Региональная национально-культурная Автономия российских немцев Тюменской области Представительство gtz



страница31/45
Дата22.04.2016
Размер7.66 Mb.
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   ...   45
Тунк-пох-вош, «городок Тунк-поха», седьмого сына верховного божества Нуми-Торума, изображавшегося в виде божественного всадника; он был ответственен за поддержание порядка в мире, выступая своеобразным цивилизующим божеством; именно ему приносились жертвоприношения рыбой. Топоним «Тунк-пох-вош» как раз и выступал наиболее ранним самоназванием городка на Самаровых горах в устье Иртыша, который может соотноситься с местом расположения святилища Обского Старика, уничтоженного Новицким, сподвижником Лещинского. Этот городок, по нашему мнению, упоминался и в западных картографических и географических источниках в латинском переводе как Obea cast[rum]. Рядом с ним всегда изображалась Золотая Баба, находившаяся чуть севернее, в Белогорье. В XV–первой половине XVI вв. Тунк-пох-вош выделялся среди прочих городков Югории разве только сакрально-культовой ролью. В административном, военно-политическом отношении он едва ли был более значим, чем Кары-поспат-вош, Эмдер-вош, Карта-вош, или Тапыр-вош.

Возвышение городка Тунк-пох-вош в ряду других таких же городков должно было произойти во второй половине XVI в., что связано с именем князца Самара. Имя это нельзя признать угорским, ибо оно имеет тюркскую, точнее татарскую этимологию: оно означает «мешок», «кожаную сумку»104. Возможно, подобный антропоним отразил свойственное этому району смешение угорских и татарских этносов и, как следствие, известную тюркизацию проживавших здесь остяков. Самар выдвинулся как военачальник (тат-ух), объединивший под своей властью весь район Низовьев Иртыша и примыкающей части Оби, по существу все Белогорье. Его верховенство признали правители 8 городков, ставших считаться «младшими князцами» (ай-урт), а сам Самар стал величаться как «большой князь» (ене-урт).

В соответствии с его возросшим статусом был перестроен и заново укреплен Тунк-пох-вош, ставший именоваться по-новому – Самар-вош, или «Самаров городок» русской традиции. Строительные работы были проведены как никогда масштабные: гора была снивелирована, заболоченные места были засыпаны землей; были прорыты рвы, насыпаны валы, возведены деревянные крепостные стены, сооружены укрепленные въездные врата, построены княжеская резиденция и дома приближенных, устроен подъем в гору.

Развалины Самарова городка спустя сто лет, в 1675 г., осматривал Милеску Спафарий105, посетивший Самаровский ям: «А Самаровский ям потому словет, что был остяцкий князь в том месте, именем Самары, также и городок выкопан на высоких горах и шанцы по се время видятся. А Самаровские горы зело высоки и круглы, будут кругом с верст 20, а дале не идут. И горы неплодны, и на них болота и озера есть, и камень мелкий, и лес непотребный»106. «Шанцами» здесь европейский автор назвал остатки деревянных фортификационных сооружений.

В первой половине XVIII в., в 1738–1739 гг., Самаров городок имел возможность осмотреть и в какой-то мере археологически обследовать Г.Ф. Миллер: «… там жил знатнейший князец над всеми по рекам Иртышу и Оби находящимися остяками. Сей князец назывался Самар. По нем именуется село Самаровский ям, понеже оное заведено на том же месте, где князец имел свое жилище. Сверх того был у сего князца для убежища в нужном случае еще небольшой городок, которого следы и теперь видны. Оной городок находился на высокой и крутой горе, которая от Самаровского яму вниз по реке Иртышу хотя и близко кажется, однако по дороге берегом конечно будет версты с две расстоянием. Я на оную гору с той стороны взошел с великим трудом, а с реки, также и с той стороны, которая лежит вниз реки, никоим образом взойти невозможно. Может статься, что с горной стороны долинами промеж прочих гор вход был несколько способнее … Понеже вершина была нарочито остра, то от оной несколько убавлено, и тою землею в округе осыпано, как еще и ныне видно. На сем ровном месте был городок … Внутри видны следы двух изб по двум ямам, над которыми те избы до половины в земле, и до половины сверх земли из досок были сделаны и землею осыпаны, как то в старину у остяков в обыкновении было …»107.

Эти натурные описания подтверждают грандиозность градостроительного проекта Самара: устройство искусственно выровненного пространства на самой высокой горе Югории, когда были перемещены значительные массы земли; возведение фортификационных и иных городских сооружений; связь верхнего города с посадами у подножия горы и пристанью; защита наиболее чтимых святилищ и др. Совсем не случайно городок был наречен именем Самара, закрепившемся одновременно в названии гор, мыса, протоки, а позднее в названии основанного русскими яма и села.

Очевидно, что Самар-вош к 1580 гг. стал главным центром всего междуречья Конды, Иртыша и Оби. К этому времени он возвышался не только сакрально-культовой ролью, но и административной, военно-политической и, как можно предположить, экономической.

Самые ранние сведения о Самаровом городке в русскоязычных источниках встречаются относительно поздно, в короткий период угорско-русского противостояния, и отражают, по сути, финальную стадию его существования.

В частности, наиболее подробные сведения о Самаре отыскиваются в «Краткой сибирской летописи», называемой еще «Кунгурской», по месту нахождения ее первоначального списка, или «Кунгурским летописцем»108. В этом источнике сообщается о походе Ермаковых казаков к устью Иртыша: «90, марта 5 день, послаша Ермак вниз по Иртышу реке в Демьянские и Казымские городки и волости пятидесятника Богдана Брязгу с пятьюдесятью человечи все Казымские волости пленить и привести к вере …». Указание года – «90»109 – является характерной формой для русской летописной и документальной традиции и требует дополнения – «7090», согласно летоисчислению от сотворения мира, принятому в Древней Руси. Этот год соответствовал 1582 г. от рождества Христова.

Вслед за этим летописец сообщал о выступлении казаков против остяцкого князя Нимньяна (в русской огласовке – Демьяна), правившего в достаточно большом городке, расположенном в устье реки Демьянки; о величине и укрепленности Нимньян-воша, или по-русски – Демьянского городка (современное с. Демьянское) свидетельствует хотя бы факт о концентрации в нем значительной военной силы – 2000 татарских, остяцких и вогульских воинов. Даже допуская возможное преувеличение летописца, опиравшегося на приблизительные визуальные оценки участников похода, приходится признать существенную мощь этого укрепления, которое казаки «приступом брали 3 дня, не могли одолеть высоты крепости …»110.

Затем летописец поведал о взятии других укрепленных городков – Циньял (современное с. Цингалы), Нарыма, Колпухова: «Прияше же ясак мая в 9 день, и поплыша вниз до Колпуховы волости, и сотника их и молбища шейтанского, и учиниша бой часа с три. И видеша убиенны и сдашася, и ясак даша доволна. И того числа поплыша до Колпухова городка, беруще ясак с боем и без бою»111. Название «Колпухов городок» может восприниматься как русификация остяцкого названия «Куль-пугол».

После казаки выступили против самого Самара, главного, или «большого» князя этой местности: «И мая в 20 день, доплыша до Самара княжца, и ту в сборе 8 княжцов ждуще побити силою. Богдан же с товарищи моляся Богу в день неделный, приплыша протокою под самой Самар и засташа многих остяков, на карауле спящих, твердо без опасения. Егда же на стоящих удариша из ружья и убиша княжца Самару с родом его. Прочии же в собрании в разбег разлучишася по своим жильям а жителей осталось малое число, и принесоша ясака поклоном и шертвоваша ту. Богдан же пожив неделю, и поставиша князя болшего Алачея болшим, яко богата суща и отпустиша со своими честию»112.

В этом фрагменте представляет интерес указание о резиденции Самара, довольно крупной, способной принять восемь князцов с их воинами; если у каждого из князцов было в подчинении 200-300 воинов, то общее число собравшихся в Самар-вош, включая дружину самого Самара, достигало 1800-2700 чел.; к тому же его поселение, имеющиеся жилища оказались вполне приемлемыми для остановки на постой русского казачьего отряда в пятьдесят человек на неделю. Центральный характер основанного Самаром городка проявился и в его выборе для последующего заключения мира, по-остяцки «шерть» («шертвоваша»), между Богданом Брязгой, предводителем русского воинства, и многочисленными местными князцами. Характерно, что и объявление преемником Самара, большим князем Алачея произошло именно здесь. Примечательно и отсутствие сведений о разрушении Самарова городка русскими.

По преданию, записанному в конце XIX в. Х.М. Лопаревым, Богдан Брязга взял укрепленный Самаров городок хитростью: он приказал наделать чучел, нарядить их в доспехи и поставить на судах в первых рядах; и так русские подошли к берегу; остяки обстреливали суда стрелами, но стрелы не поражали стоящих, приводя остяков в еще больший ужас; русские же отвечали стрельбой из огнестрельного оружия и даже пушек; в результате остяцкие воины разбежались, оставив без зашиты женщин и детей113.

Важным оказывается и указание о времени произошедших, драматичных событий: «20 мая», «день неделный», то есть – воскресенье 20 мая; такое сочетание месяца, числа и дня недели случается один раз в семь лет и вновь подтверждает дату – 1582 год.

После покорения Самарова городка казаки направились в Белогорье: «… и присташа на Белогорье; ту бо у них молбище болшее богыне древней, нага с сыном на стуле седящая, приемлюще дары от своих, и дающе ей статки во всяком промысле; а иже кто по обету не даст, мучит и томит; а кто принесет жалеючи к ней, тот пред нею пад умрет, имяще бо жрение и съезд великий. Егда же вниде им слухи приезд Богдана, велел спрятатися и всем бежати, и многое собрание кумирское спряташа и до сего дни»114. Здесь летописец еще раз подчеркивает принадлежность Самарова городка и главного святилища Югории, легендарной Золотой Бабы, одному и тому же району.

Как сложилась судьба Самарова городка в первые годы присоединения Сибири к России, остается во многом неясным. Сомнительно, чтобы его исключительно выгодное положение на путях вглубь Югории оставалось невостребованным новой русской администрацией Сибири. В одной из царских грамот 1586 г., представляющей собой наказ русским приставам, направленным для встречи польского посла, сообщалось об устройстве русских городов острожного типа на месте прежних татарских и угорских центров: «… а поделал государь городы в Сибирской земле в Старой Сибири (Искер – А.Е.) и в Новой Сибири (будущий Тобольск – А.Е.), на Тюменском городище (будущая Тюмень – А.Е.), и на Оби на усть Иртыша тут город те государевы люди поставили и сидят по тем городам и дань со всех тех земель емлют на государя…»115. Возможно, здесь под городком «на усть Иртыша» подразумевался Самаров городок; во всяком случае, едва ли составители грамоты знали об основании воеводой Иваном Мансуровым Обского городка в том же самом году, по сути небольшого острога, предназначенного для зимовки и вскоре разобранного, учитывая отсутствие царского разрешения на его строительство в отличие от устройства Тюмени и Тобольска и учитывая скорость распространения новостей в XVI в.

В царской грамоте 1587 г. предписывались ясачные обязанности завоеванных сибирских земель: «Ясаку положил государь на Сибирское царство: на Койду Большую (Большую Конду – А.Е.) и на Койду Малую (Малую Конду – А.Е.) и на Пелымское государство, и на Туру реку, и на Иртыш, и на Иргизское царство (Казахские степи – А.Е.), на Пегие калмыки (Пегая Орда – А.Е.), и на Обь-великую (Обскую губу – А.Е.), и на все городы Обские, на девяносто на четыре города»116. Подсчеты «городков» по более поздним «Чертежам Сибири», XVII в.117, позволяют утверждать, что в названное число определенно входил Самаров городок, призванный играть важную роль в сборе ясака во всей близлежащей округе. Однако в русских картографических и хорографических источниках конца XVI–XVII вв. Самаров городок упоминался редко. Он отсутствовал в «Большом чертеже всего Московского государства по все соседние государства», составленном Афанасием Мезенцевым в 1598 г.118, а равно в хорографическом, текстовом дополнении к нему, написанном по распоряжению Бориса Годунова около 1600 г.119. В последнем источнике в устье Иртыша назывался лишь «Обской-Большой [городок]»120.

В «Книге Большому Чертежу»121, составленной в разрядном приказе в 1627 г. о Самарове также нет упоминания; в несколько более позднем дополнении появляется Самаровский ям: «От Тобольска ж вниз по Иртышу реке мимо Демьянской Ям вниз до Самаровского Яму дощаником две недели, а от Яму до усть Иртыша пол дни»122. На «Чертеже Сибири», выполненном Милеску Спафарием в 1678 г. и приложенном к его «Дневнику путешествия в Китай», приведено название «Ям Самаров», иногда прочитываемое просто «Самаров»123. В самом же «Дневнике» говорится о Самаровском яме и сообщается о расстояниях до него и от него дальше на Север: «Да на правой стороне Иртыша – протока Самаровская, от юрт Тимошкиных – пол три версты. Да на левой стороне Иртыша – речка Холодилова, от юрта Тимошкина – три версты. Да на правой стороне Иртыша – речка Казенная, от речки Холодиловы – верста, а под тою речкою – Самаровский ям, с четверть версты … А против Самаровского яму – два острова … А от Самаровского яму по левой стороне, против яму, течет протока Казенная, а выйдет против Белогорских юрт, едучи к Березову. И от Самаровского яму до Березова доходят дощаником вниз по реке, сперва по Иртышу, а потом Обью, в шесть дней. А река Иртыш от Самаровского яма еще верст пятнадцать течет до Белогорской горы и там падет Иртыш в Обь реку»124. Этот фрагмент важен обозначением топографических особенностей положения Самарова, его пространственной соотнесенности с Белогорьем и устьем Иртыша, разумеется, с осознанием архаичности ориентации правой и левой сторон рек. На другом «Чертеже Сибири» из коллекции Л.С. Багрова примерно того же времени отмечен топоним «Самаров»125.

Приведенные данные заставляют признать в легендарной фигуре остяцкого князя Самара действительного объединителя земель Нижнего Прииртышья и основателя их подлинного центра, получившего название по его имени – Самар-вош, или Самаров городок. По всей вероятности, это произошло в 1570 гг., когда Самар-вош возвысился как резиденция большого князя (ене-урт), военно-политический, экономический, а также наиболее авторитетный во всей Югории сакрально-культовый центр. После захвата Самарова городка русскими и гибели князя Самара в 1582 г. его значение, очевидно, снизилось, уступив ведущую административную роль в устроении новой Сибири Березову и Сургуту.
ZUSAMMENFASSUNG

Im Artikel des Professors Jemanov wird die Vergleichanalyse von Phänomen der europäischen und nichteuropäischen Stadt durchgeführt und wird auch Terminologie, Inhalt und Sinngebung der die Stadt in verschiedenen Traditionen bezeichnende Termini analysiert. Der Autor zeigt, dass der Nordstadt viele Merkmale und Kriterien des europäischen Urbanismus nicht charakteristisch waren. Als bemerkenswertestes Beispiel werden Angaben über die Entstehung der Altstadt am Ort des heutigen Chanti-Mansijsk, dessen Gründer der ugorische Fürst Samar war, angeführt. Er spielte in der Geschichte der Nordregion auch eine ähnliche Rolle wie Romulus in Italien, Tessej in Athen, Tenotsch in Südamerika.



Попова О.А. /Тюменский университет/
ПОНЯТИЕ «ОТЕЧЕСТВО» В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛЕКСИКЕ УЛЬРИХА ФОН ГУТТЕНА

Одной из доминант гуттеновой политической доктрины представляется идея патриотизма. И её оценки оказываются столь же остро дискуссионными и порой взаимно исключающими, как и оценки империи.

Одни исследователи126 склонны воспринимать патриотические рассуждения Гуттена в контексте либерально-демократических ценностей, у истоков формулирования которых оказался немецкий гуманист, другие127, напротив, доходили до усматривания в сочинениях Гуттена крайне националистических, пангерманских убеждений, которым свойственно признание Германии высшей нацией, призванной господствовать в мире.

Понятие «отечества» было новым для Германии начала XVI в; оно получило широкое распространение и быстрое укоренение в немецком языке и сознании во многом благодаря Гуттену и его окружению. В сочинениях Гуттена оно передавалось термином «vatter landt» (vatterlannd, vater land)128 и являлось едва ли не центральным, уступая по частоте употребления разве что термину «Reich». Что же такое «vatter landt» гуттеновской лексики? Этот немецкий термин использовался как эквивалент латинского слова «patria» – «отчизна», ставшего весьма актуальным в гуманистической среде Италии ещё за полтора столетия до этого и в начале XVI в. уже испытавшего отторжение как показатель ограниченности ума и слабости воли.

У Гуттена же понятие «отечество» ещё сохраняло здоровый, полный позитивной энергии смысл. «Vatter landt» – это, прежде всего, земля отцов, доставшаяся в наследство от предков. Главными признаками отечества, как можно судить по гуттеновским сочинениям129, являлись единство вероисповедания, обычаев или норм поведения, или иначе – Бог и право. «Отечество» вообще постигается, по Гуттену, не разумом, но сердцем; связь, которая существует между гражданином и отечеством, определяется любовью и верностью: «…кому это не трогает сердце, у того нет любви к своему отечеству, тому не известны ни Бог, ни право»130.

Другим важным признаком отечества выступают этническое и языковое единство, также отчётливо фиксируемое Гуттеном131. В этом смысле отечеством обладал любой народ (alle volcker), любой страны (landen), и Гуттен говорил о французах (frantzoßen), преданно отстаивавших свою Францию (Frankreich)132, писал об итальянцах, жаждавших единства и свободы Италии (welschen Landen, Italien)133. Но, будучи немцем, он более всего страдал о судьбе своего немецкого отечества.

Этническая и языковая общность передавалась Гуттеном немецким термином «nation»134, производным от латинского слова «natio, nationis» – племя, род, народ. Этот термин также был достаточно новым для Германии того времени, но, вместе с тем, бесконечно далёким от его новоевропейского, националистического осмысления и, тем более, от позднейших, крайних нацистских и шовинистических интерпретаций. «Nation» гуттеновских размышлений располагает общей территорией (land), ещё точнее – родиной, т.е. землёй, где начали действовать героические первопредки; «nation» имеет общую историческую судьбу, которая особенно глубоко волновала Гуттена, заставляя его погружаться в анналы и хроники университетских библиотек Кёльна, Эрфурта, Франкфурта на Одере, Лейпцига, Ростока, Грайсвальда, в архивы старейшего в Германии бенедиктинского монастыря в Фульде. Неотъемлемым достоянием каждой «nation», дарованным Богом, являются свобода (freyheit), право (recht) самостоятельно определять свою судьбу135. Каждая «nation» создаёт своё государственное устройство, достаточное для отстаивания исконных свобод. Термин «nation» изначально нейтрален и прилагается в равной степени и к французам, и к итальянцам, и к др. народам.

По объёму признаков понятие «nation» в сочинениях Гуттена оказывается равновеликим понятию «vatter landt»; порой они выступают как синонимы. Однако для его речей, посланий, рассчитанных на устное публичное оглашение, свойственно порой одновременное использование и того, и другого понятий; причём это происходит тогда, когда Гуттен говорит о «немецком отечестве» (teütsch vatter landt) и «немецкой нации» (teütsch nation)136. «Сейчас я кричу отечеству немецкой нации на её языке»,- восклицал Гуттен137. Подобный приём вызван требованиями риторики, желанием пробудить активную реакцию аудитории резко повышенной экспрессией чувств, эмоций. Оратор стремился выделить «немецкое отечество» из множества других отечеств, «немецкую нацию» из множества других наций, в отличие от прочих впавшую в сонное, пассивное состояние, забывшую о былых доблестях и подлинных ценностях, каковыми являются свобода и право. В этом контексте требует иного понимания ряд характерных высказываний Гуттена: «Наше отечество немецкой нации достойно свободы более, чем все другие»138, именно «немецкая нация должна править и господствовать над всем миром»139 и т.п.

В отличие от других наций, обладавших территориальной и политической целостностью, teütsch nation была разобщена, разделена на множество земель, множество народов, отличавшихся языковыми особенностями, правовым укладом. Гуттен отмечал «вестфальское правосудие» (westvelischer gericht), «вестфальский порядок» (ordnung)140, выделял саксонцев как «как самый могущественный народ немецкой нации» (mächtigest volck teütscher nation)141. Именно поэтому «немецкая нация» оказывается ослабленной и беззащитной перед иностранцами (außländer), в особенности перед Римом, облагается многочисленными пошлинами, налогами, поборами, по существу, лишается свободы и самостоятельности142. Немцы изображаются Гуттеном как страдающие от римского диктата многократно больше, чем все другие христианские народы143. Даже широко пропагандировавшаяся борьба с Турцией, вторгнувшейся в австрийские земли, ему видится не способной привести к консолидации «немецкой нации», а выгодной исключительно для Рима, поскольку вела к ещё более интенсивному ограблению немцев144.

Гуттен апеллировал к национальной гордости немцев, весьма ущемлённой подобным положением: «где ваша сила и мужество, о котором слагают песни и сказания все нации и народы?» – вопрошал он145; «что подумают иностранцы о нашей власти, если мы не имеем власти признать тебя, императора, нашим верховным правителем, если нам запрещается иностранцами творить благо и пользу нашему отечеству?»146 – с ещё большей резкостью возмущался мыслитель (Пер наш – О.П.).

Вслед за этой, сознательно усиленной демонстрацией крайней униженности Германии, призванной вызвать негодование засильем иностранцев, прежде всего, римлян, Гуттен переходил к акцентированию великого прошлого немцев, первыми одержавшими победы над римлянами, сделавшими сам Рим столицей «империи немецкой нации». Как раз в этой связи появляются доведённые до формы лозунга фразы о необходимости господства немцев в мире. Они имели не проективный, но ретардивный смысл, поскольку обозначали восстановление былой мощи германцев. Сделанные наблюдения убеждают в безосновательности националистической интерпретации подобных гуттеновских высказываний, когда немецкий интеллектуал первой четверти XVI в. рассматривается как родоначальник идеологии сильной немецкой нации со всеми её расистскими и фюрерскими постулатами.

Вместе с тем, нельзя не признать, что именно Гуттену принадлежит приоритет в использовании понятия «teutschland» (teutsch land, teütsches land, tütsch land)147, т.е. «земля немцев», «немецкая страна». Гуманист не склонен был оперировать хорошо известным со времён Римской империи и приобретшим вторую жизнь в связи с ренессансным открытием тацитова сочинения о германцах термином «Germania», поскольку он отражал римский имперский взгляд на эту часть Северной Европы как римскую провинцию, как пограничную периферию римской имперской государственности. Гуттен предпочитал передавать казавшийся ему латинизированным термин «Germania» более адекватным немецким словосочетанием «teutsch land», впоследствии давшим современное понятие «Deutschland», т.е. Германия. Ещё не определившаяся нормативность, не устоявшаяся орфография понятия «Германия» проявляется во множественности вариантов его написания в гуттеновских сочинениях. Примечательно нередкое употребление его не в одно, а в два слова, причём во множественном числе «teütschen landen»148, т.е. «немецкие земли». И в этом, пожалуй, следует видеть не только орфографическую неустойчивость, но и отражение реальной для XVI в. разделённости Германии на множество земель, которые образовывали и светские королевства, княжества, герцогства, графства, церковные архиепископства, епископства, приоратства, и свободные, самоуправляющиеся города с подвластной им округой.

Определённое единство этим землям сообщали однотипная церковная организация и имперское политическое устройство. И здесь понятие «отечество» становится в гуттеновой политической лексике коррелятом понятия «империя». Возглавляет немецкое отечество император, представлявший его территориальную целостность, хотя и достаточно зыбкую. Император, как подчёркивал Гуттен, ставится править отечеством самим Господом Богом1. Кроме этого, в признании императора главой отечества немалую роль играет единое волеизъявление немцев149. Он сам – лучший из немцев, «имеет немецкое сердце»150, воспринимается «отцом отчизны» (vater des vaterlandß)151, «защитником родины» и «общей свободы» (beschirmer deß vaterlandß gemeiner freyheit)152 и даже – воплощением самого отечества153.

Однако чтобы Германия в полной мере стала единым политическим целым и заняла достойное её в христианском мире положение, требовалось, по убеждению Гуттена, объединение воли всех немцев. И здесь не избежать открытой войны, с оружием в руках154. Поэтому гуттеновы сочинения полны воззваний «отвоевать свободу отечества»155, «изгнать римлян, возвратить свободу»156, «восстановить право»157, «спасти отечество от порчи»158, «вновь вернуть немецкую нацию к свободе»159, «вновь обрести единство, усилить веру, улучшить церковь, принести тем самым великую, несравнимую пользу и благочестие не только нашему отечеству, но и всему христианству»13.

«Vatterlandt» в понимании немецкого гуманиста первой четверти XVI в. является не только пространственно-политической, религиозно-культурной общностью, но и важной этической категорией. Отечество выступает, словно бы, высшим родителем; здесь стоит ещё раз напомнить о гуттеновом восприятии правителя как «отца отечества»; поэтому взаимоотношения между отечеством (т.е. правителем) и гражданами приобретают патерналистско-патриотический характер: для гражданина естественными чувствами являются любовь к отечеству, желание служить ему, готовность пожертвовать за него своей жизнью, а со стороны отечества столь же естественным является попечение о гражданине, защита его жизни и собственности160. Высшими нравственными ценностями здесь выступают «свобода отечества» (freyheit des vatterlands), его «общее благо» (wol des vatterlands), «общая польза» (gemein nutz), «общая воля нашего отечества немецкой нации» (wolmeinung vnseres vatterlands teütscher Nation), «любовь к христианской истине» (lieb der christlichen warheit), «истинная вера» (rechte glauben), «подлинная духовность» (ware geistlichheit), «общее наследие» (alle erberkeit) и вообще «благополучие отечества» ( wolfart des vatterlands)161.

В целом, категория «vatterlandt» в гуттеновской политической теории оказалась отнюдь не столь простой. Однако анализ сочинений немецкого мыслителя не даёт оснований для её интерпретации ни в либеральном, ни в националистическом контекстах. Гуттеновскому пониманию этого термина был свойственен, скорее, немецкий традиционализм, с его обращением к германскому прошлому и игнорированием модных ренессансных веяний, идущих из Италии.


ZUSAMMENFASSUNG

Im Artikel von Olga Popova «Der Begriff «vatter landt» im politischen Wortschatz Ulrichs von Hutten» wird die Definition in der Bedeutung des Wortes «vatter landt» im Bewusstsein des deutschen Denkers des XVI. Jahrhunderts analysiert und Unterschiede zwischen den Begriffen «nation» und «vatter landt» herausgestellt. Diese Begriffe werden hier nicht nur als eine politische, religiose und kulturelle Erscheinung des gesellschaftlichen Lebens, sondern auch als eine der wichtigsten ethischen Kategorien behandelt.


1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   ...   45


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница