition, Johann Georg Gmelin, liegen solche Angaben nicht in diesem Maße vor. Auch wenn von diesem nahezu alle ausgearbeiteten Manuskripte erhalten geblieben sind, sind seine Originalreisejournale bisher nicht gefunden worden, sie liegen nur teilweise in der Handschrift eines Kopisten in der Form vor, in der Gmelin sie 1751/52 ohne Genehmigung der Akademie in seiner vierbändigen «Reise durch Sibirien» veröffentlicht hat. Für die erste Hälfte des 18. Jahrhunderts liegen vergleichbare Beschreibungen von Sibirien nur in den Reisejournalen von D.G. Messerschmidt vor. Sie stellen das Vorbild dar für die Arbeiten der 2. Kamčatkaexpedition. Müller, Gmelin und auch Steller studierten vor ihrer Abreise die Reisejournale Messerschmidts und fertigten sich Auszüge daraus an. Leider ist in der von E. Winter (1896–1982) angeregten, in den Jahren 1962 bis 1977 erschienenen fünfbändigen Ausgabe der Messerschmidtschen Reisejournale dermaßen gekürzt worden, daß sie deren Wert deutlich mindert.

Für Stellers Aufenthalt auf Kamčatka ist anzunehmen, daß er mindestens während seiner Reisen dort ein Journal führte. Zur Amerikareise habe ich bereits etwas gesagt. Eine Beschreibung liegt vor für seine Reise Ende 1740 bis Anfang 1741 nach Kap Lopatka an der Südspitze von Kamčatka. Diese Beschreibung liegt in einer bearbeiteten Form in der Handschrift eines Kopisten vor. Einige kleine Abschnitte in Stellers Handschrift liegen auch für den weiteren Aufenthalt auf Kamčatka vor, die jedoch noch näher identifiziert werden müssen. Für die Rückreise Stellers liegen bisher noch keine Hinweise auf ein Reisejournal vor, obwohl es auch für die Rückreise üblich war, ein solches Journal zu führen.

Ich möchte noch einmal auf den Aufenthalt auf der Beringinsel zurückkommen, der vielleicht abenteuerlichsten und dramatischsten Phase der gesamten Expedition. Die Kenntnisse vom Schiffbruch des Schiffes «Sankt Peter, der Überwinterung auf der Insel und der Rückkehr der Überlebenden nach Kamčatka haben wir im wesentlichen aus zwei Quellen, dem in deutscher Sprache verfaßten Bericht des Leutnants S. Waxell (1701–1762) über die 2. Kamčatkaexpedition und der Beschreibung der Seereise Stellers. Ein Teil des Waxellschen Berichtes ist dem Aufenthalt auf der Beringinsel gewidmet. Seine Sicht ist die des Seeoffiziers, der nach dem Tode von Vitus Bering das Kommando übernahm. Auch wenn Waxell das Pflanzen- und Tierleben der Insel beschrieb, sind diese Beschreibungen die eines Laien. Der Schwerpunkt seiner Beschreibung liegt auf dem täglichen Überlebenskampf und den Bemühungen zum Bau eines neuen Schiffes zur Rückkehr nach Kamčatka. Der Bericht Waxells wurde publiziert in einer russischen und einer dänischen Übersetzung. Aus der letzteren ging eine englische und daraus eine deutsche Übersetzung hervor. Der ursprüngliche deutsche Text ist bis heute nicht in einer deutschen Ausgabe erschienen.

Die bereits genannte genannte Beschreibung der Seereise von Steller enthält als letzten Teil den Aufenthalt auf der Beringinsel und als Anhang eine physische Beschreibung der Beringinsel.

Obwohl dieses Reisejournal auf einer chronologischen Basis verfaßt ist, fehlen Angaben über eine Reihe von Zeitperioden. Kaum Angaben finden sich über die Reisen, die Steller auf der Insel unternommen hat. In der 'Physischen Beschreibung der Beringinsel' gibt Steller ein deatilliertes Bild von der Geographie der Insel, das Wetter, meteorologische Phänomene, von Erdbeben und der Tierwelt der Insel, ohne jedoch genaue Daten zu seinen Beobachtungen anzugeben.

Vor einiger Zeit habe ich einen Teil des Originaljournals von Steller gefunden. Dieser Teil umfaßt den Zeitraum von Ende Dezember 1741, bis August 1742, dem Monat der Rückkehr nach Kamčatka. Es fehlen die erste Periode auf der Beringinsel und der Monat Mai 1742. Die Eintragungen vom Winter bis zum April sind gekennzeichnet durch die Beschreibungen des täglichen Wetters, die Routine der Jagdexkursionen und Berichte darüber, wer zur Erkundung des Landes ausgeschickt wurde. Bis zu diesem Zeitpunkt hatte man noch keine völlige Gewissheit darüber, auf einer Insel zu sein, sondern vermutete immer noch, an einer abgeschiedenen Gegend von Kamčatka gestrandet zu sein. Erst die kreuz und quer über die Insel führenden Reisen Stellers brachten die Gewissheit, tatsächlich auf einer Insel zu sein. Die Beschreibung dieser Reisen, die Steller ab Ende Mai gemeinsam mit seinem Kosaken Foma Lepechin unternahm, enthalten eine Vielfalt von Informationen über die Geographie der Insel, Pflanzen, die er sammelte, sowie über Vögel, Fische und Säugetiere, die er beobachtete. Er gibt zwar keine genauen Beschreibungen dieser Tiere an, seine Anmerkungen enthalten jedoch zahlreiche Angaben über das Verhalten der Seesäugetiere und der Vögel. Für die beobachteten Pflanzen lassen sich die Orte auf der Insel erschließen, an denen er diese gefunden hat, für Geobotaniker wichtige Angaben, da in den Pflanzenverzeichnissen Stellers von der Beringinsel meist kein genauer Fundort angegeben ist. Eingeschlossen in diesem Journal sind Verzeichnisse von Insekten und kleinen Seetieren wie Krebsen, Muscheln, Schnecken usw. Eingestreut sind Nachrichten über die Völker der Korjaken, Tschuktschen und Itelmenen, die Steller nach den Aussagen seiner Gefährten notierte. Die Beobachtung und Beschreibung der berühmten Seekuh, deren Fleisch für das Überleben der Schiffbüchigen von entscheidender Bedeutung wurde, erfolgte erst in einer relativ späten Phase des Aufenthalts auf der Beringinsel. Dieser neuaufgefundene Teil des Stellerschen Reisejournals ist eine wichtige Ergänzung zu den bisher bekannten Teilen, in den denen vorwiegend das Leben der Schiffbrüchigen beschrieben wird.

Man kann sagen, daß heute, mit Ausnahme einiger Lücken, der größte Teil der Stellerschen Reisejournale von seiner Abreise bis zu seiner Rückkehr von Alaska aufgefunden worden sind. Diese zu publizieren ist ein zweiter, zeitaufwendiger Schritt, den wir begonnen haben.

In der von uns gemeinsam mit dem Archiv der Russischen Akademie der Wissenschaften begründeten Publikationsreihe «Quellen zur Geschichte Sibiriens und Alaskas aus russischen Archiven», die in einer deutschen und einer russischen Ausgabe erscheint, haben wir es uns zur Aufgabe gemacht, wichtige bisher unveröffentlichte Dokumente und Manuskripte zur 2. Kamčatkaexpedition kommentiert zu veröffentlichen. Die ersten vier bereits erschienenen Bände der deutschen Ausgabe enthalten Dokumente und Briefe zu Steller aus den Jahren 1739 und 1740 sowie Reisetagebücher und geographische Beschreibungen des Raums Irkutsk-Jakutsk-Ochotsk aus verschiedenen Jahren und die Dokumente zur Vorbereitung und aus der ersten Phase der Expedition aus den Jahren 1730 bis 1733. In Bearbeitung ist ein Band mit Dokumenten der ersten Jahreshälfte 1734.

In dieser dieser ersten Phase unserer Arbeiten konnten folgende Dinge dokumentiert werden:

- allgemeine Zielstellungen einschließlich geheimer Instruktionen des Senats an Vitus Bering und das Admiralitätskollegium

- Umfang und Inhalt der Instruktionen für die Wissenschaftler der Expedition

- logistische Vorbereitungen für die Expedition (Bereitstellung wissenschaftlicher Geräte und Bücher, von Materialien, Transportmitteln und Proviant, Aufbau von Postverbindungen usw.)

- finanzielle Transaktionen zur Vorbereitung und Durchführung der Expedition (Bereitstellung der Gelder für den Transport, Bezahlung der Expeditionsmaterialien, Soldzahlungen usw.)

- Auswahl der Teilnehmer der Expedition (Professoren, Adjunkten, Geodäten, Maler, Übersetzer usw.)

- Rekrutierung von Schülern/Studenten für die Expedition zur Heranbildung des wissenschaftlichen Nachwuchses einschließlich ihrer Vorbereitung in Sankt Petersburg und ihrer Unterrichtung während der Expedition

- Arbeitsmethodik der Wissenschaftler während der Expedition

- Sammeln von Naturalien, ethnologischen Objekten usw. durch die Expeditionsteilnehmer

- Dokumentationspflichten der Teilnehmer der Expedition

- Arbeitsweise der russischen Administration in Sibirien auf mittlerer und unterer Ebene

- Zusammenarbeit und Abstimmung der Arbeit der Wissenschaftler untereinander und mit der Marinegruppe

Bei Einbeziehung der Dokumente der Marinegruppe ergeben sich Einblicke in

- den Umgang mit den indigenen Völkern Sibiriens (Kolonialpolitik) einschließlich ihrer Missionierung

- die auswärtige Politik Rußlands (Kontaktaufnahme zu China, Japan und Vertretern europäischer Mächte in Amerika)

und

- in die Wechselwirkungen zwischen Wissenschaft und Politik (Militärpolitik) für das Russische Reich.



In einer zweiten Phase unserer Arbeiten ist vorgesehen, einige Hauptwerke der Expedition zu bearbeiten und zu veröffentlichen.

Dazu sollen gehören:



a) die «Flora Irkutiensis» von Steller

Diese Flora ist das 1739 entstandene botanische Hauptwerk. Sie enthält Beschreibungen von etwa 1150 Pflanzen der Irkutsker Gegend, des Bajkal- und des Transbajkalgebiets. Zahlreiche Pflanzenarten und einige Gattungen werden von Steller erstmals beschrieben.

Neben den eigentlichen Pflanzenbeschreibungen enthält die «Flora Irkutiensis» zahlreiche Angaben über geographische und geologische Besonderheiten der Bajkal- und Transbajkalgegend, über die wirtschaftliche Nutzung der Pflanzen einschließlich des Handels und ihrer Verwendung in der Volksmedizin der sibirischen Russen und der indigenen Völker.

b) das «Reisejournal von Sankt Petersburg nach Enisejsk» von Steller

Zu diesem Reisejournal habe ich bereits vorhin einiges ausgeführt.



c) «Reisejournale und geographische Beschreibungen des Gebiets Krasnojarsk-Enisejsk-Irkutsk» von Georg Wilhelm Steller, Johann Eberhard Fischer, Johann Georg Gmelin und anderen

Dieser Band soll einen Teil des Stellerschen Reisejournals und geographische Beschreibungen mehrerer Teilnehmer der Expedition aus verschiedenen Jahren aus Mittelsibirien enthalten.



d) «Ethnologische Schriften» von Gerhard Friedrich Müller

Als Zeitraum der Herausbildung der Ethnographie/Ethnologie als wissenschaftlicher Disziplin wurde bisher die zweite Hälfte des 18. Jahrhundert angesehen. Diese Ansicht wird revidiert werden müssen, wenn die Arbeiten von Gerhard Friedrich Müller zur Ethnologie während der 2. Kamčatkaexpedition veröffentlicht sind. Veranschaulicht werden kann dies am Beispiel der von Müller verfaßten Instruktionen zur Beschreibung der Völker Sibiriens. Dies vollzog sich in mehreren Stufen, beginnend mit der ersten Instruktion von 1732 über die endgültige Instruktion für die 2. Kamčatkaexpedition vom Juli 1733 bis zu der umfassenden Instruktion, die Müller 1740 für den Adjunkten Johann Eberhard Fischer verfaßte. Müller hatte bis zu diesem Zeitpunkt ein vollständiges Programm für die Völkerbeschreibung entwickelt, das bereits weitgehend heutigen Forschungskriterien entsprach und u. a. wichtige Fragen der Klassifizierung der Völker, der Kulturentwicklung, der Ethnogenese, der Anthropologie und der vergleichenden Linguistik einschloß. Seinen eigenen Kriterien entsprechend begann Müller im Jahr 1737, noch während des Aufenthalts bei der Expedition, eine umfangreiche «Beschreibung der Sibirischen Völker» zu verfassen. Er arbeitete über zwanzig Jahre, also noch lange nach Beendigung der Expedition, an dieser Arbeit, ohne sie endgültig abzuschließen. Die Beschreibungen schließen nahezu alle in Sibirien lebenden Völker ein, darunter auch kleine Gruppierungen, die bereits einige Jahre später ausstarben oder in andere Gruppen assimiliert worden sind, so daß Müllers Aussagen vielfach die einzigen zuverlässigen Nachrichten über diese kleinen Völkergruppen darstellen. Vorgesehen ist, in Zusammenarbei mit Dr. Aleksandr Chrictianovič Ėlert vom Institut für Geschichte der Russischen Akademie der Wissenschaften in Novosibirsk diese Arbeit und weitere Arbeiten Müllers sowie eine Reihe von Dokumenten bezüglich der ethnologischen Beschreibung der sibirischen Völker in zwei Teilbänden zu veröffentlichen.


РЕЗЮМЕ

В статье немецкого исследователя В. Хинтцше рассматривается дневник Г.В. Стеллера (1709–1746), найденный историком в архиве Академии Наук в Санкт-Петербурге. Собственно говоря, речь идет о нескольких фрагментах дневника: с декабря 1737 по январь 1738 гг., когда Стеллер находился в Енисейске; с февраля по май 1739 г., когда Стеллер направлялся из Иркутска через Якутск и Охотск на Камчатку и Аляску; и с конца 1740 по начало 1741 гг., когда натуралист возвращался с Аляски



Кононенко А.А. /Тюменский нефтегазовый университет/
ПАРТИЯ СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ

КАК ОБЪЕКТ НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ В ГЕРМАНИИ


Как ни парадоксально это звучит, но наиболее интересные – в смысле оригинальности и нетрадиционности взгляда – исследования истории России, с древнейших времен, создавали иностранцы. Почему? Быть может, дело в суровой непредвзятости западного рационализма, с его критическим анализом русской жизни или, по крайней мере, искренним желанием «понять Россию умом».

Немецкая историческая наука издавна проявляет интерес к восточноевропейской истории. Стоит лишь напомнить имена И.Г. Байера, А.Л. Шлецера, Г.Ф. Миллера, Д. Шумахера которые еще в начале XVIII в. заложили основы для действительно научного изучения истории России. В XX в интерес германских исследователей к русской истории нашел свое отражение в многочисленных публикациях38, среди которых важное место занимает тема российской многопартийности, и в частности истории партии социалистов-революционеров39.

Начало изучению истории партии эсеров в немецкой исторической науке было положено диссертацией Х. Римши (H. Rimshа) «Русская гражданская война и русская эмиграция в 1917–1921 гг.»40. Используя материалы газет «Дело Народа», «Воля народа», «Общее дело», «Воля России», «Голос России» автор исследовал различные партийные группировки, ориентировавшиеся в разное время на Германию и Францию, Англию и Америку, Чехословакию и Польшу. По его мнению, русская эмиграция после гражданской войны представляла «чудовищно пеструю картину».

Римша писал о партийных разногласиях в эмигрантских кругах. Они были слишком велики, «каждая партия с большим пылом говорила о банкротстве и разложении другой»41. С определенной долей сожаления автор констатировал отсутствие у русской политической эмиграции вождя, который мог бы объединить все эти разрозненные политические группировки в борьбе с советской властью. В последствии автор дал «убийственную картину разложения русской политической эмиграции» и был вынужден признать «грандиозность и величие» строительства социализма в России42.

После длительного перерыва интерес немецких историков к ПСР стал возрождаться в 1970 гг. Во многом он был связан с именем М. Хильдермайера (М. Hildermeier). Совершенно очевидно, что социалисты-революционеры интересовали М.Хильдермайера и других специалистов по восточноевропейской истории (среди них мы находим самых авторитетных исследователей – Х. Альтрихтера (H. Altrichter), Д. Гейера (D. Geyer), Д. Бейрау (D. Beyrau), К.Д. Гротузена (K.D. Grothusen), Б. Бонвеча (B. Bonwetsch)), прежде всего, как наиболее значимый политический противник большевизма, коммунизма, тоталитаризма. Причем, явная фальсификация истории эсеров в СССР обеспечивала немецким ученым бесспорное преимущество перед советскими коллегами, хотя первые достаточно часто привносили в свои работы об эсерах элементы апологетики и идеализации.

Сомневаюсь, так ли уж прав М. Хильдермайер, когда пишет, что эсеровская партия больше других годилась на роль силы, которая могла бы в 1917 г. вывести страну из кризиса при сохранении демократии43. На мой взгляд, его суждения по этому вопросу спорны. Ни эсеры, ни меньшевики не могли спасти Россию от катастрофы при сохранении демократии. Это могло быть по силам либо генералитету во главе с Л.Г. Корниловым, либо большевикам во главе с В.И. Лениным. Но и те, и другие имели свое, весьма специфическое представление о демократии.

Источниковая база немецких историков 1970–1980 гг. в основном была представлена документами из богатейших коллекций архива ПСР в Международном институте социальной истории в Амстердаме (Нидерланды), архивного собрания документов по революционно-освободительному движению Гуверовского института войны, революции и мира при Стэндфордском университете (США), и Бахметьевского архива в Нью-Йорке. В совокупности источниковая база немецкой историографии ПСР представляла брошюры, листовки, газеты, журналы, протоколы съездов ПСР, протоколы съездов Советов и других общественных организаций, мемуары и внутрипартийные документы: финансовые отчеты, служебная переписка и т.д. Германские исследователи активно привлекали русскую периодику первой четверти XX в., которая храниться в европейских и американских библиотеках, а также работы советских историков разных лет. Лишь с начала 1990 гг. немецкие историки получили возможность работать в некоторых российских архивах, в т.ч. ГАРФ и РГАСПИ.

В германской историографии сложились определенные традиции изучения истории Партии социалистов-революционеров, особенно периода ее борьбы с самодержавием. Проанализированы программные цели партии, средства и методы воплощения их в жизнь, установлена численность организаций, их социальный состав44. Работ по истории ПСР периода после российской революции 1917–1922 гг. создавалось гораздо меньше. Видимо интерес к покинувшей авансцену истории партии эсеров находился в плену традиционных западных представлений об элементарном их разгроме большевиками.

Немецкие историки пришли к выводу, что объединение различных народнических групп в партию эсеров произошло после слияния двух направлений революционного движения, – старого народнического, представленного вернувшимися со ссылки Е.К. Брешко-Брешковской, М.Р. Гоцем, М.И. Натансоном и студенческой молодежи – Г.А. Гершуни и В.М. Чернова. Их ближайшей целью было скорейшее достижение политической свободы конституционным путем, в перспективе они мечтали о смене политического и социального режима. Эсеры унаследовали от народников симпатии к крестьянству и приверженность к террору. В то же время, по мнению М. Хильдермайера, эсеры осознавали, что свою поддержку им легче найти в городской среде, среди пролетариата. В этом, безусловно, проявилось влияние марксистской концепции45. Немецкий историк пришел к выводу, что эсеры в отличие от предшествующего поколения народников уже не делали ставку исключительно на крестьянство и не рассматривали терроризм как единственное средство борьбы.

Hildermeier пишет, что программа эсеров содержала немало утопического, многие аспекты оставались в тени – например, что будет с промышленностью? Однако им признается, что программа отвечала чаянием крестьянства, и этим объяснялась широкая популярность эсеров в деревне. По мнению немецкого историка, возникновение Партии социалистов-революционеров тесно связано с «рациональным оптимизмом» П.Л. Лаврова, который пропагандировал знания как мотивацию сил социального развития, и Н.К. Михайловского, чья пессимистическая концепция развития капитализма в России показывала дифференциацию в обществе и разрушала наивную простоту русского человека46.

Росту сторонников «народнического» социализма также способствовало распространение «научного» социализма, или как пишет немецкий историк, «постмарксизма» в России. Его последователи, отрицали какую либо значимость интеллигенции и крестьянства в социалистическом переустройстве общества, поэтому народники поставили себе задачей создать объединенный фронт для свержения всем ненавистной автократии и капитализма. Как полагает Хильдермайер, они ввели специальный термин «трудовой народ», что бы конкретизировать свою социальную базу.

Оценивая особенности ПСР в первые годы ее существования, немецкие историки выявили одну из главных, партия эсеров представляла собой объединение различных мнений и направлений. С одной стороны, это было ее достоинство – признак внутренней партийной демократичности; с другой ее слабость: ПСР напоминала скорее неоформленное движение, чем организованную партию47.

В германской историографии нашли свое освещение ряд вопросов, интерес к которым в российской исторической науке был незначительным. Среди них следует назвать: национальный, рабочий, проблемы участия эсеров в антивоенном движении. В целом ряде исследований Хильдермайера, задуманных как широкое историко-социологическое полотно, большое внимание уделено теоретическим вопросам соотношений «аграрного социализма» и «модернизации»48.

Основанные, на богатейших фондах архива ЦК ПСР, личных фондах ряда участников революции в России в 1905–1917 гг., труды Хильдермайера вызвали к себе неподдельный интерес как со стороны западной, так и российской научной общественности. Главная идея исследований Хильдермайера состоит в том, что «единственными и настоящими противниками социал-демократии» были не кадеты и октябристы, а социалисты-революционеры. Свой вывод автор аргументировал численностью партии эсеров в 1905–1907 гг. от 42 до 45 тыс. членов, против 40 тыс. у большевиков и стольких же у меньшевиков49. И более того, значительной победой эсеров над социал-демократами на выборах II Государственной Думы по рабочей курии в Санкт-Петербурге.

Хильдермайер подсчитал, что на наиболее крупных заводах и фабриках русской столицы, пролетарии подали больше голосов за социалистов-революционеров, а на мелких предприятиях, с количеством работников менее 100 чел, за большевиков. «Этот выбор подтверждал, что ПСР действительно имела глубокие корни в рабочем классе, а социал-демократы предварительно полагавшие, что петербургский пролетариат на их стороне, были вынуждены признать свою погрешность»50.

Хильдермайер показал, что и позднее, в 1917 г. социалисты-революционеры продолжали быть наиболее значимыми и опасными оппонентами большевиков. Он объяснил это тем, что в 1917 г. партии правее кадетов как политически самостоятельная величина сошли со сцены вслед за царизмом. От партии октябристов остался лишь ее лидер А.И. Гучков, быстро «сообразивший», что быть военным министром революционной России более обременительно, чем критиковать царских генералов. Кадеты, безнадежно отставшие от хода революции, на деле представляли не программу мер по спасению страны, а всего лишь идею длительной эволюции России на парламентской основе. Страна должна была сделать выбор между пролетарским социализмом и общенародным (подразумевающим рабочий класс, трудовое крестьянство и демократическую интеллигенцию).

В 1980 гг., под влиянием англо-американских подходов к изучению политических партий в немецкой историографии наметился поворот в освещении деятельности эсеров не только с точки зрения политической истории и лишь на основании изучения документов центральных партийных структур, но и с точки зрения локальной истории, в ракурсе истории повседневности. Пожалуй, наиболее четко в германской историографии этот подход был реализован в монографии Л. Хэфнера (L.Haefner) «Партия левых социалистов-революционеров в русской революции 1917–1918 гг.» (Die Partei der Linken Sozial-revolutionare in der Russichen Revolution von 1917/1918.), опубликованной в 1994 г.

До 1994 г. история ПЛСР рассматривалась лишь в контексте общих советологических исследований, а специальные работы отсутствовали. Зарубежные, в первую очередь англоязычные и переводные авторы, как правило, в своих оценках были близки к основным выводам советской историографии партии левых эсеров. Обращения автора к этой тематики во многом связано с поиском возможных альтернатив однопартийной тоталитарной диктатуре, установившейся летом 1918 г. в России.

Происхождение ПЛСР Хэфнер связывает с различной оценкой эсерами характера Первой мировой войны. После свержения самодержавия антивоенная пропаганда левого крыла ПСР резко усиливается. Причинами роста влияния левых эсеров L.Haefner считает политические кризисы 1917 г., неудачи Временного правительства, корниловщину, развернувшееся в стране мощное крестьянское движение против помещиков, причем умеренные социалисты остались в стороне, а левые группы в социалистических партиях стали усиливаться, пытаясь возглавить его. Левые развернули критику руководства ПСР, открыто выражали свои взгляды на страницах печати, на различном уровне партийных и крестьянских съездах. Автор указал, что отсутствие жесткой централистской структуры в эсеровской партии, позволяло им это делать успешно51.

Историк пришел к мнению, что в левые группы объединились преимущественно эсеры, не имевшие большого стажа партийной деятельности, радикально настроенное студенчество, рабочие, средняя и мелкая интеллигенция. Нерешительность власти в проведении реформ, и усиливавшиеся в связи с этим недовольство народа в условиях продолжавшейся войны, сделали политику Временного правительства непопулярной в глазах значительной части рабочих, солдат и крестьян. Он отметил: «между тем слева от Чернова все громче и мощнее звучали голоса членов фракции левых эсеров, почти превратившихся в самостоятельную партию и твердо отвергавших всякую коалицию с буржуазией»52.

Хэфнер пишет, что в начале августа 1917 г. на VII партийном совете ПСР 40 % делегатов причисляли себя к левому крылу53. Историк установил, что со второй недели сентября 1917 г. левые эсеры взяли под свой контроль эсеровскую организацию Петрограда, начали компанию за созыв Всероссийского съезда Советов, развернув агитацию за создание однородного социалистического правительства.

В оценке позиций левых эсеров накануне и в период проведения II Всероссийского съезда Советов мнение Хэфнера совпадает с выводами американского историка А. Рабиновича о левоцентристском, а не о леворадикальном, как утверждает Ю.Г. Фельштинский, их характере. Выступая против Временного правительства, левые эсеры в то же время были против установления в России диктатуры пролетариата. В частности это проявилось в их стремлении создать однородную социалистическую власть по решению Всероссийского съезда Советов, а не до него. Тактика большевиков по захвату власти до II Всероссийского съезда казалась левым эсерам опасной и нецелесообразной, потому, что могла произвести впечатление политической авантюры, борьбы не за власть Советов, а за установление власти конкретной политической партии. Как отмечает Хэфнер, левые эсеры, получив приглашение войти в правительство, отказались, полагая, что смогут выступить в роли посредников между большевиками и их противниками в интересах формирования социалистического правительства на более широкой основе54.

Коалицией с большевиками, левые эсеры, по мнению немецкого историка, стремились упрочить свои позиции, весьма шаткие в условиях нарастающего противоборства политических сил, предотвратить гражданскую войну, нейтрализовать наиболее одиозные планы большевиков, реализовать в опоре на мировую революцию свою платформу. Л. Хэфнер пишет: «левые эсеры, находясь в советском правительстве, стремились сохранить свою самостоятельность, чтобы не дискредитировать себя в глазах более умеренных социалистов»55. Если в аграрном вопросе ПЛСР, по мнению исследователя, продемонстрировала чутье опытного политического игрока в улавливании желаний большинства сельского населения, этого нельзя сказать об их позиции по вопросу о мире. Настаивая на продолжении «революционной» войны, «левые эсеры с поразительным упорством игнорировали усталость крестьянства от войны»56.

С чисто немецкой дотошностью и скрупулезностью Хэфнер рассматривает такие вопросы как численность организаций ПЛСР, тиражи левоэсеровских газет, состав редакций, зарплата сотрудников, стоимость одного номера газеты. Анализ этих материалов дается по всем регионам. По сравнению с советскими исследователями выделявшими лишь четыре проблемы истории ПЛСР: блок с большевиками, аграрную, отношению к Брестскому миру, и наконец «июльский путч», шагом вперед является изучение немецким историком таких вопросов как: генезис левого крыла ПСР во время Первой мировой войны, образовательный уровень членов ПЛСР, их социальное положение, возраст, отношение партии к профсоюзам и студенчеству, молодежное и женское левоэсеровское движение.

Исследователь уточнил бюджет ПЛСР. Так, например, в ноябре 1917 г. он составлял 6 630 руб., из них 5268 руб. поступили в качестве пожертвований, 1 262 руб. – выручка от продажи газет. По подсчетам L. Haefnera, в апреле 1918 г. в партии левых эсеров состояло 62 тыс. чл., а на момент проведения III съезда ПЛСР (июль 1918г.) – 100 тыс. чел.57.

Анализируя разные стороны левоэсеровских теоретических воззрений, исследователь остановился и особо выделил такие как: децентрализация государственных институтов, стремление следовать брошенному когда-то Лениным лозунгу: «Социализм – это живое творчество масс», увлечение повстанчеством и партизанщиной, вместо создания регулярной армии, отрицание введения смертной казни по суду, своеобразное понимание принципа федерализма. Левые эсеры, как удалось показать немецкому историку, считали основными движущими силами мировой революции крестьянские массы стран Востока, в отличие от большевиков, сделавших ставку на пролетариат России и Европы. По их мнению, революционные крестьяне России, – это глобальная геополитическая категория, способная изменить жизнь на планете. На основании теоретических работ В.Е.Т рутовского Хэфнер сделал вывод, что левые эсеры вопреки ортодоксальному марксизму считали, что революция начнется не в высокоразвитых странах Запада, с их слаборазвитым социалистическим движением, а благодаря аграрно-революционному и национально-освободительному движению во всем мире58.

Проанализировав ряд теоретических документов ПЛСР, отчеты комитетов и организаций о социальном составе партии, исследователь сделал и другой вывод: ПЛСР, – это обыкновенные средние русские мужики, перепуганные за свое добро, руководимые «лихими» левыми ребятами, у которых кроме страсти к сокрушению и легкости в мыслях ничего нет. «Крестьянину, который не видит дальше околицы своего села, эти интеллигенты-радикалы предлагают мировую революцию, но именно они же защищают их от большевистских продотрядов и комбедов»59.

Весной 1918 г., когда началось разочарование народом итогами большевистской революции, по мнению Хэфнерa ЦК РКП/б/ почувствовал угрозу перехода власти в руки «мелкобуржуазной» ПЛСР. Историк утверждает, что не отношение к Брестскому миру, не введение продовольственной диктатуры, которую левые эсеры поддержали, полагая, что она будет осуществляться через крестьянские Советы, а именно угроза потери власти большевиками в условиях гражданской войны привела к конфликту 6 июля 1918 г. Хэфнер согласился с мнением Ю.Г. Фельштинского, что «мятежа» в полном смысле не было, т.к. у «мятежников», отсутствовали какой либо план, или система действий. «Арест фракции левых эсеров на V Всероссийском съезде Советов и попытка ее вызволения была выдана за мятеж». За один день левые эсеры были разгромлены в Москве, и по мнению немецкого историка «руководство ПЛСР не рассчитывало, очевидно, как жестоко и решительно большевики подавят выступление левых эсеров, хотя они знали, что РКП(б) готова решать проблемы насильственным путем»60. По мере развития революции, указывает Хэфнер, большевики все более становились прагматиками, а левые эсеры так и остались романтиками революции. Их трагизм состоял в том, левоэсеровская альтернатива не дала, и не могла, очевидно, дать в той ситуации мгновенных результатов, которых ожидали. Чрезвычайные меры большевиков получили больше шансов. Однако, по мнению Haefnera, было бы неверным обвинять только одну из противоборствующих сторон. И большевики, и левые эсеры стремились к конфликту, но оказались не в состоянии разглядеть историческую перспективу, увидеть за однопартийной диктатурой, диктатуру одного человека похоронившего и тех и других. «Без понимания загадочной славянской души» – делает вывод автор, любая работа о российской революции будет отчасти ущербной61.

В целом германской историографии ПСР удалось представить собственную концепцию истории, как Партии социалистов-революционеров, так и Партии левых социалистов – революционеров – интернационалистов. В многочисленных публикациях нашли свой анализ причины возникновения партий, даны оценки программе эсеров, ее аграрным, национальным, рабочим аспектам. В общих своих чертах, программа ПСР характеризуется немецкими историками, как синтез идей русского народничества и западноевропейского аграрного реформизма. Отмечается также, что эсерам не удалось оказать серьезного влияния на крестьянство, хотя лозунги партии, особенно в период российской революции 1917–1922 гг. были, несомненно, привлекательными.

Основная причина поражения ПЛСР, как и ПСР, по мнению немецких историков, заключается в неадекватном восприятии эсерами реалий политической борьбы, крайней неорганизованности социалистов – революционеров, перманентных внутрипартийных расколов и кризисов, отсутствием широкой социальной базы, большевистскими и белогвардейскими репрессиями.

Гораздо меньше работ, специально посвященных истории партии эсеров в период гражданской войны. Ограничен интерес исследователей к истории народных социалистов, эсерам-максималистам, многие из которых в 1920 гг. эмигрировали в Берлин. Не лучше обстоит дело и с изучением карательной политики Советского государства по отношению к эсерам, хотя положение здесь отчасти «спасает» знакомство немецкой научной общественности с американской историографией ПСР, представленной трудами O. Радкей (О. Radkey), В.Н. Бровкина (V.N. Brovkina) и др.62.

В свете изменения взаимоотношений, между западным миром и Россией, окончанием периода «холодной войны», расширением источниковой базы западных историков, более плотных контактов с российскими коллегами, немецкая историография Партии социалистов-революционеров сделала значительный шаг в преодолении сложившихся еще с периода первой российской эмиграции стереотипов. Вышел из печати ряд блестящих монографий, посвященных ПСР и партии левых эсеров. Вместе с тем, в работах германских историков наблюдается и усложнение проблематики исследований. Все чаще Партия социалистов-революционеров интерпретируется с позиции не только политической, но и социальной истории. Более того, современную немецкую историографию отличает тенденция рассматривать историю ПСР в качестве объекта истории культуры России – в самом широком смысле слова.


ZUSAMMENFASSUNG

Im Artikel vom Doktor Kanonenko wird die kritishe Analyse der modernen deutschen Historiker zum Problem der sozial-revolutionären Bewegung in Russland Anfang des XX. Jahrhunderts durchgeführt und zwar, hier werden die Abhandlungen von M.H. Hildermeier und seiner Schule, von D. Geyer, H. Rüβ analysiert.



Черкасов А.А. /Сочинский университет туризма и курортного дела/
ЗАЛОЖНИЧЕСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ ИСТОРИЯ, ФОРМЫ ПРОЯВЛЕНИЯ
В истории России ХХ в. имеется немало трагических, малоизученных страниц, одна из которых – введение большевиками института заложничества на Кубани и Черноморье в начале 1920 гг. Необходимо сразу пояснить, что Кубань и Черноморье не являлись первыми территориями, где было применено заложничество в России, т.к. с лета 1918 г. до весны 1920 г. на этих территориях находились различные антибольшевистские силы, например, Вооруженные силы Юга России, Комитет освобождения Черноморской губернии, полуавтономная от белогвардейцев Кубанская рада. В результате на территорию будущего Краснодарского края большевики пришли уже с испытанным и многократно проверенным, начиная с 1918 г., институтом заложничества.

Так уж случилось, что заложничество, экстремизм и терроризм сегодня стали повседневностью российской жизни. Мы, россияне, одинаково болезненно переживали взятие чеченскими сепаратистами заложников в «Норд-Осте», Буденовске, Первомайском и многих других местах, испытывая эмоциональное потрясение вместе с жертвами этих захватов. Мы воспринимаем заложничество как аморальный, трусливый поступок вооруженных людей против тех, кто потенциально слабее, т.е. против мирного населения. Заложничество практически всегда на протяжении ХХ в. и начинающегося ХХI в. проводилось по одной схеме, направленной от террориста к мирному жителю. Захват заложников из числа военных или ответственных работников был весьма редким явлением.

Институт заложничества в России был официально введен сразу после Октябрьской революции 1917 г. Введение его было связано с объективной слабостью большевиков, не имевших ни значительной поддержки населения, ни реальной жизнеспособной экономической программы, ни грамотных специалистов для проведения внутренней и внешней политики. Так, для выздоровления российской экономики В.И. Ленин предлагал в 1917 г. «опубликовать военные расходы или арестовать и заставить раскошелиться 100 самых крупных капиталистов России». Таким образом, удержать власть в своих руках большевикам было чрезвычайно трудно, и они централизовали карательную политику, одним из средств которой стал институт заложничества.

Взятие заложников в период Гражданской войны – это, прежде всего, психологическая мера воздействия, направленная на принуждение любого повстанчества к прекращению боевой деятельности в данном регионе. В качестве заложников, как правило, используются наиболее авторитетные представители местности, а также члены семей повстанцев. В случае невыполнения предъявленных условий повстанцами (как правило, требовалась добровольная явка или прекращение сопротивления), заложники подлежали расстрелу и набирались новые. Взятие заложников – это психологический стресс, нарушающий психику не только жертвы, но и того лица, который осуществил акцию. Стресс еще более усугублялся для последнего, если приходилось осуществлять расстрел заложника. Впервые преодолеть этот барьер солдату карательных войск было крайне тяжело, но в последующем он становился одним из наиболее верных бойцов советской власти. Надо отметить, что аналогично доказывали верность Третьему рейху бойцы антипартизанских частей «Русской освободительной армии» (РОА), условно находящиеся под командованием генерала Власова.

Однако наиболее сильный стресс переживали жертвы заложничества, как пишет в своей книге Л. Китаев-Смык «Психология чеченской войны»: «Став заложниками, люди меняются. Сначала почти у всех возникает шок и расщепление представления о том, что же случилось. Быть этого не может! Захвата, убийств, унижения и беспомощности. Страшно, беспросветно. Все это не со мной! Как в кино. Но это я и близкие люди оказались в кошмаре случившегося. Важный момент: здесь главное – не потеряться. Растерянности, конечно, не избежать, но нельзя потерять разума.

В этот момент у некоторых ставших заложниками как бы срывается с предохранителя пружина протеста против совершаемого насилия, взрывается тяга к спасению. Такой человек кидается бежать, даже когда это бессмысленно, бросается на террориста, борется, выхватывает у него оружие. Безрассудно взбунтовавшегося заложника террористы убивают. Ведь и они, скорее всего, новички в такой ситуации. Их нервы давно перенапряжены подготовкой к захвату, страхом, сомнениями. Убивают безрассудного, даже если не хотели убийств и рассчитывали только попугать, пошантажировать захватом заложников.

После первого убийства все меняется. Преступность террористов возросла – они чувствуют себя обреченными и ожесточаются. И заложники, увидев реальную смерть – свою участь, подверглись сильнейшей психической травме. Ужас начинает рушить их психику…

Что победит (нередко в жестокой борьбе) и реализуется – «закон» или «беспредел»? Зависит это от душевной силы, интеллекта, жизненного опыта пленных-заложников. И еще от воздействий на них со стороны тюремщиков-захватчиков»

1   ...   30   31   32   33   34   35   36   37   ...   45


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница